Глава 40.

      Вот и все.       Треск финишной ленты. Конфетти в волосах. Брызги шампанского. Её холодная рука в его ладони.       Почему люди придают такое невообразимое значение сексу?.. Почему он никогда не задумывался об этом раньше?.. Эти мысли были совершенно некстати. Драко легко сжал её хрупкую, узкую ладонь. Задумчиво провел большим пальцем по выступающим костяшкам. Скользнул вверх по гладкой коже предплечья. Что ждало их впереди? Одна ночь, две, несколько?.. Сейчас не хотелось думать ни о каком «впереди», будто его не было вовсе. Будет, не будет — не важно. А что важно? Что?.. Если у них есть только эта ночь — и ничего больше, что бы он хотел сказать ей, что мог бы сделать?       В приглушенном свете торшера он видел её, казалось насквозь. Все её страхи, сомнения, неуверенность, въевшуюся так глубоко под кожу. И сейчас, когда она сидела вот так — поджав под себя ноги, опустив голову, в тревожном ожидании его действий, — он понял. Обхватил за плечи, притянул к себе, нежно коснулся губ — и позволил им обоим утонуть в их первом настоящем поцелуе.       Не бойся.       Восхитительная тяжесть опустилась на его бедра. Одним движением она вся, вся целиком — оказалась в его руках; такая теплая, такая живая, такая желанная. Почему у него только две руки? Он хотел касаться её везде; зарываться в и без того спутанные волосы, срывая тихие вздохи с влажных, сладких губ; сжимать в руках узкую гибкую спину, почувствовать в ладони упругую мягкость её груди.       Ты можешь всё. Тебе — можно.       Будто услышав, она потянула край его футболки вверх — и он послушно поднял руки, позволяя ей избавить его от этой лишней детали. А потом проделал то же самое с ней — наслаждаясь тем, как её тело выгибается под его ладонями. Кожа к коже; так жарко, так невыносимо много — и недостаточно. Просто целовать её — недостаточно. Обнимать — недостаточно. И губы скользят вдоль её шеи, осыпают влажными поцелуями плечи, опускаются к груди. И она отзывается — на каждое его движение, платит той же монетой, и двигается, двигается, двигается, все глубже погружая его в сладкое, мерцающее марево…       Я так хочу тебя.       На них все еще слишком много одежды; но оторваться от неё, отстраниться, перестать хоть на миг — невозможно, немыслимо. И когда она делает это сама, из горла вырывается разочарованный стон — который обрывается сдавленным хрипом, когда её горячая ладонь ложится на его ноющий член. И все исчезает — все призраки мыслей и благих намерений. Хочется только сорвать к черту разделяющую их ткань белья, толкнуться бедрами сильнее, ощутить, как её пальцы оборачиваются вокруг его члена, сосредоточиться на ощущениях и…       Нет. Не так быстро.       «На диван», — тихо командует он, и она подчиняется. И все это слишком хорошо, чтобы думать об этом сейчас — ведь он знает: нет ничего более сладкого, ничего более дурманящего, чем её покорность, её мягкость, податливость…       Для него. Только для него.       Одним движением он стягивает с неё джинсы вместе с бельем — и останавливается. Одного вида её — обнаженной, растрепанной, раскрасневшейся — достаточно, чтобы он кончил вот так, даже не прикасаясь к себе. А Драко вовсе не хотел, чтобы все закончилось так скоро. Он должен еще так много сказать ей… нет, показать.       Ты такая красивая!..       Охрененно красивая. Потрясающая. Невероятная. Сейчас он видит её всю, целиком — длинную, гибкую шею, тонкие лучи ключиц, хрупкие плечи; округлые холмики груди с темно-розовыми сосками, ложбинку вдоль мягкого живота; длинные, бесконечно длинные ноги… Запрещая себе смотреть выше, он сосредотачивается на том, что прямо перед ним: на её маленьких ступнях, все еще обтянутых бело-розовой тканью носков. Это лишнее, чертовски лишнее сейчас; одежда ей вообще ни к чему. И он помнит, хорошо помнит эти ноги босыми. На холодном полу больницы. На диване в его гостиной. На его кухне. Этими босыми ногами она прошла поперек его жизни — и перевернула её с ног на голову; и сейчас он благоговейно покрывает поцелуями каждый их дюйм. Каждый пальчик, каждый изгиб…       Я благодарен им за каждый шаг, что привел тебя — ко мне.       