Бельё

Свечи в массивном канделябре отбрасывали дрожащие тени на длинный обеденный стол красного дерева, поверхность которого была отполирована до такого блеска, что в ней отражался потолок с лепниной и хрустальные подвески люстры. За высокими стрельчатыми окнами особняка шумел дождь, стекая по стеклам струями, похожими на жидкое серебро. В камине потрескивали дрова, наполняя огромную столовую ароматом вишневого дерева и легкого дыма, но этот запах почти терялся на фоне другого - тяжелого, сладковатого аромата духов Ларисы Уимс, смешанного с запахом старой бумаги и дорогой кожи от корешков книг, стоявших вдоль стен. Уэнсдей Аддамс, миниатюрная брюнетка с безупречно прямыми черными волосами, заплетенными в две тугие косы, стояла напротив высокой женщины. Ее пальцы, унизанные тяжелыми серебряными кольцами, медленно расстегивали перламутровые пуговицы на шелковой блузке цвета слоновой кости. Блузка принадлежала Ларисе. — Ты слишком медлишь. — голос Ларисы прозвучал низко, с той особой бархатной хрипотцой, которая всегда заставляла воздух вокруг вибрировать. Высокая блондинка с волосами цвета платины, уложенными в идеальную волну, улыбнулась уголком губ. Ей нравилось смотреть, как напряжены маленькие ладони Уэнсдей, как вздымается и опадает под строгим черным пиджаком грудь девушки от сдерживаемого нетерпения. Лариса подняла руки. Ее длинные, аристократические пальцы с безупречным маникюром легли на лацканы пиджака Уэнсдей. Одно легкое, почти небрежное движение плечами - и пиджак из плотной шерсти скользнул вниз, с тихим шелестом упав к ногам брюнетки, оставив ее в одной белой рубашке с высоким воротником-стойкой. Уэнсдей замерла на мгновение, ее черные глаза блеснули опасным огнем, но Лариса уже перехватила инициативу. Ее руки переместились выше, к тугому воротничку. — Моя очередь, дорогая. — промурлыкала она, и ее ловкие пальцы принялись за пуговицы рубашки Уэнсдей. Она расстегивала их с мучительной медлительностью, дюйм за дюймом обнажая фарфорово-бледную кожу. В проеме воротника показалась ключица, острая, как лезвие ножа. Затем ложбинка между маленькими, но упругими грудями. Уэнсдей стояла, не двигаясь, только ее дыхание стало чуть более глубоким. Лариса наслаждалась процессом. Ей нравилось дразнить эту маленькую фурию, видеть, как в глубине черных глаз копится буря, сдерживаемая лишь колоссальным усилием воли. Когда последняя пуговица была расстегнута, Лариса развела полы рубашки в стороны и замерла. На мгновение в столовой повисла идеальная, звенящая тишина. Под строгой белой рубашкой, которая должна была скрывать что-то утилитарное и простое, оказалось нечто совершенно иное. Корсетный лиф. Винтажное готическое белье из черного кружева «шантильи», расшитое мельчайшим гагатом и серебряной нитью. Тугой корсет стягивал и без того тонкую талию Уэнсдей, приподнимая грудь в чашечках, обрамленных оборками, словно пеной черных роз. Высокие чулки на подвязках с такими же кружевными резинками обхватывали стройные бедра, а между ними - полоска крошечных кружевных панталон, больше похожих на музейный экспонат, чем на предмет современного нижнего туалета. Громкий, переливчатый смех Ларисы эхом разнесся по обеденному залу, отразившись от высокого потолка и стен, заставленных книжными шкафами. — О, боже мой. — выдохнула она, откинув голову назад, отчего ее платиновые волосы рассыпались по плечам. Ее глаза, обычно цвета грозового неба, сейчас сияли неприкрытым весельем. — Уэнсдей... Это же... Это же бабушкино белье! Уэнсдей дернулась, словно ее ударили. Черные брови сошлись на переносице, а губы сжались в тонкую линию. На бледных щеках выступил легкий румянец, но было непонятно: от гнева это или от смущения. — Это не «бабушкино». — процедила она ледяным тоном, от которого в комнате, казалось, стало на пару градусов холоднее. — Это ретро. Винтаж. Настоящий стиль, а не та