Часть 2

      Утро приходит головной болью, сушняком и диким желанием забыть, как просыпаться. Всё тело слегка тянет после вчерашних танцев, свет режет глаза, а губы покалывает.       Аркаша переворачивается на другой бок и взглядом тут же натыкается на Марина. Взъерошенного, только-только проснувшегося, такого же не соображающего. Он сидит на соседней застеленной кровати, локтями в колени, в руках телефон, но смотрит он мимо, куда-то в пустоту. — Доброе утро, — осипше. — Доброе, — невнятно. Аркаша протирает ладонями лицо, ждёт разговора, потому что сам не начнёт ни в жизни. — Голова трещит? — Ага, — кивает Аркаша, — не надо было пить так много. — Есть такое.       Тихо. Марин поднимается с постели, отходит к тумбе, что-то из неё достаёт. Аркаша берёт телефон, севший, заходит в инстаграм, лишь бы не остаться наедине с паникой, что Марин всё помнит. — Слушай, — начинает Марин, а голос севший, слабый и до дрожи неуверенный, — про вчера.       Сердце падает куда-то вниз. Аркаша не отрывается от телефона, в голове и туча оправданий, и пустота, не дающая сказать ничего внятного. Пальцы панически сжимают корпус, в горле ком. — Да, хорошо погуляли, — старается невзначай сказать он, перевести тему. Нет, ну вдруг Марин не про то?       Марин смотрит с непониманием. Аркаша нервно сглатывает — и это сдаёт его с потрохами. — Мы были пьяные, — мягко говорит тот и чешет затылок. — Ну… ничего же такого? — будто самого себя убедить пытается. — Ага, — кивает Аркаша. — Точно? — Да, всё ок, — голос подозрительно ровный, по рукам мурашки. — Такое бывает, напились, всё нормально. — Между нами всё по-прежнему? — Конечно, Марин, — а дышать тяжелее. Внимательный взгляд карих, вниз, вверх, прямо по врущему лицу, щелчок шуфлядки. — Ты вчера говорил, что проблема во мне, — шаг ближе. Аркаша вжимается в кровать. Силуэт перед глазами чуть плывёт из-за непрошедшей головной боли, воздух обжигает внутренности. — Тогда в чём проблема? — В тебе, — голос слабеет. — В том, что это ты. — Ты не хотел из-за меня. Почему? — Я бред нёс, пьяный был в стельку, — оправдывается Аркаша. Дрогнувший голос делает ситуацию хуже. Марин подходит к его кровати, склоняет голову. — Это я?       Внезапная слабость обрушивается на всё его тело, словно не позволяя солгать и в этот раз, но он всё же мотает головой, скорее по привычке, чем реально осознавая собственный ответ. — Нет, нет, ты что… — Пиздишь.       Аркаша растерянно смотрит вокруг, только не на Марина, будто что-то может помочь ему выкарабкаться из ситуации, где его очевидно прижали. Друг стоит рядом, скрещивает руки на груди, ждёт ответа и смотрит ещё так тяжело, что хочется сбежать и спрятаться. Сердце бьётся невыносимо, спина вспотела, а телефон, сражавшись последние несколько минут, затухает. Марин это видит, поэтому Аркаша даже не может притвориться, что ему кто-то позвонил — приходится сдаться. — Да.       Хуже простого «нет» в ответ на чувства может быть только то, как меняется лицо Марина в моменте. — Понятно, — выдыхает Марин, ладонью проводит от рта к щеке, отворачивается, долго смотрит в окно. Аркаша на него тоже глаз не поднимает, только медленно слазит с постели, игнорируя плывущую перед глазами картинку.       Должно же было хоть что-то поменяться после признания? Ну, хоть облегчение какое или, наоборот, напряжение.       Ничего.       Только тошнота подкатывает к горлу — и ему приходится выйти из комнаты.