И ей нравится — нравится то, что он делает; он видит это ясно, наблюдая за ней из-под полуопущенных ресниц. Её сбивчивое дыхание, вздымающаяся грудь, руки, стыдливо — и в тоже время нескромно — скользящие по телу. Что, если бы она осмелилась позволить себе чуть больше?.. Если бы решилась опустить руку ниже… Он хотел бы посмотреть. Хочет прямо сейчас, но просить не станет — не станет смущать.       — Давно мечтал это сделать, — шепчет он, медленно проводя языком вдоль изгиба её стопы.       — Чертов… извращенец… — сбивчиво выдыхает она в ответ и тихо смеется.       — Приятно познакомиться! — самоуверенная ухмылка расцветает на губах.       Будь собой. Пожалуйста, будь.       Он любуется ею. Проводит пальцами по гладкой коже, обхватывает ладонями тонкие лодыжки, ведет до бедра — и обратно, пробует на вкус — стараясь запомнить, впечатать в память все до самой последней мелочи. Жадно ловит каждый вздох, каждый сорвавшийся с губ стон. И стыдно радуется — тому, что эти стоны достаточно тихие, чтобы не потревожить спящего за стеной ребенка. И жаждет — большего. Обхватить крепче эти идеальные бедра, притянуть рывком к себе — и утонуть в ней, погрузиться полностью, до упора… Но остатки разума не позволяют вовсе потерять голову. Им нельзя... не так, не сегодня... И он делает то, что может: разводит её ноги шире, проводит языком по солоноватым, горячим губам, раздвигая их. По её телу проходит судорога, она дрожит — он чувствует это всем телом и ускоряет темп, одновременно прижимаясь ноющим пахом к диванным подушкам — никуда не годная замена, но в его состоянии достаточно и такой малости, чтобы…       — Стой, — вдруг шепчет она. Все равно что на полном ходу — в стену. — Погоди. Я хочу не так…       — Не в этот раз, — ему не хочется останавливаться. Хочется снова смотреть на неё — распаленную, теряющую контроль, задыхающуюся.       — Ты не?..       — Очень хочу, — шепчет он. Признаваться в собственной непредусмотрительности крайне неловко, но он не жалеет — излишняя предусмотрительность была бы во сто крат хуже. — Черт… я не могу без… А презервативы я не взял.       Она резко отстранилась и села — кажется, он только что все испортил.       — Проблема в безопасности или… беременности? — деловито спросила Гермиона. Совсем не так должна была говорить женщина, которую только что почти — Драко позволил себе немного польстить — довели до оргазма.       — Второе, — коротко ответил он, сгорая от стыда и неловкости. — Я не могу позволить себе рисковать.       — Мерлин, ты волшебник или нет?! — возмутилась она. — Есть же заклинание!..       Драко смутился окончательно.       — Есть. Но, знаешь, у меня не было возможности в нем попрактиковаться… — пробормотал он.       Она встала — и сердце камнем упало куда-то в желудок. Устроил, называется, незабываемый секс… это же надо было так облажаться!..       Но Гермиона, вопреки его ожиданиям, не ушла. Она наклонилась — приунывший было организм живо встрепенулся, оценив по достоинству её позу и многообещающий прогиб, — вытащила из-под груды сброшенной ими одежды свою волшебную палочку и в два счета наложила нужное заклинание.       — Теперь мы можем продолжить?       Черт, кто мог отказаться?!       У Драко и в мыслях такого святотатства не было. Собственно, у него и мыслей не было никаких — все до единой моментально испарились из его головы, стоило ей вернуться на диван — ровно в то же место и в ту же позу, в которой они вынужденно прервались.       Он стянул с себя джинсы вместе с бельем и носками, пнул их, не глядя, в сторону — и замер. Черт, ему не стоило так торопиться. Пожирая обнаженную, ждущую женщину перед собой жадным взглядом, Драко ясно отдавал себе отчет: долго он не продержится, даже если станет распевать в голове Марсельезу на французском. И все его благие намерения полетят в пропасть.       