современная синтетическая дрянь, которую носишь ты. — Раритет, дорогая моя. — поправила ее Лариса, все еще улыбаясь и проводя кончиком пальца по кружевной оборке, касаясь нежной кожи чуть выше соска. Уэнсдей вздрогнула от этого прикосновения, ее сосок мгновенно затвердел, проступив под тонким кружевом. — В моей молодости это называлось раритетом. А сейчас это и подавно музейная ценность. Ты что, совершила налет на бабушкин сундук с приданым? — В твоей молодости. — повторила Уэнсдей с нажимом, и в ее голосе появился металл. Прежде чем Лариса успела среагировать, Уэнсдей сделала шаг вперед, вжимаясь обнаженным телом, прикрытым лишь кружевной броней, в строгий костюм Ларисы. Она была значительно ниже, но в эту секунду сила, исходящая от ее маленькой фигурки, казалась невероятной. Ее руки легли на плечи Ларисы, и сильным, резким толчком она опрокинула высокую блондинку на обеденный стол. Лариса ахнула, падая на спину. Полированное дерево было холодным даже сквозь ткань ее юбки. Ножки стола скрипнули, принимая вес. Белая блузка Ларисы распахнулась окончательно, обнажая атласный бюстгальтер цвета шампанского, который был, возможно, не таким музейным, но столь же изысканным. Серебряные приборы на другом конце стола звякнули. Уэнсдей нависла над ней, упираясь коленом в край стола, раздвигая ноги Ларисы, облаченные в тонкие чулки. Ее черные глаза горели, отражая пламя камина. Косы упали вперед, кончиками касаясь груди Ларисы. — Твоя молодость еще не кончилась. — низким, вибрирующим голосом произнесла Уэнсдей. Лариса лежала на столе, глядя на эту миниатюрную валькирию в готическом кружеве, и снова рассмеялась. На этот раз смех был мягче, в нем слышалась нежность, смешанная с горечью принятия. — О, дорогая... Это очень милое утверждение. — она протянула руку и заправила выбившуюся прядь черных волос за ухо Уэнсдей. — Но ты сама знаешь, что это не так. Моя молодость закончилась примерно тогда, когда ты научилась ходить. Уэнсдей нахмурилась, ее пальцы впились в плечи Ларисы чуть сильнее, оставляя на бледной коже розоватые следы от ногтей. Она склонилась ниже, так что их губы почти соприкасались. Ее бедра уперлись в бедра Ларисы, создавая интимное, жаркое давление. — Ты всего на шестнадцать лет старше меня. — пробормотала она в губы Ларисы, обжигая дыханием. — Это много, Уэнсдей. — выдохнула Лариса, чувствуя, как по телу разливается жар от этой близости. — Шестнадцать лет - это целая эпоха. Это... мир, в котором ты еще не родилась. Это мои первые разбитые сердца, когда твоя мать еще пеленки носила. — Это даже не одна жизнь, — упрямо повторила Уэнсдей, ее голос был глухим, приглушенным страстью. — Ты не прожила и одной полной жизни, Лариса. Хватит хоронить себя заживо в этом мавзолее. Лариса провела ладонью по щеке Уэнсдей, чувствуя, как та прижимается к ее руке, словно кошка. Кожа Уэнсдей была горячей, несмотря на всю ее бледность. — В этом возрасте, — сказала Лариса тихо, глядя в потолок, — твоя мать, Мортиша, уже сбежала из дома. Умчалась в закат с твоим отцом, устроив грандиозный скандал и разбив пару сердец в придачу... Ах ещё и окно в своей спальне, красивое было окно.... Ну а через два года после этого побега на свет появилась ты. Ее слова повисли в воздухе. Уэнсдей замерла. Тишина нарушалась только треском поленьев в камине и шумом дождя за окном. — Так что да, дорогая. — мягко заключила Лариса, поглаживая большим пальцем скулу Уэнсдей. — Разница в возрасте у нас с тобой, как разница в возрасте у меня и твоей матери. Эффект был мгновенным. Уэнсдей выпрямилась, сидя верхом на бедрах Ларисы. Ее глаза сузились, превратившись в две опасные щелочки. Она сжала подол юбки Ларисы - узкой, карандашной юбки из серой материи которую Уэнсдей опознала как синтетическую дрянь, хотя Уэнсдей не могла отличить египетский шёлк от полиэстера, обтягивала ее длинные ноги. Ткань затрещала. Уэнсдей