Вернутся к фанфику
🌹🌹🌹
16 сентября 2026, 15:59Эрен смотрел на него в упор и не мог поверить своим глазам. За год с небольшим разлуки Жан из юного похитителя его сердца превратился в прекрасного молодого мужчину и альфу — харизматичного и притягательного.
Ростом он, кажется, сделался выше, в плечах — ещё больше окреп. Мундир сидел на нём как влитой, а эполеты с густой бахромой, что поблескивала атласными нитями в свете лампы, шли ему невероятно, делая весь его вид торжественным, если не сказать величественным. Светлые волосы стрижены теперь были короче, на солдатский манер, но взгляд… взгляд ни на йоту не изменился. Он, как и прежде, вынимал Эрену сердце — нежный, счастливый и в то же время тревожный, пылающий страстью. И этот запах… Эрен готов был поклясться теперь, что ему не мерещилось ни в дороге, ни минутами ранее незримое присутствие Жана — успокаивающее и будоражащее одновременно, и вот наконец он стоял перед ним не выдуманный, во плоти.
Эрен едва не шагнул вперёд в порыве прижаться всем телом, ища утешения несчастному, истосковавшемуся сердцу, обнять, провести по гладким от бритвы щекам алчными до прикосновений пальцами, прильнуть в поцелуе губами и раствориться навеки. В последний момент сдержался, сжав в кулаки ладони и натянув на лицо улыбку, ту самую, которую больше всего на свете ненавидел Кирштайн.
— Что вам угодно? — произнёс Эрен небрежно, раскованно, делая крохотный шаг назад, внутренне содрогаясь от мысли, что добровольно впускает в свои покои альфу, который ему официально никем не приходится. После такого в приличном обществе его и его семью освистали бы и навеки покрыли позором. Но Эрен, к счастью или не очень, уже далеко убежал от приличного общества и с этого дня отвечал за свою репутацию только перед собой.
Глаза Жана радостно засверкали яхонтами, делая его утончённо-мужественное лицо ещё прекраснее.
— Эрен! — он, смело шагнул глубже в комнату, тут же протягивая ладони в явном намерении взять за плечи. — Как же я рад!.. — но стоило пальцам едва прикоснуться к бархатной ткани камзола, Эрен порывисто отшатнулся назад, всем своим видом показывая, насколько он недоволен.
— Попридержи свои руки, Кирштайн. Сперва закрой дверь, — произнеся это, Эрен отвёл глаза и отошёл ещё чуть подальше, покамест его неведомой силой не притянуло обратно.
Он всё ещё злился на Жана, но радость от неожиданной встречи была в его сердце столь велика, что с каждым ударом оно грозило не выдержать и надорваться, лишив драгоценной жизни. И если бы ненаглядный пройдоха дерзнул его силой обнять или присвоить ещё один поцелуй, Эрен бы сдался ему почти что без боя.
Но Жан, вопреки ожиданиям, вёл себя с ним учтиво и осторожничал сверх всякой меры: он запер дверь на засов и остановился подле неё, не приближаясь, одним только взглядом давая понять, как сильно желал бы большего.
— Как ты здесь оказался? — процедил Эрен почти с недовольством. Сердце его, словно бурлящий котёл, плевалось кипящими брызгами, обжигая.
— Так же, как ты с твоими друзьями — я снял здесь номер, — с недоумением ответил Жан.
— Как ты узнал, что я здесь?
— Эрен, к чему все эти вопросы? Ты что, не рад меня видеть?
Эрен не выдержал и рассмеялся. Нет, не такой представлял он себе их встречу. То, что должно было стать восхитительным сном, превращалось в ночной кошмар.
Они не обручены. Эрен — беглец, наверняка уже лишённый приданого и всех привилегий. И даже если однажды он найдёт в себе достаточно великодушия, чтобы простить Жану его невнимание и беспечность, вместе им точно уже не быть.
— Что смешного узрел ты в моих словах? — ровно спросил Жан, лишь едва нахмурив свои красивые тонкие брови. У Эрена сердце рвалось на части от несправедливости.
