она перешла все грани

Две недели Женя терпела. Она привыкла к колкостям про свою одежду, к тому, что Горе никогда не спрашивает ее мнения, к тому, что комплименты от нее звучат как оскорбления. Она научилась не вздрагивать, когда Лиза бросала «опять ты выглядишь как клоун» или «ты вообще думаешь головой или только создаешь шум». Она глотала обиду и улыбалась. Но в тот день что-то сломалось. У Жени был тяжелый день на работе. Начальник накричал на нее за ошибку в отчете, хотя ошибка была не ее. Коллега подставила, а Женя не стала оправдываться, просто молча выслушала и переделала все заново. Она пришла домой выжатая как лимон, с головной болью и желанием только одного – лечь в темноте и чтобы никто не трогал. Горе была уже в квартире. У нее были ключи, она взяла их без спроса неделю назад, просто сказав: «Дай ключи, чтобы я не ждала под дверью». Женя дала. Конечно дала. – Я заказала роллы, – сказала Лиза, когда Женя вошла в коридор. – Но ты опоздала на сорок минут. Все остыло. Пришлось есть одной. – Прости, – Женя стянула куртку и бросила ее на стул. – Работа. Тяжелый день. – У всех тяжелые дни, – Горели сидела на диване с ноутбуком и даже не посмотрела на нее. – Но некоторые умеют планировать время. Женя промолчала. Она пошла на кухню, налила воды, выпила залпом. Голова раскалывалась. Она прислонилась к столешнице и закрыла глаза. Лиза вошла на кухню и открыла холодильник. – У тебя опять молоко прокисло, – сказала она. – Ты вообще следишь за домом? Или ждешь, что я буду тут уборщицей и кухаркой? – Я исррвлю всё, – тихо ответила Женя. – Конечно исправишь, – Горе фыркнула. – Когда? Через месяц? Ты как ребенок, честное слово. Даня, наверное, устал за тобой всё делать. Неудивительно, что он ушел. Вот это было лишнее. Женя открыла глаза. Внутри что-то щелкнуло. Не громко, не со звоном. – Что ты сказала? – спросила она. Голос был ровный, но какой-то чужой. – Я сказала, что неудивительно, почему Даня ушел, – повторила Лиза, захлопывая холодильник. – Ты инфантильная, неряшливая и не умеешь организовать собственную жизнь. Он просто устал быть твоей нянькой. Женя смотрела на нее. Горе стояла, прислонившись к холодильнику, скрестив руки на груди, и смотрела с вызовом. Красивая, уверенная, жесткая. Как всегда. А потом Женя сломалась. Она просто опустилась на пол, прямо на холодную плитку, обхватила колени руками и зарыдала. Громко, взахлеб, по-детски. Все, что копилось две недели, месяц, всю жизнь – вырвалось наружу. Она плакала и не могла остановиться, плечи тряслись, из горла вырывались хриплые всхлипы. – Я не могу так больше, – выдавила она сквозь слезы. – Не могу. Ты меня уничтожаешь. Каждый день. Каждым словом. Я ради тебя рассталась с человеком, который меня любил и заботился обо мне. А ты... ты даже не видишь во мне человека. Я для тебя просто игрушка. Кто угодно, но не живой человек с чувствами. Она подняла заплаканное лицо и посмотрела на Горе. – Я люблю тебя, понимаешь? Люблю. А ты меня ломаешь. И я не знаю, зачем я это терплю. Наверное, потому что я дура. Потому что я надеюсь, что где-то там, под всей твоей броней, есть та Лиза, которая готовила мне пасту и говорила, что я красивая. Но она появляется раз в неделю на пять минут, а все остальное время ты меня мучаешь. Она уткнулась лицом в колени и зарыдала снова. Она даже не пыталась успокоиться. Просто плакала, выпуская всю боль, которую копила так долго. В кухне повисла тишина. Только всхлипы Жени и гул холодильника. Горе стояла не двигаясь. Ее лицо изменилось. Уверенность исчезла, плечи опустились, руки безвольно повисли вдоль тела. Она смотрела на Женю, скрючившуюся на полу, и в ее карих глазах появилось что-то, чего Женя никогда раньше не видела. Страх. Настоящий, животный страх. – Женя, – позвала Лиза. Голос был тихий и какой-то сломанный. – Женя, посмотри на меня. Женя не поднимала головы. Она