рванула вверх, и тонкая подкладка лопнула по шву, обнажая верхнюю часть бедра в чулке телесного цвета и кружево пояса. — Ты не ровесница моей матери. — процедила Уэнсдей, отбрасывая лоскут ткани в сторону. Ее голос был злым и сосредоточенным. Она принялась за следующий шов, и юбка разошлась до самого бедра, открывая вид на безупречные длинные ноги Ларисы. — Два года, Уэнсдей. — вздохнула Лариса, но ее тело предательски выгнулось навстречу резким движениям девушки. Холодное дерево стола обжигало спину, но руки Уэнсдей были горячими. — Это очень маленькая разница. Фактически, мы могли бы сидеть за одной партой. — Заткнись. — резко бросила Уэнсдей. Она наклонилась и впилась поцелуем в шею Ларисы, туда, где под тонкой кожей бешено бился пульс. Лариса застонала, ее руки взметнулись вверх, хватая Уэнсдей за затылок, путаясь пальцами в тугих косах. — Я серьезно, Уимс. Замолчи. — повторила Уэнсдей, перемежая слова укусами и поцелуями, спускаясь ниже, к ключицам, обведенным кружевом распахнутой блузки. Руки Уэнсдей, работающие и сильные, скользнули под ткань разорванной юбки, сжали ягодицы Ларисы сквозь тонкий шелк белья, притягивая ее ближе к краю стола. Лариса обхватила ногами талию Уэнсдей, прижимая девушку к себе, чувствуя, как жесткое кружево корсета впивается в ее обнаженную кожу. Уэнсдей оторвалась от ее груди, ее губы блестели в свете свечей. Она посмотрела на Ларису сверху вниз. В ее взгляде читался гнев пополам с невыносимой, почти болезненной нежностью. — Я не желаю слышать ни слова о возрасте, о жизнях, о побегах из дома и уж тем более о моей матери, пока я пытаюсь трахнуть тебя до потери чувств. — ее голос дрожал от сдерживаемой страсти. — Ты жива, Лариса. Ты чувствуешь это? — Она сильно прижалась бедрами, заставляя Ларису всхлипнуть. — Это называется жизнь. И она у тебя есть. Здесь и сейчас. Со мной. Лариса смотрела на нее, ее глаза блестели от подступивших слез или от отраженного света. Она медленно кивнула. Ее пальцы на затылке Уэнсдей расслабились и начали расплетать одну из кос, медленно, прядь за прядью, выпуская на волю черные волосы, которые тяжелой волной упали на плечи Уэнсдей. — Хорошо. — прошептала Лариса, ее голос сел. — Я чувствую. — То-то же. — буркнула Уэнсдей, но ее голос смягчился. Она снова наклонилась, на этот раз поцелуй был долгим, глубоким и медленным, совсем не похожим на яростные укусы минуту назад. Их языки встретились, и Лариса почувствовала вкус красного вина, которое они не пили, и чего-то острого, словно горький миндаль - саму суть Уэнсдей Аддамс. Руки Уэнсдей блуждали по телу Ларисы, изучая его с дотошностью ученого и страстью любовника. Она нашла застежку бюстгальтера, справилась с ней с раздражающей легкостью и стянула атласные чашечки вниз, обнажая полную, бледную грудь Ларисы с розовыми, напрягшимися сосками. Лариса застонала в поцелуй, когда Уэнсдей сжала ее грудь в ладонях, перекатывая тугие вершинки между пальцами. — Вот так. — выдохнула Уэнсдей ей в губы. — Ты прекрасна. Лариса выгнулась дугой, прижимаясь к ее ладоням. Обеденный стол заскрипел громче, ножки проехались по каменному полу. Где-то вдалеке, в недрах огромного дома, часы начали отбивать полночь. Их бой был похож на погребальный звон, но в столовой он звучал как самая эротичная музыка. Уэнсдей спустилась ниже, оставляя влажную дорожку поцелуев на животе Ларисы, обводя языком пупок, чувствуя, как дрожат мышцы под ее губами. Она стянула разорванную юбку окончательно, бросив ее на пол, туда, где уже лежал ее пиджак и рубашка. Теперь Лариса лежала перед ней в одних чулках, поясе и крошечных трусиках, которые Уэнсдей сняла одним движением. — У тебя слишком много одежды.