— А как я могу продолжать относиться к ним с той же серьёзностью? — Эрен невольно склонил голову набок, при этом одной рукой подбоченившись, чем неожиданно напомнил себе свою матушку, отчего настроение его стало ещё мрачнее. — Ты обещал, что вернёшься ко мне через год и попросишь моей руки. Я тебя ждал, потому что тоже дал обещание. Я был с тобою честен и его выполнил. Но ты оказался лжецом и не приехал ни через год, ни даже на мой день рождения!..
— Эрен…
Бессмысленно было теперь молчать о своей боли — пусть напоследок узнает, как сильно он Эрена ранил.
— Как мог ты воспользоваться моим к тебе расположением? Или ты всё-таки ненавидишь меня? Ненавидишь так сильно, что не нашёл лучшей мести, чем растоптать моё сердце?
— Эрен, прости…
— Поздно просить прощения, — произнёс он, как приговор. — Тебе никогда не вернуть утраченного доверия. Не говоря уже о моих чувствах. Они сгорели в пламени отчаянной злости, — договорив это, он отвернулся, пытаясь хоть так скрыть, насколько ему тяжела одна мысль об этом.
Но не сказать вслух он тоже не мог. Эрен решил: пусть неудача послужит Жану наукой на будущее, чтобы он больше ни с кем подобной ошибки не совершил. Он ведь наверняка ещё глуп и беспечен по молодости. Эрену всё ещё очень хотелось верить в то, что его благородство не напускное, что Жан способен исправиться. Не с ним, так с кем-то ещё. Хотя представлять себе Жана с другими было для Эрена сущей пыткой.
Он ожидал, что Кирштайн после этих слов оскорбится и выйдет вон, но, видимо, глупость его с упорством он всё же недооценил. Сердце словно огнём обожгло, когда он услышал в ответ:
— Прости, но я не верю твоим словам. Не верю, что ты мог меня разлюбить. Потому что это физически невозможно, — Эрен робко взглянул на него и больше не смог отвести глаза. Жан не оправдывался, не заискивал, наоборот — производил впечатление человека полностью уверенного в себе и своём праве всё это говорить и вести себя столь вызывающим образом. И эта уверенность в купе с потяжелевшим полынным духом заворожили Эрена. Дыхание стало поверхностным, частым, по коже пополз озноб. — Поверь, я знаю, о чём говорю. Сейчас даже вспомнить об этом стыдно, но в самом начале, когда я едва обнаружил своё влечение к тебе, пытался бороться с собой, — щёки у Эрена вспыхнули и запылали от смущения и недовольства, а Жан продолжал, не щадя его чувств, медленно приближаясь. — Я пытался забыть тебя, очернить в собственных мыслях, чтобы заставить себя не думать, не чувствовать, не гореть, — он подходил всё ближе, Эрен же — отступал, пока не упёрся в кровать и не плюхнуться на неё, как подкошенный. — Но я не смог. Не смог и тогда открылся тебе, — Жан улыбнулся ему и, как в былые счастливые дни, преклонил перед ним колено. У Эрена сердце задёргалось и запело. Воздух дрожал от пьянящего запаха пряной полыни. — И, боже, как я был счастлив, что ты мне ответил! — с невероятным и неподдельным трепетом Жан заключил его руки в свои и так крепко сжал, что Эрен нутром почувствовал его радость от наконец-то свершившейся близости. — Ты подарил мне весь мир, — Жан склонился, прильнул губами к его ладоням, и Эрен не смог сдержать слёз от безнадежной любви, всепрощения, нежности и бесконечной боли от мысли о том, что счастье их всё же недостижимо. — О, Эрен!.. Моё бесценное сокровище! Я так сильно тебя люблю, что готов пойти за тобой на край света!..
— Зачем ты тогда от меня отказался? — чуть слышно проговорил он, полностью растерявшись в лесу из противоречий, и Жан тут же поднял лицо, глядя в глаза, заверяя:
— Я никогда не отказывался! Наоборот! Только и делал, что приближал миг нашей встречи! Мечтал о тебе без устали, — слегка надтреснутым голосом произнёс он и снова прильнул к рукам, обжигая ладони и пальцы горячими поцелуями. — Чуть с ума не сошёл…
Но от упоминания чужих душевных терзаний, Эрен тотчас же вспомнил и о своих, и едкая отрава обиды в нём закипела по новой.