***

      День тянется вязко, хотя встали они, дай бог, к двенадцати, голова болит не прекращая, только минералка и ожидание вечера спасает.       Отмотать бы время назад.       Не натворить бы всей этой хуйни.       Марин с волнением заглядывает, а затем тихо проходит на кухню, где сидит, подперев голову, Аркаша.       Лучше никак, чем вот так.       Скрип стула по полу — Марин садится напротив. Аркаша упёрто смотрит в экран, листая видео.       Марин не выдерживает тишины. — Ты давно понял? — полушёпотом. Аркаша ставит на паузу. — Что именно? — но глаз не поднимает. — Не прикидывайся, — просит устало. — про меня. Давно?       Сглатывает, выключает телефон, чувствуя, что разговор будет долгим. — Да.       Марин кивает. — А… прям давно? Когда? — Не помню, — очевидная, бесполезно прикрытая ложь, лишь бы скрыть, насколько глубоко он застрял. — Ну, хотя бы примерно.       Аркаша откладывает телефон, пальцы дрожат. Берёт минералку, откручивает крышку. — Пару лет назад.       Тишина.       Глоток, за ним другой, дрожь по телу от одного поражённого взгляда. Аркаша осмеливается посмотреть — Марин тут же отводит карие в сторону, почёсывает шею. — Пиздец, — выдыхает.       Аркаша поджимает губы, типа, ничего же такого, что он был до мурашек влюблён всё это время, отношения пытался с другими строить, хотя сердце ускорялось от одного лишь голоса, притворялся, что не больно слышать о ночах с другими, листал общие фото, каждый день напоминая себе, что боится потерять.       Ничего такого. — И ты всё это время… ну, всё это чувствовал? — Да. — И молчал? — Да. — Почему?       Аркаша склоняет голову, одним взглядом отвечая на вопрос, и наконец смотрит глаза в глаза. Марин не отворачивается, отвечает, долго держит. — Ты сегодня вообще без этих вопросов никак не сможешь? — сипло, прося прекратить. — Нет, не смогу, — отвечает Марин и протирает ладонями глаза. — Я вообще нихуя не понимаю. Я… не могу поверить. — И я, — с горькой усмешкой соглашается Аркаша и отставляет бутылку.       Марин тоже улыбается, только мельче, почти незаметно и с промелькнувшей виной. — Я не замечал всё это время… Херовый я друг, получается, — голос внезапно дрожит. Аркаша хмурится. — Почему? — Просто, — отмахивается Марин. Аркаша продолжает смотреть — Марин сдаётся. — Типа… Я всё это время не замечал, что тебе не нравится с девушками, что я тебе… ну. Тебе же, наверное, было херово от этого, а я продолжал пускать всё на самотёк. Не сопоставил факты. — Так, ты только тут себя не начинай винить, — говорит Аркаша, чувствуя возгорание в груди от одного продолжительного зрительного контакта. — Это мои проблемы с этими чувствами, совсем не твои. Ты вообще не можешь быть виноватым.       Марин слабо кивает — и Аркаша в движении видит, что слова пролетели мимо. Марин считает себя виноватым, и это не поменять. — Ты хотел сам когда-нибудь сказать? — В начале — да, потом — нет. Не знаю, в начале мне казалось, что это может быть осуществимо, но вот мы… здесь.       Нервно перебирает пальцами, хрустит, ковыряет заусенцы, лишь бы занять хоть чем руки. — Ты думал, я отреагирую плохо? — После Марины я знал, что ты отреагируешь плохо. — Я давал повод так думать? — Не было повода думать иначе. Я и не надеялся, и не надеюсь, тебе же такое не нужно.       Марин смотрит особенно разбито, и Аркаша не понимает почему, но вопросов лишних не задаёт. — Вообще, если бы было можно, мне бы хотелось, чтобы ты забыл обо всём, что произошло между нами, и мы остались в прежних… отношениях. Это было бы прекрасно, но я знаю, что чудес не случается, поэтому в этой просьбе не смысла. — Я бы и не смог, если бы чудо случилось, — шёпотом. Аркаша прослеживает боль, прокатившуюся тенью по его глазам. — Как это вообще началось? Был какой-то момент? Или… ты просто в какой-то день понял, что всё? — Не было одного момента, просто… долго не понимал себя, вот и всё. Потом начал замечать детали, понимать.       Марин понимающе кивает, устало переводит взгляд на собственные ладони. Аркаша обводит карими знакомые черты, выбившуюся прядь, синяки под глазами, обкусанные губы, подавляет в себе проснувшееся желание прикоснуться. — Ты ревновал? — почти шёпотом. — Марин… — просит не начинать. — Нет. Когда я с кем-то был, ты… как тебе было?       Аркаша поджимает губы, не сдерживая накатывающихся воспоминаний. — Хуёво.       Марин поджимает губы тоже. — Насколько? — Хотелось перестать с тобой общаться, но не получалось.       Взгляд тяжелеет. Марин прикрывает рот ладонью, пока глаза носятся по выражению лица Аркаши, уязвимому, беззащитному, читают как открытую книгу, складывают эмоции воедино. — Почему ты не сказал в самом начале? — Потому что не долбоёб. Я уже тогда примерно понимал, что это ничего не изменит. — А сейчас? Изменило? — сразу, не задумываясь, выдаёт вопрос Марин. Аркаша усмехается. — Да, стало хуже. Я бы даже сказал непоправимо.       Звонит телефон. — Это можно как-то исправить?       Аркаша берёт его в руки. — Не думаю. Ты же не влюбишься в меня за отдых? — риторический, опустошённый вопрос — и поднимает трубку.