— прошептала Лариса, хотя хотела сказать «на тебе», глядя на Уэнсдей, которая все еще была в своем готическом «бабушкином» белье. — Ты сказала, это раритет. — усмехнулась Уэнсдей, проводя губами по внутренней стороне бедра Ларисы. — Я решила его сохранить. Для истории. — Сними. Его. — Голос Ларисы сорвался на стон, когда губы Уэнсдей коснулись самых чувствительных складок. — Что, прости? — Уэнсдей подняла голову, и ее темные глаза блеснули озорством, которое редко кто видел. — Я не расслышала. — Аддамс мать твою, прошу тебя... — Лариса почти рыдала от желания. Уэнсдей улыбнулась - настоящей, теплой улыбкой, которая преображала ее лицо. Она расстегнула крючки корсета и сбросила его на пол. Затем она снова склонилась над Ларисой, прижимаясь к ней всем телом, кожа к коже. Их груди соприкоснулись, соски терлись друг о друга, посылая разряды тока по спинам обеих. Дождь за окном усилился, превратившись в настоящий ливень, барабанивший по стеклам, словно тысячи крошечных кулачков. Камин отбрасывал оранжевые блики на их переплетенные тела на огромном столе. Руки Ларисы скользнули вниз по спине Уэнсдей, чувствуя каждый позвонок, каждую напряженную мышцу. Она сжала ягодицы девушки, притягивая ее ближе. Уэнсдей задвигала рукой и Лариса закричала - громко, не стесняясь, и эхо ее крика разнеслось по пустым коридорам особняка, смешиваясь с раскатами грома. — Тише. — прошептала Уэнсдей ей в ухо, хотя ее собственное дыхание было рваным. — Весь дом разбудишь. — Мне плевать. — выдохнула Лариса, ее ногти впились в спину Уэнсдей, оставляя красные полосы. — Пусть слышат. Их ритм ускорился. Тела двигались в древнем как мир танце, отполированное дерево стола нагрелось от их страсти. Свечи догорали, некоторые уже потухли, оставляя причудливые тени на стенах. Пальцы Уэнсдей нашли центр удовольствия Ларисы, и она принялась ласкать его с той же сосредоточенностью, с какой пишет свои мрачные романы - методично, умело, доводя партнершу до грани, а затем удерживая ее там, на самом краю. — Пожалуйста... — взмолилась Лариса. — Уэнсдей, я... — Знаю. — прошептала Уэнсдей. — Я знаю. Давай. И она надавила сильнее, и Лариса разлетелась на тысячу осколков. Оргазм накрыл ее мощной волной, заставляя выгнуться дугой, сжать ногами бедра Уэнсдей с такой силой, что, казалось, она сломает ее. Крик Ларисы потонул в раскате грома, сотрясшем стены особняка до самого основания. Когда волна схлынула, Лариса обмякла на столе, тяжело дыша. Уэнсдей легла рядом, прижавшись к ее боку, положив голову на плечо. Ее черные волосы разметались по груди Ларисы, смешиваясь с платиновыми прядями. Обеденный стол все еще поскрипывал, но уже жалобно, словно сетуя на то, что ему пришлось пережить. — Мне нужно в душ. — прошептала Лариса, целуя Уэнсдей в макушку. — Подожди, — ответила Уэнсдей. — Еще пять минут. — Дом старый, сквозняки, ты простудишься. — Я не простужаюсь, — пробормотала Уэнсдей. — Я Аддамс. Лариса усмехнулась и крепче обняла ее. За окном сверкнула молния, осветив на мгновение комнату ярким белым светом, и в этой вспышке они увидели друг друга: сплетенные тела, разбросанную по полу одежду, блестящую от пота кожу. — Знаешь, — тихо сказала Лариса, глядя в потолок, — твое бабушкино белье действительно прекрасно. Я закажу себе такое же. — Только попробуй. — буркнула Уэнсдей, но в ее голосе слышалась улыбка. — Я заявлю на тебя в полицию мод. Они лежали так, слушая, как стихает гроза, как дождь из ливня превращается в тихую морось, как потрескивают угли в камине. Дом Уимс, старый и мрачный, казалось, тоже успокоился, приняв их любовь как часть своей долгой истории. Наконец Уэнсдей приподнялась на локте, глядя на Ларису. В неверном свете угасающих свечей ее лицо казалось высеченным из мрамора. — Я докажу тебе. — сказала она серьезно. — Каждый день. Что твоя жизнь не кончилась. Что она только начинается. Лариса поднесла руку к ее лицу, убрала волосы со лба, провела пальцем по брови, по скуле, по припухшим от поцелуев губам. — Хорошо. — мягко ответила она. — Доказывай. И Уэнсдей наклонилась, чтобы начать доказывать снова.