— А кто мне в письме прислал ворох сухих лепестков? — не выдержал он, вложив в свою речь всю горечь и всё ехидство, снова пытаясь вывести льстеца и обманщика Жана на чистую воду. — Кто, а?! И ни единого слова не написал о том, как велико твоё горе от разлуки со мной, как ты мечтаешь меня увидеть!
Только вот Жан совершенно не выглядел разоблачённым, скорее таким же запутавшимся и несчастным.
— Но именно это я и пытался тебе сказать… Я думал, что слов между нами было достаточно, чтобы ты понял, как сильно я без тебя тоскую. Когда я отправил тебе лепестки, они были свежими, только что сорванными…
— А что за слова ты при этом мне написал, не припомнишь?
— О том… что я наконец приблизился к цели, что мне предстоит незабываемое путешествие длиною в жизнь, и заранее чувствую счастье и радость по этому поводу…
— Но ни единого слова о том, что в путешествие это ты собрался со мной, а твоя цель — это я! — и Эрен ткнул его пальцем в плечо в отместку, отталкивая от себя.
— Но разве же это не очевидно? После всех слов, что я говорил тебе до нашей разлуки…
От вида его, растерянного и несчастного, сердце Эрена дрогнуло.
— Для тебя возможно и было, — тон его резко смягчился почти до ласкового, — но это не повод изъясняться витиеватыми намёками. Я для себя решил, что ты по уши занят своей военной карьерой, что путешествие твоё будет связано лишь со службой, что радостно тебе от нового назначения, а обо мне ты забыл, — он не мог больше сдерживать слёз обиды и опустил глаза, чтобы хоть так отсрочить их обнаружение. — Да ещё сухих лепестков в конверт положил в знак того, что чувства твои увяли.
Жан, развернувшись, плюхнулся на пол, облокотившись спиной о кровать, так, что обнажённые стопы Эрена оказались почти на уровне его плеч. От неожиданной непривычной близости инстинктивно поджались пальцы. Эрен убрал бы ноги, да запах Кирштайна — пьянящий, густой, с табачной кислинкой, будто пришил его к месту. Жан тяжело вздохнул и произнёс сокрушённо:
— Какой я болван!..
Эрена так и тянуло повиснуть на этих плечах, прижаться щекой к коротко стриженому затылку, шептать о любви, но вместо этого из него вырвалось только горькое не без ехидства:
— В кои-то веки мне с тобой не хочется спорить, — однако, вспомнив о том, что судьба их на этом и разлучает, он вновь почувствовал невыносимые горечь и пустоту, сам не сдержал тяжёлого вздоха и отвернулся, сжимая в ладонях грубое покрывало. — Но всё это уже не важно. Потому что я сбежал из родительского гнезда, спасаясь от брака, который родители пытались мне навязать. И теперь уже я для тебя не лучшая партия. За меня не дадут приданого, — усмехнулся он глухо, — и свой род я опозорил. Я никто. Бродяга. Без роду и племени.
— Эрен, — Жан вновь поднялся и встал перед ним, теперь на оба колена, стиснув при этом в ладонях колени Эрена, от чего тот в первый миг едва не подпрыгнул до потолка и запылал целиком от смущения и гнева. — Пожалуйста, не сердись на меня! Выслушай до конца! Я расскажу тебе обо всём, но только пообещай мне, что не затеешь драку! Ты обещаешь?
Какая драка?.. У Эрена только и мыслей было о том, что Кирштайн, лишь услышав о его жалком, беспомощном положении, тут же решил, что может вести себя как угодно! И оттого, несмотря на силу собственного телесного трепета, желание двинуть пяткой в лицо в Эрене становилось сильнее с каждой секундой.
— Я не готов тебе больше ничего обещать! — едва ли не прорычал он. — И будь так добр, отпусти мои ноги!
— Чтобы ты мог меня ими ударить? — обезоруживающе улыбнулся Кирштайн. — Тогда я, пожалуй, встану и отойду подальше, — продолжал, действительно отпуская Эрена и поднимаясь на ноги. — Знаешь ли, синяки лицо офицера королевской гвардии не красят.
Он отошёл, побродил немного по комнате, будто её осматривая, хотя взгляд его больше казался рассредоточенным, словно Жан пытался подобрать первое слово для очередной своей блистательной речи. В конечном итоге он опустился на стул у умывального столика и, тяжело вздохнув, свесил голову.