***

      По дороге в клуб они по разным сторонам компании. Аркаша смеётся и хлопает по плечу Данила, Марин медленно шагает позади с Олегом, болтая о новостях.       Аркаша пьёт, чтобы не чувствовать, что Марин рядом. Марин же — чтобы не думать, что происходит в собственной голове, почему признание друга волнует настолько.       Шот за шотом. Марин пьёт чуть меньше лишь по причине того, что не может оторвать взгляда от Аркаши, разрушающегося на глазах. — Ого, — хмыкает Данил и похлопывает Аркашу по спине. — Ты сегодня в ударе. — Отвали, — с улыбкой, странно искренней.       Марин чувствует, что не хочет такое терять. — Ничего у вас не случилось? — интересуется внимательный Олег. Марин мотает головой. — Нет, — нагло врёт, но это слишком личное.       Только, кажется, всем очевидно, что они оба не отдыхают, не расслабляются, а глушат.       Дальше — хуже.       Аркаша слабеет от выпитого и, кайфуя от отсутствия мыслей в голове, прячется в скрещенных на стойке руках. Марин садится ближе, невзначай гладит по спине и поддерживает какой-никакой разговор с ребятами, то и дело поглядывая на родинки на шее и покрасневшие нос и щёки.       Что же могло такого случиться, что Аркаша так пропал? Как он мог этого не заметить?       Аркаша явно в сознании и не отталкивает, просто впитывает в себя каждую частичку чужого тепла, хотя самому невыносимо жарко — и в этом вся его влюблённость.       Друзья оставляют их, ускальзывая на танцпол.       Марин недолго смотрит на него, упирается подбородком в крепкое плечо, гладит спину, отводит футболку за край, ощущая, насколько другу жарко. Только плотный, забитый воздух клуба совершенно не помогает охладиться. — Не хочешь выйти продышаться? — предлагает Марин на ухо. — Полегче станет.       Аркаша кивает и еле как отлепляется от стойки. Марин закидывает его руку себе на плечи, подхватывает под талию и помогает выйти. — Почему ты так заботишься? — нетрезво спрашивает Аркаша на выходе. Прохладный ветерок в тот же момент обдувает обоих, и Марин помогает опереться о кирпичную стену рядом со входом. — Ты должен был послать меня нахуй и прекратить общаться. — Мне даже нечего сказать, — усмехается Марин и помогает вытянуть пачку из заднего кармана джинс. Аркаша смотрит прямо, хотя и мутным взглядом, не стесняется разглядывать карие напротив, скользить вдоль знакомых черт лица, кажущихся немного размытыми, и обводить кромку губ. — Ты серьёзно думаешь, что это никак не исправить? — вдруг спрашивает Марин сиплым голосом. Вопросом будто бы заходит дальше, туда, куда явно не планировал.       Аркаша поджигает сигарету. — Да. — Почему? — Хотя бы потому, что я не поменяюсь за ночь. И ты тоже. — А если не за ночь? — подступая ближе. Аркаша затягивается, выдыхает дым в сторону и протягивает, предлагая. — Марин… — Ответь. — Тебе это не надо, — мотает головой он. Марин принимает сигарету. — Не пытайся собой удержать нашу дружбу. Уже всё, проёбано.       Тлеет сигарета. — Ты же хотел меня, да?       Мурашки. — Вроде того, да, — кивает сдавшийся Аркаша. — Ты представлял что-то… — ещё ближе, — со мной?       И передаёт сигарету обратно, будто всё происходящее ничего не стоит. Аркаша уводит взгляд в сторону, вдыхает дым глубоко. Марин всё понимает: не ребёнок уже. — То, что было вчера, с этим совпало? — Мгм, — усмехается Аркаша. Вымотанный, замучавшийся. — Только не до конца. — Почему? — невинно. — Потому что в голове ты не отстраняешься потом. Не сбегаешь. — А я отстранился вчера? — тихо. — Я думал, ты помнишь, — с заметным удивлением отвечает Аркаша. — Блять, что я вообще делаю, — глухо, пристыженно, и закрывает лицо ладонями. — В этом и проблема.       Марин протирает пальцами глаза, проводит ладонью по лицу, поправляет волосы — рука там и остаётся. — И тебе было хорошо вчера? — Хорошо, — сдаётся Аркаша.       Марин забирает сигарету из его пальцев, вдыхает, слабеет на глазах, явно задумываясь о чём-то. Дым дурачит голову — и Аркаша не сразу замечает прикосновение. Марин накрывает ладонью его бок, поглаживает. — А это хорошо? — Марин… — вздрагивает Аркаша. — Что?       Пальцы, такие знакомые, скользят выше, к рёбрам, подзакатывая футболку. Аркаша на секунду закрывает глаза. — Не надо. — Почему? Тебе же нравится. — Да, но…       Марин ждёт продолжения фразы. Аркаша смотрит из-под дрожащих ресниц и не находит продолжения в голове. — Но? Почему «не надо»? Я же просто… — ближе. — Хочу понять.       Сигарета дотлевает и падает на тротуар. — Ты хочешь проверить. — И что? — соглашается Марин, второй ладонью притягивая к себе. — Это сильно отличается? — Для меня — да. — Тогда почему не отталкиваешь? — Потому что это ты.       Слабый, невозможно слабый. Аркаша ведётся на него, зная, что завтра будет хуже.       Пальцы, замершие на боках, не ждут нужного момента, только сжимают кожу — и подкашиваются ноги. Марин либо не знает, как на него влияет, либо знает и нагло пользуется. — Пошли внутрь, — просит Аркаша, боясь нахлынувших из-за появляющейся трезвости мыслей. Марин кивает и тянет его за собой, оставив последнюю фразу висеть без ответа.