А потом он заметил, что она смотрит. Как она смотрит.       Обычно карие глаза казались почти черными, щеки залил самый великолепный из её румянцев. А потом её розовый язык медленным, мучительно тягучим движением скользнул по нижней губе.       Вот черт.       Он хотел бы ощутить, как эти влажные, упругие губы обхватывают его член. Как этот язык тем же движением обводит головку, задевая чувствительную уздечку. Хотел зарыться пальцами в волосы на её затылке и смотреть, как она открывает рот, и его член погружается в этот мягкий, влажный, тугой рот…       Напрасно он подумал об этом. Совершенно напрасно.       — Нравится, Грейнджер? — спросил он, лишь бы хоть на что-то отвлечься. И это тоже было ошибкой.       — Нравится... — прошептала она так, что крышу снесло окончательно и бесповоротно. — Очень нравится.       И он сделал ровно то, чего так хотел: обхватил её бедра, потянул на себя, опрокинул, впился горячечным поцелуем в губы — и, коленом разведя её ноги еще шире, одним движением вошел в неё.       Он пытался не торопиться — правда, пытался. Но остановиться и даже замедлиться было невозможно — не тогда, когда её ноги так плотно обвились вокруг его тела, когда ее руки цеплялись за его плечи, когда её бедра подавались навстречу с каждым толчком, позволяя ему входить все глубже и глубже.       Реальность померкла, отошла на второй, третий, черт-побери-кто-считает план бытия. Темная квартира, сопящий за стенкой ребенок, враждебный мир вокруг — все уплыло куда-то вдаль; ощущения сузились до одного бесконечного, исттупленного скольжения, сжались, собрались в одной точке — а затем взорвались новой вселенной.       Когда в ушах перестало звенеть, и вместе со зрением, осязанием и слухом к нему вернулась способность мыслить, Драко осознал страшную вещь: из всех присутствующих кончил здесь только он.       — Прости, — выдохнул он, оставив все ругательства в собственный адрес при себе.       — Все хорошо, — шепнула она и сильнее прижалась к нему.       Ничего не было хорошо — хотя что уж там, ему-то было прекрасно. Кровь стучала в висках, мышцы напоминали дрожащее желе, голова кружилась, и во всем теле разливалась слабость. Нужно было как-то исправлять положение — вот только сил на это не было совершенно никаких.       Гермиона пошевелилась под ним — и он запоздало сообразил, что совершенно бессовестно лежит на ней, придавив к дивану всем немаленьким весом.       — Не мог бы ты… мне нужно в душ.       — Да, конечно.       Будь его воля — он лежал бы так вечность и еще немного. Но, черт… он и так феерически облажался, так что Драко собрал волю в кулак, приподнялся на локтях — руки задрожали от незначительного усилия — и поспешно, пока не рухнул на неё снова, отполз на край дивана. И пораженно замер, когда её пальцы нежно зарылись в его волосы, а губы коснулись плеча. Она не сердилась!..       Как зачарованный, Драко проводил её взглядом — она и не подумала одеться, прошествовав в ванную в абсолютном великолепии своей наготы; а затем обессиленно откинулся на спинку дивана. Она не сердилась. А значит, у него еще есть шанс все исправить.       Закрыв глаза, он вслушивался в звуки, доносившиеся из ванной, пытаясь воссоздать картину происходящего там в своем воображении. Дверь ванной мягко закрылась, и почти сразу зашумела вода. Несколько секунд — и звук изменился; стал мягче, приглушеннее. Драко представлял её под душем: как упругие струи воды ударяются о её шею и плечи, как мокрые волосы липнут к спине, расчерчивая её темными извилистыми дорожками; как отдельные капли воды собираются в струи и стекают вниз по белой коже, плавно огибают вершины сосков, собираются в ямочках на пояснице, скользят между округлых ягодиц… Ласкает ли она себя в душе?.. Хочет ли завершить начатое?..       