— Так о чём ты таком хотел рассказать? — усмехнулся Эрен, чувствуя, как от нетерпения кожу на теле покалывает иголками.
Жан поднял к нему лицо. Во взгляде мелькнуло что-то пугающе-тёмное, вязкое, даже собственническое.
— Ты действительно так и не понял смысла моих намёков.
— Какого именно? — напрягся Эрен.
— Не было никакого побега, — отчётливо произнёс Жан, и Эрен на несколько долгих секунд будто лишился воздуха. Ему показалось, что мир в одночасье вывернулся наизнанку, а прошлое, настоящее и будущее перемешались так, что теперь и не разберёшь.
— Ты шутишь? — заговорил он чуть хрипло, как только дар речи вернулся. — Микаса сама…
— Это я её подговорил, — перебил его Жан уверенно. — И Армина. И твоих родителей. А через них и Заклая.
Каждая фраза, что долетала до Эрена, делала ему больно, лишала смысла и ценности все его переживания, надежды и страхи, его тягу к теперь уже мнимой свободе, его желание некогда провести с Кирштайном всю жизнь до глубокой старости и умереть в любимых объятьях.
— Нет, не говори мне… — он всё ещё противился этому, хотя умом понимал, что Жан говорит ему правду. Уж больно всё гладко у них с побегом сложилось. Будь Эрен и впрямь обещан Заклаю, мать бы его из комнаты без сопровождения не выпустила, причём не Микасиного, а приставила бы к нему ещё целую дюжину мордоворотов-бет.
— Первое время я держал с ними связь через Марко. Он в нашей роте посыльный. Добрый малый, он стал мне единственным близким другом вдали от дома и единственным человеком, которому бы я мог доверить твоё здоровье и жизнь. С другой стороны кому же ещё её доверять, если не мужу твоего лучшего друга?
— Что?!
Эрен опешил.
Так вот почему Армин так на Марко смотрел! Это не было просто флиртом! Марко его законный супруг! Поэтому номер был снят на фамилию Ботт!..
— Я честно хотел приехать к тебе и официально просить руки, как это полагается, — тем временем продолжал Кирштайн. — Но военные звания не даются даром. А я обещал тебе стать самым достойным из всех кандидатом на твою руку и сердце.
— Каких ещё кандидатов? — скривился скептически Эрен.
Он медленно погружался в болото смятения и отчаяния. Получалось, что всё это время все ему врали в лицо. Родители, Микаса и Армин. Последний ещё и замуж успел выйти и ничего не сказать, негодяй! Вокруг него не осталось честных людей. Одни предатели…
— Были. Твои родители, Эрен, слишком тебя берегли, твой нерушимый внутренний мир и покой. Они не хотели тебя беспокоить по таким мелочам. Насколько известно мне, к тебе трижды сватались, и трижды они давали отказ.
— Но почему? — ему в самом деле было невдомёк, по какой причине родители могли отказывать достойным его кавалерам, если такие были. Родители ведь всегда так хотели внуков, напоминали ему об этом при любом удобном случае вот уже несколько лет.
— Отец ждал, когда в тебе пробудится омега, чтобы тебя не травмировать, а твоя мама просто всегда хотела, чтобы ты был самым счастливым.
У Эрена сжалось сердце от этих слов. Милые, нежные, ласковые его мама и папа! Они защищали его каждый день, каждый час! А он про себя называл их врагами, даже в какой-то момент всей душой ненавидел! Эрену стало так горько и стыдно за собственные слова и мысли, что захотелось сжаться до размеров горошины, чтобы его каблуком вбили в землю и никогда потом не нашли.
— Когда они отказали в последний раз, едва не случился скандал, — а Кирштайн после всех этих гнусных интриг имел наглость сверкать перед ним улыбкой… Однако, даже после всего, что Эрен услышал, он не мог не признать своих обречённых чувств к этому мерзавцу. — Его удалось замять. Неожиданно выяснилось, что ты уже сочетался браком. Заочно.
Эрен так сильно увлёкся своими новыми переживаниями, что до него не сразу дошёл смысл последних слов. От резкого тока крови закололо в кончиках пальцев.
— С кем? — напряженно спросил он.
