Книга

Вечер в особняке Уимс выдался на удивление тихим. Дождь, ливший всю прошлую неделю, наконец прекратился, и сквозь тяжелые витражные окна гостиной пробивался мягкий лунный свет, окрашивая комнату в синевато-серебристые тона. Лариса сидела в глубоком кресле эпохи Регентства, поджав под себя одну ногу, и сосредоточенно смотрела на экран ноутбука. На ней был халат - если это можно было назвать халатом. Тончайший черный шелк, чтобы Уэнсдей не чесалась от объятий, расшит по краям серебряной нитью в виде паутины, едва прикрывал ее тело. Глубокий вырез открывал взгляду ложбинку между грудями и бледную кожу, на которой еще можно было различить следы от ногтей Уэнсдей - бледно-розовые полумесяцы, оставленные прошлой ночью. Пояс халата был завязан небрежно, и при каждом движении полы расходились, обнажая длинное бедро и край черных кружевных трусиков. Лариса печатала что-то, время от времени хмурясь и покусывая дужку очков в тонкой золотой оправе - единственной уступки возрасту, которую она себе позволяла. Ее платиновые волосы были собраны в низкий небрежный пучок, из которого выбивались несколько прядей, мягко обрамляя лицо. В камине уютно потрескивали дрова, а на журнальном столике стоял наполовину пустой бокал красного вина. Входная дверь хлопнула с тем особенным гулким эхом, которое бывает только в старых домах с высокими потолками. Лариса подняла голову, и уголки ее губ дрогнули в улыбке. Шаги Уэнсдей она узнала бы из тысячи - быстрые, решительные, но сегодня в них слышалось что-то еще. Какое-то легкое, почти танцующее возбуждение. Уэнсдей появилась в дверях гостиной, и Лариса на мгновение залюбовалась ею. Миниатюрная брюнетка была одета в свой обычный строгий наряд - черное платье с высоким воротником, черные колготки, тяжелые ботинки на шнуровке. Но в руках она держала небольшую коробку, перевязанную черной атласной лентой, а на ее обычно бесстрастном лице играла легкая, почти неуловимая улыбка. — Ты сегодня сияешь, дорогая. — заметила Лариса, откладывая ноутбук в сторону и снимая очки. — Издательство расщедрилось на комплименты? Уэнсдей подошла к дивану, поставила коробку на журнальный столик рядом с бокалом Ларисы и, не отвечая сразу, принялась развязывать ленту. Ее пальцы, обычно такие уверенные, сегодня чуть заметно дрожали от возбуждения. — Моя книга, — произнесла она наконец, и в ее голосе прозвучали нотки, которые Лариса редко слышала - гордость, смешанная с почти детским ликованием, — побила все продажи в этом году. Буквально избиение приведшие к смерти. Лариса медленно поднялась с кресла. Халат соскользнул с одного плеча, обнажая ключицу и верхнюю часть груди, но она не обратила на это внимания. Она подошла к Уэнсдей, встала позади нее и положила руки ей на плечи, слегка сжимая их. — Я и не сомневалась. — прошептала она, наклонившись к самому уху Уэнсдей. Ее дыхание коснулось нежной кожи за ухом, и Уэнсдей вздрогнула. — Твой талант всегда был очевиден. Тем, у кого есть глаза. Уэнсдей повернула голову, встречаясь взглядом с Ларисой. В ее темных глазах плясали искры от камина и что-то еще — тепло, которое она позволяла видеть только Ларисе. — Я купила торт. — сказала она, кивая на коробку. — Черный лес. С вишней и шоколадом. И с каплей «Амаретто» в креме. — Ты же не пьешь. — удивилась Лариса, обходя диван и опускаясь на него, приглашающе похлопывая по месту рядом с собой. — Сегодня особый случай. — ответила Уэнсдей, садясь рядом, но сохраняя между ними небольшое расстояние. Она открыла коробку, и по комнате поплыл густой аромат шоколада, вишни и миндаля. Лариса взяла свой бокал с вином и протянула его Уэнсдей. — Сделай глоток. За твой успех. Уэнсдей колебалась лишь мгновение, затем приняла бокал и сделала небольшой глоток. Терпкая жидкость обожгла горло, оставляя послевкусие черной смородины и дуба. Она вернула бокал Ларисе, которая сделала глоток из того же места, где только что были губы Уэнсдей, и улыбнулась. Они сидели так несколько минут, передавая друг другу бокал, отщипывая кусочки торта прямо пальцами, смеясь, когда шоколадный крем пачкал уголки губ. Лариса слизывала крем с пальцев Уэнсдей, и от этого простого, интимного жеста по телу Уэнсдей пробегала дрожь. А потом что-то изменилось. Сначала Уэнсдей почувствовала легкое головокружение. Она списала это на вино - она действительно редко пила, и организм отвык. Но затем комната начала слегка плыть, а веки налились свинцовой тяжестью. Она моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд на лице Ларисы, но черты любимой расплывались, словно акварель