***

      Аркаше тяжело. Тяжело видеть его сопереживающий, полный вины взгляд и не понимать, почему он такой. Тяжело — как бы странно ни звучало — не быть посланным на все четыре и продолжать находиться рядом. Тяжело чувствовать его присутствие, мурашками реагировать на касания и не иметь возможности скрыть мысли, ведь Марин всё прекрасно видит и читает его за секунды.       Он бесконечно рядом. Аркаша уносится в толпу, прячется ото всех, лишь бы сбежать, прочистить голову низкими басами и писклявым электронным голосом, чувствовать себя единым целым с ещё сотней потных танцующих людей, а Марин тянется вслед, не оставляет, ищет глазами, остаётся рядом и не перечит, даже когда друзья в другом конце клуба. — Зачем ты это делаешь? — негромко, чтобы перебить музыку, на ухо. Марин стоит близко-близко, хотя есть возможность быть на расстоянии метра, цепляется кончиками пальцев за ладонь. — М… — пытается выдавить из себя хоть что-то внятное Марин. Аркаша руку не убирает — и едва ощутимо переплетаются пальцы. — Прости, я… не знаю. У меня нет оправданий, — и глупо улыбается, глядя в такие же пьяные напротив. Аркаша расплывается в улыбке.       Марин такой пьяный и такой глупый, такой легкодоступный и тянущийся, что слабые смешки подавить невозможно. Вся толпа бестактно дёргается, толкается, а они снова стоят в ощутимом притяжении, смотрят глаза в глаза и улыбаются.       Аркаша сорванно вдыхает, когда Марин приближается и вместо второго поцелуя тянется к уху. — А ты представлял, что ты меня, ну… — специально близко-близко, чтобы не перекрикивать музыку. — Или я тебя? — Марин… — застенчиво усмехается Аркаша, прикрывает глаза и цепляется ближе. — Ну что? Мне интересно, — тихо смеётся. — Ну-у, — ломается Аркаша, отстраняясь. Марин склоняет голову, смотрит пьяно, растаявше. — И так, и так. Мне без разницы, честно говоря. — М-м… Ясно, — улыбка широкая, довольная, любопытная, а взгляд вниз, на губы, вверх, в глаза, и снова вниз.       Аркаша сглатывает, теряется, понимая, к чему всё идёт. Марин стоит так близко, хватается за футболку, кокетничает, смотрит покорно, с просьбой, растерянно-заинтересованно. — Ты же сейчас опять… полезешь, да? — нервно, просто чтобы подтвердить мысли. — И ты не скажешь мне «нет», да, — кивает он болванчиком.       Аркаша ищет ответ, колкость, подъёб, шутку, честно ищет, но Марин сжимает ткань, притягивает к себе — и все мысли разлетаются нахуй. — Ты ужасный, — выдыхает. — Ну, раз тебе понравился, то нет, — отвечает он, будто сам факт аркашиной влюблённости уже признанный, привычный, будто это вообще не проблема, и тянется, медленнее, следит за реакцией, теряет улыбку, даёт возможность оттолкнуть, отказаться, даёт время на подумать.       Аркаша не пользуется ничем, только выдыхает в чужие губы, когда Марин задевает носом щёку, и сам подаётся ближе раньше, чем осознаёт.       Марин улыбается прямо в поцелуй. Короткий смешок по губам — и внизу всё скручивает. Аркаша цепляется за бока, заводит ладони дальше, на поясницу, тянет к себе, ведётся, ведётся, как дурак, и не смеет оторваться.       Ладони оказываются на лице, ведут против роста волос по короткой щетине, появившейся за пару дней, направляют. Марин мажет языком по чужому, целует мокро, с очевидным желанием, сам жмурится от того, насколько это хорошо.       А Аркаша плавится: это Марин, это на людях, это взаимное горячее и бесконечно страстное желание.       Тяжёлое дыхание и неожиданный вопрос в губы: — А ты часто об этом думал?       Пальцы сами сжимают крепче. — Плохой вопрос, Марин, — чуть ли не шёпотом. Марин, чтобы слышать, двигается ближе, так, что губы мимолётно соприкасаются. — Почему? — Тебе ответ не понравится. — А ты попробуй, — ладонями скользит по лицу, шее, поддаваясь притяжению. У Аркаши колени подкашиваются. — Часто, — сдаётся он шёпотом. — Очень часто. Даже слишком.       У Марина дёргается кадык — и что-то между ними сдвигается, отчётливо меняется, да так, что перехватывает дыхание. Аркаша жмурится, готовясь к худшему. Ладони Марина замирают, повисает тяжёлое молчание, и, хотя вокруг беспрестанно играет музыка, Аркаша тонет в неловкости.       Вдох.       Осознание.       Марин оставляет мелкое расстояние между ними, ломаясь под чувством, что всё «до» действительно было любопытно, попробовать, проверить, а сейчас доходит, насколько глубоко Аркаша в нём, насколько натуго затянут этот узел и насколько быстро Марин залазит туда следом. — Блять… — восхищённо, и снова целует. Жаднее, с баснословным желанием почувствовать ответ, уловить чужую уязвимость, отдаться.       Аркаша мычит в губы, сжимает, впивается пальцами в потную спину, безустанно лапает — и Марин целует так, будто вокруг никого нет, давит, наседает, вжимается бёдрами, проминает плечи.       Ближе, ближе, ближе.       