— Со мной, — с той же улыбкой ответил Кирштайн.
Это звучало настолько нелепо и неправдоподобно, что Эрен расхохотался, запрокинув голову к потолку.
— Ха-ха-ха-ха! Что за бредни?!
Было похоже, что Жана его поведение задело. Он резко вскочил, расстегнул мундир и достал из внутреннего кармана какие-то бумаги.
— Смейся, смейся! — приговаривал он, разворачивая плотный ровный лист бумаги, похожий на документ. — Посмотрим, что ты на это скажешь, — и протянул ему с гордым видом свидетельство о заключении брака. Эрен подобное видел единственный раз, когда ему мама показывала где-то за несколько месяцев до спектакля с побегом.
В богатой узорной виньетке из тонких стеблей, усеянных листьями и цветами, под заголовком располагалось несколько строк, из которых Эрен нежданно-негаданно открыл для себя, что с некоторых пор является законным супругом Жана Кирштайна, по причине чего отныне носит двойную фамилию (как однажды пообещал обоим своим родителям). Сердце снова забилось чаще, но Эрен привлёк все силы, чтобы его усмирить. Он так же и выражением лица не выказал ни толики радости от неожиданной новости.
— Подпись Заклая? — спросил он спокойно, почти равнодушно, пытаясь в хитросплетении завитков угадать хотя бы часть громкого имени высокопоставленного лица. — Отца?.. А это твоя?.. — почерк у Жана стал мельче, ровнее и симпатичнее, выглядел на документе, как вязь, тонкий кусочек кружева, что по сей день дорог был его сердцу. Только спускать с рук подобное Эрен не собирался. — Как такое возможно? — холодно произнёс он. — Чтобы без моего согласия…
— Формально, — заторопился Жан, — у этого документа не полный юридический вес, — он волновался, это отлично чувствовалось. И доставляло Эрену огромное удовольствие. Но за всё пережитое Эрен хотел ему сделать ещё больнее. Чтобы он, наконец, подавился собственным высокомерием. — Но он появится после того, как ты поставишь на нём свою подпись. Вот здесь, — указал Жан и замер со взглядом, полным трепета, но уже предвкушая победу.
— А я обязан? — без тени улыбки спросил его Эрен.
— Мы — истинная пара, не забыл? — напомнил Жан, однако не в той деликатной манере, что способна была смягчить его сердце в два счёта, а с присущим ему от рождения апломбом. — К тому же ты мне обещал. Дважды. И оба раза у нас были свидетели, — это его и сгубило.
Эрен вздохнул, с трудом усмиряя разгоревшийся гнев, и усмехнулся.
— Свидетели… Это не свидетели. Чёртовы предатели, — Жан молчал, и тогда Эрен с любопытством продолжил. — А что если я его разорву?
— Нам придётся искать другого судью, чтобы составить заново, — заговорил Жан слабеющим голосом, словно и сам уже понял, что его песенка спета. — Но… неужели ты хочешь нарушить своё обещание?..
— И не надейся, — оборвал его Эрен, вставая, — что позволю вот так, — он тряхнул свидетельством, — со мной поступать! Я никогда не выйду замуж за такого крючкотвора и лжеца. Ты — заставил меня чувствовать себя брошенным и покинутым на протяжении целого с лишним года! Ты — заставил меня поверить в то, что мне больше нет места в собственном доме! Ты заставил моих друзей плести за моей спиною интриги! Заставил меня ненавидеть и презирать собственных мать и отца! Я никогда тебе этого не забуду! И надейся, что я когда-то тебя прощу. А теперь убирайся и забери свою жалкую бумажонку, — он отшвырнул от себя свидетельство с таким отвращением, будто оно грозило ему смертельной болезнью. — Можешь её положить под седло, чтобы дорога казалась мягче, — он замолчал, и в груди стало пусто, словно там не было сердца вовсе. Комната пропиталась едким табачным запахом, но даже сквозь этот тяжёлый дух ноздри улавливали аромат луговых цветов. Немыслимо. Происходящие в самом деле стало кошмаром. Ещё каких-то десять минут назад Эрен готов был его умолять, чтобы не покидал его больше, остался рядом, теперь же Кирштайн был ему противен, как только может самое гадкое и жалкое существо на всём белом свете. В душе к его взгляду, полному боли, не осталось и капли сочувствия.