под дождем. — Уэнсдей? — голос Ларисы донесся словно издалека, полный тревоги. — Что с тобой? — Не знаю. — пробормотала Уэнсдей, и ее собственный голос показался ей чужим, вязким. — Голова... кружится. И тут она вспомнила. Прошлой ночью она не могла уснуть - мысли о книге, о продажах, о предстоящей встрече в издательстве не давали покоя. Она приняла снотворное, то самое, которое прописал ей доктор после... после одного неприятного инцидента с пытками романтическими кино драммами, впрочем, это было давно. Она почти забыла о нем, но вчера достала из аптечки и проглотила таблетку. А потом еще половинку, когда первая не подействовала. — Я вчера... снотворное. — выдохнула она, чувствуя, как тело становится ватным. — Оно, наверное, еще в крови. А вино... Лариса мгновенно оказалась рядом, обхватывая ее за плечи, не давая соскользнуть с дивана. Бокал с вином она отставила в сторону, подальше. — Глупая, глупая девочка. — прошептала она, но в ее голосе не было осуждения, только нежность и беспокойство. — Тебе нужно лечь. Она помогла Уэнсдей откинуться на спинку дивана, которая была достаточно широкой и мягкой, обитой темно-бордовым бархатом. Уэнсдей почувствовала, как ее тело погружается в мягкость, а мир вокруг становится зыбким и нереальным. Ей не было плохо - наоборот, по венам разливалось странное, томное тепло, мышцы расслаблялись, а мысли становились медленными и тягучими, словно мед. Лариса склонилась над ней, и ее лицо оказалось очень близко. Уэнсдей видела каждую ресничку, каждую тонкую морщинку в уголках глаз, которые появлялись, когда Лариса улыбалась. Сейчас она не улыбалась - она смотрела серьезно, изучающе, проверяя, все ли в порядке. — Как ты себя чувствуешь? — спросила она, и ее ладонь легла на лоб Уэнсдей, прохладная и успокаивающая. — Хорошо. — честно ответила Уэнсдей. — Слишком хорошо. Мягко. Тепло. Она подняла руку и коснулась лица Ларисы, проводя пальцами по скуле, по линии подбородка. Ее прикосновения были неточными, смазанными, но от этого еще более нежными. — Ты красивая. — пробормотала она. — Я редко тебе это говорю. Но ты очень красивая. Лариса улыбнулась, и ее глаза потеплели. Она поймала руку Уэнсдей и поцеловала ладонь, затем запястье, чувствуя, как бьется пульс - ровно, спокойно. — Ты пьяна, моя дорогая. — сказала она. — Пьяна и под действием снотворного. Тебе нужно спать. — Не хочу спать. — запротестовала Уэнсдей, но ее голос прозвучал капризно, по-детски. — Хочу быть с тобой. Хочу, чтобы ты была рядом. — Я рядом. — прошептала Лариса, устраиваясь удобнее на диване, прижимаясь к боку Уэнсдей. Она подтянула ноги, и ее халат окончательно распахнулся, открывая взгляду длинные стройные ноги и тонкую полоску кружева на бедрах. Уэнсдей повернулась к ней, утыкаясь лицом в изгиб шеи. Она вдохнула запах Ларисы — дорогой парфюм с нотами жасмина и мускуса, смешанный с теплом кожи. Этот запах был ее якорем, ее домом. Она прижалась губами к нежной коже, чувствуя, как под ними бьется жилка. — Ты пахнешь... как дом. — прошептала она, и ее горячее дыхание заставило Ларису вздрогнуть. Руки Уэнсдей обвились вокруг талии Ларисы, притягивая ее ближе. Она чувствовала, как мягкая ткань халата скользит под ее пальцами, как напрягаются мышцы живота Ларисы от прикосновений. Но у нее не было сил на активные действия - снотворное и вино сделали свое дело, превратив ее тело в расплавленный воск, податливый и жаждущий тепла. Лариса поняла это без слов. Она всегда понимала. Ее рука скользнула вниз, по спине Уэнсдей, по талии, остановилась на бедре, сжимая его сквозь плотную ткань платья. — Ты хочешь? — спросила она тихо, заглядывая в полуприкрытые глаза Уэнсдей. — Да, — выдохнула та. — Пожалуйста. Лариса не стала медлить. Она знала, что в таком состоянии Уэнсдей нуждается не в долгих прелюдиях, а в чем-то более прямом, более интенсивном, что сможет пробиться сквозь пелену дурмана. Ее пальцы нашли край платья Уэнсдей и потянули его вверх, задирая до талии. Черные колготки и кружевные трусики были мокрыми - Уэнсдей, сама того не осознавая, была готова с того самого момента, как оказалась в объятиях Ларисы. — Такая отзывчивая. — прошептала Лариса, и ее голос был полон благоговения. — Даже когда ты едва соображаешь, твое тело знает, чего хочет. Она отодвинула кружево в сторону, и ее пальцы коснулись влажных, горячих складок. Уэнсдей всхлипнула, вжимаясь лицом в шею Ларисы, и ее бедра дернулись навстречу. — Тихо, тихо. — Лариса поцеловала ее в висок. — Я позабочусь о тебе. Она ввела один палец, медленно, давая привыкнуть. Внутри Уэнсдей