От каждого прикосновения будто удар током, усиливающееся головокружение и возбуждение, распространяющееся по телу.       Поцелуй сбивается, становится рваным, жёстким, жадным. Нужда пробирается до лёгких — Марин ловит чужие вдохи, выдыхает в губы, не может надышаться. — Ты же… ты же не понимаешь, что делаешь, — шёпотом. — Да? Не понимаю? — с довольной улыбкой. — Тогда почему ты так дрожишь?       Аркаша давится слабым стоном прямо в поцелуй и залазит пальцами под футболку, трогает смуглую кожу и насытиться не может. Марин такой мягкий, бархатный, горячий, оторваться невозможно.       И доступный. Аркаше можно, и как же ему срывает крышу от выданной свободы. Обезумевший, он наступает, ползёт дальше, забывает про границы, про клуб, про бешеный алкоголь в крови — про всё, кроме бесконечного желания, адского, кипящего.       На губах слабая вибрация от стонов, по телу пот, жар, и всё меньше доступного воздуха.       В этот раз Марин не отрывается. Он пятится, разрешает Аркаше всё, сам целует, точно спятивший, забывший, что он только друг.       Шаг, второй — Марин врезается спиной в колонну. Чужие ладони закатывают футболку, оголяют — и растерянный смешок слетает с губ. — Ты сумасшедший, — с улыбкой. — Кто из нас ещё, — пальцы легко расстёгивают пуговицу на джинсах. — Я почему? — смеётся. — Не знаю… вчера ты ушёл, а сегодня… — вжикает молния. — Сегодня я пытаюсь понять, почему меня так к тебе тянет, — и вдыхает, когда Аркаша случайно касается его внизу. Марин останавливает за запястье, тормозит чужую потребность, держась за остатки трезвости.       Аркаша осознаёт сказанное и ловит размазанный взгляд, всматривается в карие и не находит насмешки, одна расплавленная нежность. — И почему же? — Не знаю, — глупая усмешка. Аркаша тает в такой же. — Мне просто хочется тебя целовать. Типа, постоянно.       Так честно, так по-мариновски беззащитно. — Серьёзно? — А похоже на то, что я шучу? — Нет, просто… — отводит глаза, продолжая по-дурацки улыбаться. — «Просто» что? — Просто ты сейчас в хлам, а я в тебя влюблён, у меня уважительной причины думать нет, а ты ещё и такие слова говоришь, что… ну… я вообще соображать не могу. — Ты в меня влюблён, — эхом повторяет Марин, и в голосе столько неподдельного интереса, восхищения и искренней потребности, что мурашки бегут по коже. — Прикольно.       Аркаша фыркает, потом отпускает смешок, а после и вовсе смеётся. Марин подхватывает.       Легко так, пьяно, хорошо.       Взгляд не отрывается: по счастливой, яркой улыбке, по покрасневшим щекам, по морщинкам у глаз, по сбитым прядям, по растянутой футболке. — Чего смеёшься? — Да ты… — качает головой, не находя слов.       Господи, как же он влип. — Ты странный, — а дыхание делится на двоих и исчезает. — Сам в меня влюбился. — К сожалению. — Да нет, — пожимает плечами и придвигается, тянется, будто магнит под рёбрами. — По-моему, очень даже удачно.       И губы на губах.       Ещё, ещё и ещё.       Марин лезет целоваться, лапает плечи, руки, медленно, жадно, распаляя. Аркаша не может перестать отвечать и хоть на секунду задуматься о бесстыжести происходящего. Пальцы входят в шлёвки, держат расстёгнутые джинсы, большие ведут по выпирающим тазовым косточкам.       Ещё.       Боже, как же это ахуенно… — Хочу тебя, — горячим шёпотом. Аркашу всего передёргивает. — Какой же пиздец, — срывается беспомощное. — Ты же меня тоже? — на ухо, потому что Аркашу кроет.       Он только кивает в ответ, со всех сил сжав ладони, и мажет носом по вспотевшей шее. — Пошли тогда отсюда, — просит Марин.       И Аркаша впервые хочет уйти от шума, остаться наедине с ним, в такой страшной тишине. — Ебать тебя накрыло! — оказывается рядом Данил.       Движения Марина тут же становятся поверхностнее, слабее. Все те оставшиеся царапины и покраснения от жёстких касаний скроет мигание софитов, румянец — алкоголь, расстёгнутые джинсы — аркашины руки. — Что-то вы перепили, — подмечает друг, похлопывая Аркашу по плечу. Тот лениво кивает, продолжая прятать глаза в чужом плече. Шаг ближе — и Марин ощущениями на бедре понимает, почему он не отходит. — Поедем уже сейчас, — пьяно улыбается Марин. У Аркаши от его голоса мурашки и тяжесть внизу. — Трахаться? — подъёбывает. — Трахаться, — довольно кивает Марин. Данил смеётся, кивает — и внезапно появившийся Олег утягивает его к барной стойке. — Да-а… как же он прав, — проминая плечо у локтя, мурлычет Марин, довольный. — Какая же ты сволочь, — шепчет Аркаша, отстраняясь. Марин складывает его слова из отдельных отголосков, едва сращивает, о чём речь, улыбается глупо. — Мне нравится, что ты такой… ну, такой, — говорит, пока Аркаша застёгивает его джинсы и хлопает по бедру. — Влюблённый.       Взгляд цепляется за то, насколько Марин противоречиво счастливый. И как же Аркашу от этого разъёбывает. — Поехали уже, — сдаётся он.

