5. Ближе, чем лёд

Девушка проснулась от того, что кто-то возился на кухне. Не Джекс — тот ступал бесшумно, даже в коньках. Этот гремел кастрюлями, ругался шёпотом и, кажется, уронил ложку. Помни выглянула в общую комнату. На кухне, склонившись над плитой, стоял Джекс. Но сегодня он был другим — не собранным атлетом, а сонным, растрёпанным, в растянутой футболке с дырой на плече. Он пытался варить кашу и одновременно чистить апельсин. Апельсин выскальзывал, каша убегала. — Ты чего не разбудила? — спросил он, не оборачиваясь. — Любуюсь, — усмехнулась Помни. — Это новый вид спорта? Экстрим-завтрак? — Иди сюда, помоги. Она подошла, выключила плиту, убавила огонь. Забрала апельсин, ловко очистила за десять секунд. Парень смотрел с уважением. — Где ты так научилась? — В санатории после травмы. Там было скучно, и я чистила фрукты на скорость. Рекорд — три мандарина за минуту. — Ты странная. — Я знаю. Они сели завтракать. Каша подгорела снизу, но сверху была съедобной. Девушка добавила масла, Джекс — сахара. Ели молча, но молчание было не тяжёлым, как в первый день, а почти домашним. — Как твоё колено? — спросил он, когда доели. — Нормально. Сегодня почти не болит. — Покажешь? Она замерла. Показать колено — значило закатать штанину, обнажить шрам, разрезать дистанцию, которую она держала. Но он уже видел его вчера, когда она массировала. И не шарахнулся. Она молча закатала штанину. Колено было слегка припухшим, с тонкой белой линией шва и синевой у чашечки. Джекс посмотрел. Не отвёл взгляд. Осторожно, спрашивая глазами разрешения, коснулся пальцем шрама. — Больно? — Нет. Кожа онемела. — А внутри? — Внутри больно, когда прыгаю. Но сегодня терпимо. Он убрал руку. Кивнул. — Спасибо, что показала. — Спасибо, что не сделал страшное лицо. — Я видел шрамы и похуже. У себя на спине. Он приподнял край футболки — на пояснице, над тазом, белел длинный неровный рубец. Помни не удержалась, спросила: — Откуда? — Упал с поддержки на прошлогоднем чемпионате. Меня проткнуло лезвием. Партнёрша испугалась, дёрнулась. А я в этот момент наклонялся. — Больно было? — Сначала нет. Потом — очень. Четыре шва. Она смотрела на его шрам, потом перевела взгляд на его лицо. Оно было спокойным, без тени жалости к себе. — Мы оба битые, — сказала она. — Похоже на то. Он опустил футболку, встал, убрал тарелки. Помни осталась сидеть, обхватив колено. Почему-то на душе стало теплее. Не от печки. Они вышли на каток после обеда. Снег растаял, солнце выглянуло по-настоящему, и даже старый лёд заблестел. Помни сняла чехлы с коньков, провела пальцем по лезвию — острое, холодное, как всегда. — Сегодня попробуем с музыкой, — сказал Джекс, держа в руке старый плеер, который нашёл в модуле. — Я записал Шопена. Тот же ноктюрн. — Боюсь, — призналась она. — Чего? — Что не попаду в ритм. Что снова начну думать о технике, а не о движении. Он подошёл ближе, встал напротив. В двух шагах. — Слушай не музыку. Слушай меня. Я буду вести. Твоё дело — не сопротивляться. — А если я упаду? — Не упадёшь. — Откуда ты знаешь? — Потому что я не дам. Она посмотрела в его серые глаза. В них не было ни насмешки, ни сомнения. Только уверенность. И, кажется, что-то ещё — что-то, чему она не решалась дать имя. — Ладно, — выдохнула она. — Давай. Он нажал «play». Первые аккорды поплыли над катком — тихие, как дыхание. Помни закрыла глаза. Джекс взял её за руку — не за талию, а за руку, как перед танцем. — Открой глаза, — сказал он. — Смотри на меня. Она открыла. Они стояли в центре. Руки сцеплены. Никакой поддержки, никакого выброса — просто они и лёд. — Поехали, — сказал он. Первый шаг — вместе. Скольжение — мягкое, долгое. Помни чувствовала, как его пальцы чуть сжимают её ладонь в такт музыке. Не командуя, а напоминая: я держу, не отпущу. Они разомкнули руки, разошлись в разные стороны, но не теряли зрительного контакта. Его глаза были на ней, её — на нём. Дорожка шагов началась синхронно, как вчера, но сегодня было иначе. Сегодня она не просто двигалась в его ритме — она дышала им. Поддержка. Он подхватил её за талию, она прыгнула на бедро — и мир перевернулся. Но теперь Помни не боялась этой потери ориентации. Потому что в перевёрнутом мире единственной точкой опоры были его руки. Она чувствовала, как его пальцы держат её — не стальным обручем, а живым, теплым коконом. Три оборота. Вниз. Мягко. — Глаза не закрывай, — шепнул он, когда она снова встала на лёд. — Не закрываю, — ответила она шёпотом. Параллельное вращение. Они встали в сорока сантиметрах. Помни смотрела на его шею — на то место, где билась жилка. Начали вращение. Воздух между ними стал плотным, почти осязаемым — она чувствовала его тепло, его запах, его дыхание, которое сбивалось в унисон с её. Она могла бы протянуть руку и коснуться его груди. Но не стала. Потому что касание сейчас разрушило бы это хрупкое равновесие — не между телами, а между душами. Она закрыла глаза — и не сбилась. Четвертый оборот. Пятый. Выброс. Самый опасный момент. Разбег, подсед, толчок — её тело взлетело, его руки подхватили. Она сделала полтора оборота в воздухе, приземлилась на правую ногу — и колено не кольнуло. Вообще. Будто забыло, что оно больное. Она замерла. Он замер напротив. — Есть, — сказал он тихо. — Есть, — повторила она. Музыка закончилась. Тишина. Только их дыхание — частое, громкое в пустом катке. Помни вдруг поняла, что плачет. Не рыдает, а слёзы просто текут по щекам — от усталости, от счастья, от того, что она снова почувствовала себя целой. Джекс не сказал ни слова. Просто шагнул вперёд, взял её за плечи и притянул к себе. Обнял — не по-партнёрски, не спортивно. Его подбородок упёрся ей в макушку, руки обхватили спину. Помни уткнулась лицом ему в грудь. Вдохнула запах его свитера. И разрешила себе плакать. — Всё хорошо, — сказал он тихо. — Мы сделали это. — Знаю, — прошептала она. Они стояли так несколько секунд. Потом Джекс отстранился, заглянул ей в лицо. Вытер слёзы большим пальцем — осторожно, как будто она была из стекла. — У тебя слёзы солёные, — заметил он. — А твой свитер мокрый. — Постираю. Она не удержалась и улыбнулась — сквозь слёзы, глупо, широко. — Ты всё испортил. — Чем? — Теперь я не смогу тебя ненавидеть. Он усмехнулся. — А и не надо. Просто работай. — Просто работай, — повторила она. Но они оба знали, что это уже не «просто».