В темноте закрытых век он видел, как её рука сжимает налитые груди, как другая накрывает лобок… Внезапно шум оборвался, и в наступившей тишине Драко понял: он не слышал звука задвижки. Гермиона не заперла дверь. А значит…       Ноги сами упруго, пружинисто подняли его с дивана и понесли в сторону ванной комнаты. Дверь и в самом деле оказалась не заперта. А Гермиона… Гермиона стояла прямо перед ним с полотенцем в руках — раскрасневшаяся, с поблескивавшей от влаги кожей, собранными в небрежный узел волосами; прекраснее, чем когда-либо. Она была идеальной, совершенной — самой красивой женщиной на Земле, и ему отчаянно захотелось, чтобы она увидела саму себя такой — такой, какой видит её он.       Он обнял её, притянул к себе — и сильным движением развернул лицом к зеркалу.       — Ты такая красивая… Такая красивая!.. Только посмотри на это, Грейнджер.       На мгновение ему показалось, что они стоят перед зеркалом Еиналеж — старинной магической реликвией, о которой он как-то читал в одной книжке. Зеркало, показывающее самые сокровенные желания. Зеркало, в котором он держит в своих руках Гермиону Грейнджер — такую недостижимую, такую запретную!.. И она тает от его прикосновений, прижимается к нему, ловит его взгляд в отражении — и не отводит глаз.       — Ты краснеешь… Боже, ты так потрясающе краснеешь!.. Это каждый раз сводит меня с ума…       Он шепчет ей на ухо все, что приходит в голову. Может быть, полную чушь — он не знает. И бессознательно — а может, и вполне осознанно — повторяет то, что только что видел в воображении — только не её, а своими руками. Мягко оглаживает её левую грудь, сжимает в ладони, пропускает сосок между пальцев. Другая рука скользит по щеке, очерчивает рот — и низ живота вновь наливается тяжестью, когда она ловит его палец губами. Касается языком, втягивает внутрь — и медленно выпускает обратно. Так легко представить себе вместо пальца нечто другое — в мозгу вспыхивает уже знакомая фантазия, разгоняя кровь в венах, ускоряя пульс и превращая его в непрерывную барабанную дробь. Он меняет палец — и она берет его в свой греховный рот целиком, до самой ладони. Боже, если бы он не был так вымотан…       Но он здесь не за этим. Вовремя осадив себя, он опускает мокрые от её слюны пальцы вниз, проводит между пухлых, горячих — и уже вновь влажных губ; и она откидывает голову на его плечо с тихим стоном удовольствия.       В ней больше нет ни смущения, ни страха. Она доверяет себя ему полностью, без остатка — и Драко готов положить к её ногам все. Все, что знает, что умеет, о чем когда-либо слышал — или читал. Он целует её, гладит, облизывает — и не сводит глаз с их отражений, вычерчивая в мозгу карту её самых чувствительных мест. И она отзывается на каждое движение, на каждую ласку — с такой искренностью, таким жаром, что ноги становятся ватными, а сердце норовит выпрыгнуть из груди.       — Ты потрясающая… — шепчет ей на ухо и слегка прикусывает мочку. — Моя…       Моя.       Это короткое слово что-то переворачивает в душе. И он сжимает руки крепче — потому что она его, на самом деле — его; вся, полностью, целиком, от кончиков пальцев до этих алых, зацелованных губ. Его. И он ни за что её не отдаст.       Она задрожала, напряглась, выгнулась почти дугой — и обмякла в его руках.       И вот теперь все было правильно.       Драко хотел было подхватить её на руки и отнести в спальню — но побоялся еще одного фиаско. Поэтому ограничился тем, что обвил рукой её талию, крепко прижал к себе, бережно довел до постели — и только тогда позволил себе отпустить. Ненадолго.       Ему настоятельно требовался душ, но оставить её теперь казалось чем-то непростительным.       — Не засыпай, — попросил он. — Я вернусь, и мы продолжим. Продолжим ведь?..       — Обязательно, — улыбнулась она.       Улыбнулась; и эта улыбка — дурманная, блуждающая, такая ослепительно-сладкая — собрала наконец воедино рассыпанный паззл.       Я люблю тебя.       Я тебя — люблю.