плакала и не могла остановиться. Горели медленно опустилась на пол рядом с ней. Не касаясь, просто села рядом, прислонившись спиной к холодильнику. Она смотрела на Женю и молчала. Потом провела рукой по лицу, и Женя краем глаза заметила, что у Лизы дрожат пальцы. – Я не хотела, – сказала Лиза. Голос звучал глухо. – Я правда не хотела. Женя всхлипнула и подняла голову. Глаза опухшие, нос красный, по щекам размазана тушь. – Что не хотела? – спросила она. – Ты каждый день говоришь мне гадости. Ты сама это делаешь. Никто тебя не заставляет. – Я знаю, – Горели смотрела в пол. – Я знаю. Я не умею по-другому. – Научись, – Женя вытерла нос рукавом. – Или я уйду. Я серьезно. Я больше не могу. Я не железная. У меня тоже есть чувства. Лиза долго молчала. Она сидела, обхватив колени руками, и выглядела сейчас не как уверенная в себе Горе, а как потерянная девчонка, которая сама не знает, что делает. – Меня никто никогда не любил по-настоящему, – сказала она наконец. Тихо, почти шепотом. – Даня пытался, но он любил какую-то удобную версию меня. А ты... ты видишь меня настоящую. И это страшно. Потому что если ты увидишь меня до конца, ты тоже уйдешь. Как все. Она подняла глаза на Женю. В них стояли слезы. Настоящие, не наигранные. – Я грубая, потому что боюсь, – продолжила Лиза. – Боюсь, что если я буду мягкой, ты поймешь, что я на самом деле ничтожество, и бросишь меня. Поэтому я нападаю первая. Чтобы ты не успела ударить. Это тупо, я знаю. Это по-детски. Но я не умею иначе. Меня никто не учил любить нормально. Женя смотрела на нее. Слезы все еще текли по щекам, но рыдания стихли. Она видела перед собой не колючую и жестокую Горе, а обычную напуганную девушку, которая прячет свой страх за грубостью. – Я не уйду, – сказала Женя тихо. – Если ты перестанешь меня мучить. Если ты будешь хотя бы пытаться. Я не прошу тебя стать другой за один день. Но ты должна понять, что мне больно. Каждый раз, когда ты называешь меня тупой, мне больно. Я не робот. Я живая. Горели смотрела на нее. По ее щеке скатилась слеза. Одна-единственная. Она быстро смахнула ее, будто стыдясь. – Я попробую, – сказала она. Голос дрожал, но звучал искренне. – Я правда попробую. Я не обещаю, что у меня получится сразу. Я буду срываться. Я буду говорить гадости по привычке. Но я хочу научиться. Ради тебя. Потому что ты единственный человек, ради которого мне хочется стать лучше. Она протянула руку и очень осторожно, будто спрашивая разрешения, коснулась щеки Жени. Холодные пальцы легли на мокрую от слез кожу. – Прости меня, – прошептала Лиза. – За все. За сегодня. За все дни до этого. Я не хотела делать тебе больно. Я просто дура. Злая, трусливая дура. Женя посмотрела в ее карие глаза, полные слез и страха, и впервые за долгое время увидела там не игру, не вызов, а что-то настоящее. – Я тебя прощаю, – сказала она. – Но это последний раз, когда я плачу из-за тебя. Поняла? – Поняла, – Горе кивнула. – Я запомню. Они сидели на холодном полу кухни, прислонившись к холодильнику, обе заплаканные и уставшие. Лиза все еще держала ладонь на щеке Жени, и та не убирала ее руку. – Можно тебя обнять? – спросила Горели. Впервые за все время она спросила разрешения. – Можно, – ответила Женя. Лиза подвинулась ближе и обняла ее. Не крепко, не требовательно, а осторожно, будто боялась сломать. Женя уткнулась носом в ее плечо и почувствовала знакомый сладкий запах духов. Плечи все еще дрожали, но внутри становилось легче. Будто гроза прошла, и воздух стал чистым. – Я люблю тебя, – сказала Лиза куда-то в волосы Жени. – Правда люблю. Просто я пока не умею это показывать. Но я научусь. Обещаю. Женя ничего не ответила. Она просто прижалась крепче и закрыла глаза. Они просидели так на полу еще долго. Молча. В тишине. И в этой тишине было больше слов, чем во всех колких фразах, которые Горе бросала за последние две недели.