— Эрен… — Жан потянул к нему руку.
— Я сказал, пошёл вон! — яростно прорычал Эрен — рука исчезла. — Больше не смей никогда попадаться мне на глаза! Запомни, если я тебя встречу, один из нас окажется мёртвым.
Жан, не моргая, потупив взор, дежурно, по-светски, ему откланялся и, не произнеся ни слова, дошёл до двери. Но вдруг резко остановился, метнул в Эрена отчаянный пламенный взор, в несколько резких шагов вернулся, встав рядом, вплотную, стиснул ладонями его плечи и впился губами в едва приоткрытый рот.
Эрен забыл, на что злился в мгновение ока. О том, что вообще злился — тоже забыл. Всё, что осталось в нём — жажда, нескончаемая, первобытная, грязная и возносящая на небеса, на самую вершину блаженства. То, что к нему приходило во снах наконец-то сбылось — Жан его целовал, ласкал его губы своими, касался их языком, будто змеиным жалом его отравлял, навсегда подчиняя, делая только своим. Но почему тогда руки его сжимали лишь плечи, игнорируя всё остальное? Ужели он в самом деле прощался с Эреном и целовал его, чтобы им было потом, о чём вспомнить в разлуке?
Эрен опомнился и оттолкнул его от себя.
— Мерзавец! — только и смог он выдохнуть.
Жан обречённо зажмурился, покачал головою.
— Прости, — прошептал он. — Прости, — и выскочил прочь из комнаты, с шумом закрыв тяжёлую дверь.
Шаги его, затихая, прогрохотали по коридору до лестницы, затем по лестнице вниз и словно бы растворились в небытии.
Эрен порывисто рвано вздохнул и осел на кровать. Дышать было трудно. Он буквально себя заставлял это делать. Губы пылали. Во рту всё горело, как после острого мясного супа в гостях у Форстеров, только намного-намного глубже. Сердце стучало болезненно сильно, кровь шумела в ушах. Внутри всё кипело, трещало, рвалось от обиды и злости.
Жан его бросил. Покинул. Снова его обманул. Как же он мог?.. Как он мог?.. Эрен так верил ему… Даже когда убегал из дома, продолжал верить в то, что у обманувшего его Жана остались хотя бы какие-то принципы, благородство и честь. Возможно, со временем, Эрен простил бы ему его мнимое невнимание, даже без объяснений, сам бы простил, по доброте душевной, но это… Это коварство уже ни с чем несравнимо! Силой украсть поцелуй у того, кто ответил отказом, заставить желать себя напоследок, изнемогая от пустого волнения. Кем надо быть, чтобы сделать такое?..
Зрение медленно прояснялось, а до истерзанного признаниями слуха Эрена, донёсся нежный, ленивый плеск волн о борта рыбачьих судёнышек и поскрипывание мачт за окном. Мечта о побеге была по-прежнему рядом, осуществима, но более не согревала сердце. Осуществление её не сулило освобождения, лишь загоняло в ловушку вечных скитаний в поисках места успокоения без надежды на то, что когда-нибудь поиски эти закончатся…
Взгляд зацепился за брошенное свидетельство с алой сургучной печатью, что так и осталось лежать на полу.
…Как он вообще умудрился всё это провернуть? Кто его надоумил? Неужто он в самом деле сам обратился к Заклаю, сумел убедить его в правильности и справедливости своего плана? А его милостивые родители?.. Как они только могли пойти на такой обман? Лишить его настоящей помолвки, пышного бракосочетания, оставить его без праздника, о котором он так мечтал!..
А друзья его, некогда верные подданные… Чем Кирштайн их сумел подкупить?
Ладно уж, Армин, раз сам вышел замуж, имел теперь совершенно другие ценности и суждения, о которых Эрен, к слову, ни сном ни духом не ведал… (И это, пожалуй, было самым обидным! Как будто он мог не порадоваться его счастью! Как будто мог запретить!..) Но как же Микаса, которая верно служила ему все эти годы, ревностно оберегала его, защищала в любой перепалке с тем же Кирштайном, не раз убеждала его, что Эрен ей дорог не просто как друг и сын благодетеля?.. Все их слова, обещания, клятвы в вечной их дружбе — всё оказалось жестокой ложью? Эрен остался совсем один и обречён был теперь влачить своё жалкое существование без друзей, без родителей и без любви, потому что отныне он доверять никому был не в силах. А потому и бежать он должен был в одиночестве. Даже если ему самому уже не хотелось.