было тесно, жарко, и мышцы сжимались вокруг пальца, словно не желая отпускать. Лариса чуть застонала от этого ощущения, чувствуя, как ее собственное возбуждение нарастает. Она добавила второй палец, и Уэнсдей вскрикнула, прикусывая кожу на шее Ларисы. — Вот так. — прошептала Лариса, начиная двигать пальцами в ритме, который она знала, который всегда сводил Уэнсдей с ума. Медленно, глубоко, а затем быстрее, задевая подушечками пальцев ту самую точку внутри, которая заставляла Уэнсдей терять контроль. Уэнсдей была полностью в ее власти. Она не могла двигаться, не могла отвечать, только принимала ласку, дрожа и всхлипывая. Ее руки сжимали плечи Ларисы, ногти впивались в шелк халата, оставляя зацепки. Ее дыхание стало рваным, прерывистым, она стонала в шею Ларисы, и эти звуки, приглушенные кожей, были самыми эротичными из всего, что Лариса когда-либо слышала. — Ближе. — прошептала Уэнсдей. — Еще. Лариса прижалась к ней всем телом, ее грудь, едва прикрытая распахнутым халатом, касалась груди Уэнсдей через ткань платья. Она чувствовала, как напряжены соски Уэнсдей, как они трутся о шелк. Свободной рукой она обхватила затылок Уэнсдей, прижимая ее голову к своему плечу, давая опору и защиту. Ее пальцы двигались быстрее, глубже, а большой палец лег на клитор, надавливая и массируя круговыми движениями. Уэнсдей начала дрожать всем телом, ее бедра задвигались в такт, насколько позволяло расслабленное состояние. Она была близко, Лариса чувствовала это по тому, как сжимались мышцы вокруг ее пальцев, по тому, как участилось дыхание, превратившись в серию коротких, судорожных вдохов. — Давай, моя хорошая. — прошептала Лариса, целуя ее в висок, в щеку, в уголок губ. — Сдавайся. У нас дуэль до первого стона. Я держу тебя. И Уэнсдей сдалась. Оргазм накрыл ее мощной, всепоглощающей волной. Она выгнулась в руках Ларисы, вжимаясь в нее, ее рот открылся в беззвучном крике, а потом из горла вырвался долгий, протяжный стон, полный облегчения и экстаза. Ее тело содрогалось в конвульсиях, мышцы влагалища ритмично сжимались вокруг пальцев Ларисы, выжимая из нее последние капли наслаждения. Лариса продолжала двигать пальцами, замедляясь, продлевая агонию удовольствия, пока Уэнсдей не обмякла в ее руках, совершенно обессиленная. Ее дыхание выровнялось, стало глубоким и ровным. Она уткнулась носом в шею Ларисы и затихла, только пальцы все еще слабо сжимали шелк халата. Несколько минут Лариса просто держала ее, гладя по спине, по волосам, шепча что-то ласковое и бессмысленное. Камин догорал, отбрасывая последние оранжевые отблески на их переплетенные тела. Где-то в доме скрипнула половица, но ни одна из них не обратила на это внимания. — Нам нужно в кровать. — прошептала наконец Лариса. — Здесь ты замерзнешь. Уэнсдей что-то пробормотала в ответ, но не пошевелилась. Она почти спала, погруженная в блаженное состояние полного удовлетворения и расслабления. Лариса осторожно высвободила пальцы, вытерла их о полу халата и, подхватив Уэнсдей на руки, поднялась с дивана. Уэнсдей была легкой, почти невесомой, и Лариса без труда понесла ее через холл, вверх по лестнице, в спальню. Спальня Ларисы была огромной, с высоким потолком и кроватью под балдахином из темно-синего бархата. Она опустила Уэнсдей на прохладные простыни и принялась раздевать ее. Платье, колготки, трусики - все отправилось на пол. Уэнсдей даже не проснулась, только вздохнула и перевернулась на бок, сворачиваясь калачиком. Лариса сбросила халат и скользнула в постель рядом с ней. Она притянула Уэнсдей к себе, укутывая их обеих тяжелым одеялом. Уэнсдей немедленно прижалась к ней, устраивая голову на ее плече и закидывая ногу на бедро Ларисы. — Я люблю тебя. — пробормотала Уэнсдей сквозь сон, и ее голос был едва слышен. — Я знаю. — прошептала Лариса, целуя ее в макушку. — Спи, моя звезда. Она лежала без сна еще долго, глядя в темноту и слушая ровное дыхание Уэнсдей. Лунный свет проникал сквозь неплотно задернутые шторы, рисуя серебряные полосы на полу. Лариса думала о том, как странно повернулась ее жизнь, как ворвалась в нее эта маленькая, колючая, гениальная девочка и перевернула все с ног на голову. И как она, Лариса, ни разу об этом не пожалела. Она поцеловала Уэнсдей в лоб и закрыла глаза, позволяя сну наконец забрать и ее. Рядом с Уэнсдей она всегда спала крепче. А на журнальном столике в гостиной остался стоять недоеденный черный торт и бокал с недопитым вином, свидетельствуя о прерванном празднике, который превратился в нечто гораздо более ценное - в тихое, совершенное мгновение близости.