Вечер. Печь.

Они сидели у огня, как вчера. Только теперь не на полу, а рядом — плечо к плечу, на старом диване, который нашли в углу модуля. Печка гудела, за окном темнело. — Завтра приедет машина, — сказал Джекс. — Знаю. — Ты готова? — К чему? — К тому, что там, за деревней. К тренеру. К судьям. К тому, что мы теперь — пара. Помни задумалась. — Я готова кататься, — сказала она. — А быть парой — это как получится. — А если не получится? — Ты о чём? Он помолчал. Подкинул дров. — Я о том, что сегодня, когда ты плакала, я хотел тебя поцеловать, — сказал он тихо. Помни замерла. Сердце забилось быстрее. — Почему не поцеловал? — Потому что это всё усложнит. А нам нужно золото. Тебе — в последний сезон, мне — в первый после позора. Она кивнула. Он был прав. И всё равно было обидно. — Джекс, — сказала она. — М? — После сезона. Когда всё закончится — ты можешь меня поцеловать. Он повернул голову, посмотрел на неё. В его глазах играло все - удивление, надежда, страх. — Обещаешь? — спросил он. — Обещаю. Но сначала золото. — Золото, — повторил он. Они смотрели друг на друга. Печка потрескивала. Где-то за окном ухал филин. — Иди спать, Помни — сказал он наконец. — Ты тоже, Джекс. Она встала, пошла в свою комнату. У двери остановилась, обернулась. — Джекс. — Да? — Твоя футболка с дырой — выкини её. Это позорище. Он усмехнулся. — Не выкину. Это память о том, как ты чистила апельсин. Она закатила глаза, но улыбнулась. И ушла спать — с лёгким сердцем и странной уверенностью, что всё будет хорошо.