***

      В номере прохладно, да и головы чутка трезвеют — становится неловко. Аркаша снова первым заходит на кухню, жадно пьёт воду, мысленно молясь, чтобы сценарий не повторился. — Я в душ, — мягко сообщает Марин, на ходу стягивая футболку.       Аркаша тупит секунд тридцать, не слыша щелчка, а потом оборачивается: щёлочка осталась, по номеру от неё свет. Журчит вода.       Робость вызывает жар на щеках.       Боже, он вообще не думал о таком и не готов, но упускать возможность…       Бутылка остаётся на столе, пара шагов и пальцы хватаются за ручку.       Тянет осторожно, бесшумно — и тепло наравне с влагой оседает на коже. Запотевшее зеркало, монотонный шум воды, заполняющий голову приятным гулом. Карие сами примагничиваются к душевой, где фигуру прикрывает муть стёкол. Марин повёрнут к нему спиной, намывает плечи. Аркаша, замерший, сглатывает нервно, следит за чужими движениями и всё не может прийти в себя, оторваться. Марин нагой, под направленным душем, обычный, но из-за данной им возможности подглядывать и рассматривать совсем другой, хотя и привычно притягательный.       Аркаша отвлекается на секунду, щёлкает выключателем — яркий белый свет сменяется тёплым, приглушённым — и наконец закрывает дверь.       Марин вздрагивает и оборачивается. Аркаша старательно не смотрит ниже плеч. — Боже, это ты, — выдыхает со смешком. В ответ понимающий кивок и шелест одежды: Аркаша стягивает футболку. — Я не знал, что можно такой свет… — шорты легко скатываются по бёдрам, — сделать. — Да, я только пару дней назад заметил, — кивает Аркаша, и, стоит пальцам проскользнуть под резинку белья, Марин уже смотрит только в глаза.       Трезвость плавно накатывает, возвращается вместе с неловкостью — и становится особенно стеснительно, когда Аркаша стягивает носки и переступает через порожек. Марин ловит взгляд и приклеивается им, не может оторваться, отступает, чтобы Аркаша мог оказаться под потоком воды. — Я уже думал, ты не решишься, — слабое срывается с губ, когда при слабом интимном освещении становится заметным румянец на коже. Аркаша глупо улыбается, стоит ещё так неловко: руки по швам, сутуло. Марин решается первым: шажок, легонько цепляет пальцами чужие и, не отрывая взгляда, гладит. Аркаша тает и расслабляется моментально. — Тебе не холодно? — ласково. Хотя Марин мотает головой, Аркаша всё равно ведёт по крепким плечам и меняет местами. Вода попадает в глаза — Марин протирает ладонями лицо, случайно задевает коленом и локтём. Аркаша не отходит.       Ужасно, насколько Марин привлекательный в этот момент: карие протрезвевшие, но сонные, растерянные, румянец по всему лицу, шее, плечам, груди, а ниже Аркаша смотреть не рискует, мокрые волосы прилипли по лбу, на ресницах капли. Он открытый к дальнейшему, тонет в глазах напротив и не стесняется. Смуглые ладони осторожно накрывают порозовевшие щёки, большие пальцы гладят складки у губ — и Аркаша едва удерживается на быстро слабеющих ногах. Лёгкое давление — и Марин снова его целует. Трепетно так, мягко, осторожно. Аркаша привычно кладёт ладони на бока — и весь покрывается мурашками от своей и чужой наготы. Марин, проскальзывая пальцами по плечам, улыбается в губы, ощущая аркашину реакцию, склоняет голову и лезет дальше, глубже. Вода то льётся мимо, то попадает на тела, разгорячяет, размывает границы. — Тс-с… — втягивает воздух сквозь сжатые зубы Марин, когда Аркаша, забывшись, чересчур сильно сжимает кожу. — Что…? — выдыхает заторможенно. — Больно, — фыркает Марин, оттягивая чужие руки. Аркаша нехотя отпускает. — Давай сходим в душ сначала, а потом уже… — А мы разве не уже в душе? — глупо оглядывается Аркаша. Марин давится смешком, потом тихо смеётся, покачивает головой. — Кошмар, как же ты плывёшь, — улыбается, тянется за гелем. Аркаша, бессовестный, только и делает, что пялится. Следит за каждым движением своими невыносимыми карими и стыда не знает. — Мойся давай, — подбивает Марин, впихивая в онемевшие руки баночку. Аркаша промаргивается, усмехается, видимо, осознав, как выглядит.       По ванной разносится приятный сладковатый запах геля, привезённого Марином, ладони со вспененным скользят по телам. Аркаша ведёт ладонью по шее, плечу и тормозит, зависает, когда Марин проводит по рукам и груди, опускается ниже, туда, куда до дрожи неловко смотреть. По мокрой коже стекает пена, шумит вода. Аркаша сглатывает. — Иди сюда, — выцепив взгляд, тихо произносит Марин. Аркаша слушается — между ними остаётся едва сантиметров двадцать. Щелчок, ещё геля на пальцы, глухой стук баночки о полку.       Аркаша ждёт, что Марин нанесёт его на себя, но тот касается чужого плеча, скользит пальцами до ключиц. Он плавно размазывает гель по коже, ведёт ниже, расслабленными движениями из стороны в сторону, поглядывает на реакцию. У Аркаши она очевидная: мурашки, до тошноты приятная тяжесть внизу, ослабевшие колени. Тело сдаёт с потрохами: вздрагивает от каждого неоднозначного прикосновения, напрягается от ласковых поглаживаний, плавится, тянется вслед.       Марин, конечно, замечает всё и улыбается. Снисходительно, довольно. Аркаше от этого только хуже.       Ни комментария, одни безостановочные касания. Пена скользит по коже, ладони увереннее изучают рёбра, бока, поясницу, живот, жадно-заинтересованно ласкают, пробуют. Аркаша боится упасть: ноги еле как ещё держат, но на грани. Он даже в самых пошлых фантазиях не мог такого представить, чтобы нагишом, в душе, ещё и в первый раз… — Ты ещё тут? — мягко спрашивает — и от голоса прошибает. Это реально Марин. — Да, — заторможенно, но всё же отвечает, прикрывает глаза. Долгие касания продолжают двигаться по телу. С губ срывается слабый дрожащий стон, когда руки оказываются на тазовых косточках.       