Родители не дождутся их с Жанчиком счастливой пары обратно, ну и плевать! Пусть перед ними оправдывается, ищет слова. Пусть им докажет, что он ничего плохого их сыну не сделал. Эрен накажет их всех одним махом! Потому что нельзя поступать так подло, как поступили они! Решать за других их судьбу, лишая свободы выбора, как наивысшей ценности!
И Армин с Микасой пусть остаются здесь тоже. Эрен решил, что пути его с ними расходятся. Пусть они ищут собственную удачу и счастье, если ещё не нашли, а Эрену предстоит долгое и опасное путешествие. Когда он достигнет чужих берегов, никто не посмеет его упрекнуть в излишней самонадеянности.
Сбросив камзол с плеч, он торопливо заправил рубашку в кюлоты, отыскал и надел свежие чулки, вслед за этим натянул сапоги и сразу вернулся к камзолу, который немедленно застегнул на все пуговицы, в процессе ловя себя на непривычной слабости в пальцах, запястьях и прочих суставах. Жгучее ощущение изо рта медленно перетекало в горло, виски и нежное место над верхней губой неприятно намокли, по телу бродила странная слабость, но это никак не могло повлиять на решимость Эрена.
Вещи он собирал с собой самые необходимые: деньги и документы; гигиенические принадлежности — мыло, масла, маскирующие его естественный запах (надолго ли их теперь хватит?); любимая книга, чтобы не позабыть на чужбине родной язык; бумага, перо и чернила; сменные сапоги и бельё; компас, фляга с водой, кремень — всё это Эрен сложил в небольшой заплечный мешок с двумя лямками из верёвок, сработанный им самим по выкройке Армина для долгих пеших прогулок, и затянул потуже.
В последний момент он вспомнил о личных ценностях — подарках родителей — золотых брошах, цепочках, подвесках, которые брал с собой с расчетом на то, что в дороге лишние ценности ему и его друзьям пригодятся. Теперь же, когда он решил уходить один, всё это богатство казалось лишним. Эрен решил оставить его Микасе. Пускай она поддалась уговорам Жана, но до последнего проявляла о нём беспокойство, а Эрен это очень ценил.
Взяв с собой лампу, он вышел из комнаты, запер её, тихо спустился к номеру Мики, просунул ключ в щель под дверью и так же тихо, зачем-то считая ступени направился к первому этажу.
Стены подёрнулись рябью. Лестница по ощущениям стала непредсказуемо неравномерной — ступени то норовили уплыть из-под ног, то оказывались неожиданно близко. Эрен схватился за поручень, чтобы с неё не свалиться. Ноги вдруг сделались ватными, воздуха стало катастрофически мало, а обоняние отказало совсем.
Едва не свалившись у стойки, он с трудом разжал пальцы, чтобы оставить лампу на гладкой её поверхности. В груди всё горело. Сердце стучало громко и туго, в теле дрожал каждый нерв. Где-то вдали, будто из-под воды звучали взволнованные голоса, но повернуться на звук он оказался не в силах. Ноги его понесли к порогу, залитому ярким, играющим всеми цветами радуги, светом луны. Попав под её прицел, Эрен застыл на месте.
Луна наблюдала за ним. За каждым движением. Знала все его мысли и чувства. Она его долго ждала и искала, он убегал от неё, но теперь обнаружил себя, и от её вечно мудрого ока было уже никуда не скрыться. Он знал, что ещё немного, и силы её поглотят его целиком. Он уже видел, как свет на него надвигается, волнами, бесконечным количеством мелких частиц, больше похожих на звёздную пыль. Эрен не сопротивлялся. Завороженный и равнодушный к собственной участи, он просто стоял и пытался дышать. Но воздух стал слишком густым и тяжёлым. Его не хватало. Очередная попытка втянуть его в лёгкие вызвала только мерцание перед глазами.
«Наверное, так я и умру», — подумал он, падая в пустоту.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!