Снова щелчок. Аркаша наблюдает из-под ресниц: полупрозрачный гель стекает по груди, ключицам, капли, оглаживающие смуглую кожу. Он не двигается, зависнув, не соображает. Марин качает головой с мягкой улыбкой, берёт за запястье и сам кладёт чужую большую ладонь себе на грудь. У Аркаши перехватывает дыхание. — Ты же хотел, — полушёпотом, под перебивающий шум воды. — Трогай.       Кожа горячая, влажная, под ней плотные мышцы. Гель усиливает скольжение, пар отбирает последние полные вдохи. Аркаша следит за своими же касаниями: большим пальцем вверх-вниз, перебирается к рёбрам, добавляет вторую руку, осторожно сжимает. Как же тяжело поверить, что всё это взаправду. Марин заметно слабеет, редко хватается за предплечья, оказывается всё ближе.       На смуглой коже много родинок, несколько незнакомых шрамов, тёмные волосы. Аркаша постепенно осознаёт, насколько сильно в нём: всё, что отталкивает в остальных, притягивает, когда дело касается Марина.       Ладони оказываются на животе — и взгляд, любопытная чертовка, соскакивает. Аркаша тут же смотрит в глаза, смущённый до невозможности. Разнеженный, разморенный Марин только мелко улыбается и первым опускает взгляд, смотрит долго. Несмотря на горячую воду, волна жаркого желания всё же прокатывается по телам. Аркаша следует за ним.       Оба возбуждённые, напряжённые. Хватает лёгкого движения, чтобы соприкоснуться. Один вдох и один стон.       Аркаша, соблазнённый возможностью, опускает ладонь. Взгляды встречаются — и Марин теряет всякую способность держать лицо. Приоткрытые губы, глубокий вдох. Пальцы скользят вдоль, нащупывают, привыкают к размеру. Марин другой, что по форме, что по размеру, чувствительный, даже слишком. Он выгибается, льнёт, неожиданно крепко цепляется, оставляя покраснения. Слабое сжатие — и, наконец, тихий стон прямо на ухо. Несдержанный, сдавшийся. Ещё лучше, чем он себе представлял. Аркаша чуть наседает — и Марин упирается лопатками в стенку душевой. От холода дёргается, но сразу расслабляется, стоит Аркаше первым потянуться к ярким губам. Медленные движения вверх-вниз накаляют, пудрят голову, но Марин всё равно находит в себе силы, чтобы упереться ладонью в грудь и легко проскользнуть вниз.       Аркаша ломается на глазах. Марин ловит реакцию, улыбается, чертовка, и давит дальше, обхватывает. Достаточно кивка, чтобы любопытство выиграло: и это выглядит гораздо лучше, чем в любом мокром сне, от которого просыпаешься в три часа ночи и ещё несколько дней стыдишься смотреть в глаза. В том, как отличается оттенок кожи, как по-другому выглядят пальцы, как заметно, что они мужские, Аркаша задыхается. Просто задыхается, потому что в голове всё казалось более сглаженным, привычным, что ли, а тут… это правда Марин.       В одном темпе, медленно, сдавливая у основания, меняя положение, они движутся, постепенно понимая, как приятно. — Ёбнешься, — выдыхает будто только протрезвевший Аркаша. Марин усмехается, тоже следит за ладонями и, притормозив, лёгким касанием пальца к аркашиной руке предлагает. Взгляд из-под бровей, поражённый в ответ — и они сдвигаются. — Ебануться… — Блять, — одновременно. Чувствительными касаются, пальцы накрывают чужие, от ощущений невыносимо, до дрожи невыносимо.       Марин выгибается, Аркаша прячется в изгибе шеи. Мелкое движение вверх — и обоих передёргивает. Сердце колотится в висках, в ушах шумит вода, окончательно мутнеет в голове. — Тебе неприятно? — спрашивает еле слышно, хотя по чужому дрожащему дыханию и просящим толчкам ответ очевиден. — Издеваешься? — смешком, риторически.       Ладони скользят влажно, неуверенно, но всё смелее и смелее. Украдкой оба бросают взгляды вниз, целуются, больше цепляясь за чужие губы, чем думая о движениях, гладят, изучают, приторно ласкают, теряются. Разделяющие пальцы исчезают, ритм выстраивается, ресницы дрожат, глаза закатываются.       Марин изгибается весь от особенно приятного сжатия и локтём случайно задевает смеситель — шум воды резко обрывается.       Тишина накрывает мгновенно.       Тяжёлое сбитое дыхание, постанывания, влажный воздух и слишком громкие, неприличные звуки в душевой. Слабые смешки — и продолжают.       Без шума воды всё ощущается в разы острее. Влажные движения ладоней, остывающие, холодные капли, гортанные стоны в губы, поцелуи. Марин жмурится, сбивается, вздрагивает, всхлипывает, упирается затылком в стену. — Аркаша-а…       У него внутри всё переворачивается, когда имя произносится так.       Марин заканчивает первым, резко, с протяжным вымоленным стоном, дрожью в бёдрах. Его порядком подуставшая ладонь тормозит, замедляется. Он несколько секунд просто стоит, дышит, сжимает мокрую кожу. — Куда ты? — полушёпотом, когда Аркаша пытается отстраниться. — Ты уже… — И что? — поплывший взгляд, улыбка. — Давай, не дури голову.       И сам берёт за запястье, возвращает ладонь на место, медленно тянет, проводит по коже. Взгляд в ответ потерянный, потрясённый. — Боже, какой же ты тормоз, — и целует прежде, чем Аркаша успевает что-то сказать.       Оказывается, лёгкими стонами и дразнящими касаниями Аркашу довести подозрительно легко. Он разбивается с болезненным, кошмарно слабым выдохом-полустоном в чужие губы. Колени дрожат, перед глазами плывёт. Ладони продолжают, но уже совсем медленно, просто чтобы растянуть момент, насытиться им. — Хорошо? — шёпотом спрашивает Марин, едва найдя в себе силы разомкнуть рот. Аркаша усмехается и кивает с отчётливым пониманием, что они реально переспали. Губы сами находят бьющуюся жилку на шее. Марин усмехается тоже, коротко так, устало, прикрывает глаза, плавно отпуская. Пара капель воды, разбивающихся о плитку в тишине, — и пальцы сами находят смеситель, поднимают.       Всё утром. Только утром.       На сегодня с них хватит.

***

      Марин стирает выступившие от смеха слёзы, посмеивается, наблюдая за аркашиным персонажем, двигающимся странными, не вписывающимися в логику игры шажками. Ответный смех в наушниках только раззадоривает, погружает в момент. — Хороший, хороший, я запишу, — смеётся Марин, помечая время записи. — Да, да, и вставь в начало просто коротким куском, — улыбается Аркаша, отпуская клавиши. — Я щас за водой и вернусь. — Конечно, — кивает.       Шелест, шаги — и в чате становится непривычно тихо. Марин покачивает головой, отвлекается на пришедшие сообщения от Олега, проматывая в голове отдельные моменты записи. — Ты его любишь? — Не надо, не начинай. — Я просто спрашиваю. — Какая разница? — Большая. Если это просто влечение или симпатия там, то окей. Как будто ещё можно пережить, но если ты там уже по уши, то это совсем другая история. — Да. — Что «да»? — Люблю.       Внезапно пробирается в сознание часть пьяного разговора, о котором он удачно забыл. Аркаша прямо в лицо сказал, что любит, а он не допёр.       До сих пор тяжело поверить, что происходящее между ними взаправду. — Я тут, — отзывается и плюхается на кресло, надевает наушники. Марин крутит мышку в пальцах, Аркаша отпивает воды. — Слушай, — полушёпотом. — М? — делает ещё несколько глотков. — Ну… — а отступать уже поздно. — Ты тогда говорил, что тот парень, который тебе понравился… — Аркаша давится. — Ты его любишь. Это же… ну.       Марин терпеливо ждёт, пока он прокашляется и сообразит ответ. Аркаша же слов найти не может, краснеет безбожно, игнорирует быстро застучавшее сердце. Любопытный этот, блин. — Можно не сейчас? — закручивает крышечку. — Значит, да? — Ничего это не значит. — Арка-аша-а-а, — тянет довольно. — Ну скажи-и. — Отстань. — Ну-у пожа-алуйста. — Не нукай. — Так любишь? — уже откровенно улыбается. — Господи… — выдыхает, закрывая лицо ладонями. — Зачем тебе это вообще? — Ну как зачем, — усмехается. — Надо. — Не надо. — Ну Арка-аш, не морозься, — подталкивает Марин. Аркаша уже молит Господа о помощи. — Я сейчас выйду. — Не выйдешь, — подстёбывает ещё. — Выйду. — Не-а, — самодовольный, знает ведь как облупленного. — Марин, хватит. — Ну скажи-и-и! Любишь же?       Всплывает новая иконка с характерным звуком. Аркаша блаженно выдыхает. — Я пришёл. Что вы тут делаете, мальчики? — слышится знакомый голос Олега. — Так, выйди, — мгновенно произносит Марин. — Не-е-ет, останься, — одновременно с ним молит Аркаша. — Я вовремя, я так понимаю, — смеётся Олег. — Нет. — Да. — Точно вовремя. Что у вас уже случилось? — с улыбкой. Аркаша, уж было обрадовавшийся, что счастье снизошло до него, хнычет. — Он просто не отвечает на мой вопрос, — невинно жалуется Марин. — Потому что вопрос… — подбирает цензурный ответ Аркаша. — Нормальный там вопрос, не выдумывай. — Нихуя. Олег, скажи ему. — Не-не-не, меня не впутывайте, — сдаётся он, поднимая руки. — Я жить хочу. — Ну, мне просто нравится смущать Аркашу. — Я тебя ненавижу, — чуть ли не пищит. — Ага, — высмеивающее, прекрасно понимающее.       Под смех Олега Аркаша обессиленно роняет голову на стол. — Заметь, я не сказал, что это не взаимно, — спокойно так, с улыбкой.       Он поднимается настолько быстро, что что-то хрустит. Аркаша не хочет знать что. — Ау-у-у… — У вас слишком много экшена на квадратный сантиметр, я уже ничего не понимаю, — на панике пищит Олег. — Тебе и не надо, — под аркашин смех отвечает Марин.