6. Завтра в шесть.

За ними приехали на следующий день к обеду. Та же старая «Газель», тот же молчаливый водитель. Но внутри машины было иначе — не холодно, не враждебно. Помни села у окна, Джекс рядом — без сумки-баррикады между ними. — Ты не спишь? — спросил он, когда они выехали из этой деревни. — Не хочу проспать этот день, — ответила она, глядя на убегающие назад поля. — Такое бывает раз в жизни. — Что именно? Удачный прокат или твоя улыбка? Она толкнула его локтем. Он не отодвинулся. — И то, и другое, — сказала она. Дорога в город показалась короче. Они разговаривали — не о фигурном катании, не о травмах, не о прошлом. О том, какие фильмы любят, что едят после взвешивания, и почему у обоих нет животных. — Знаешь, — сказал Джекс, когда показались первые многоэтажки. — Я не хочу возвращаться. — Ты же сам хотел вырваться из этой дыры. — Из дыры — да. Но не из… — он замолчал, подбирая слово. — Не из этого. Когда мы просто катаемся. Без тренера, без судей. И.. без масок? Помни посмотрела на него. Он смотрел в окно, но его отражение в стекле — усталое, но спокойное — говорило больше, чем слов. — Маски можно снимать, — сказала она. — Не на льду, так после. — После? — После тренировок. В раздевалке. В кафе. В той жизни, которая не попадает в протоколы. Он повернулся к ней. Улыбнулся — уголком рта, но тепло. — Договорились. Королер ждал их у борта, привалившись спиной к стеклу. В руке — секундомер, на шее — старый свисток, которым он не пользовался года три. Он посмотрел на них поверх очков долго, прищурившись, будто видел впервые. — Ну, — сказал он наконец. — Показывайте. Они переглянулись. Никто не пошёл переодеваться — они уже были в форме. Только надели коньки на скамейке у входа, и вот они здесь. Помни ступила на лёд первая. Родной каток встретил её запахом озона и мастики — тем особенным, больнично-чистым запахом, который она вдыхала тысячи раз. Но сегодня он показался другим. Острым. Живым. Её лезвие коснулось поверхности, и звук — короткое, упругое «вжжж» — отозвался где-то в затылке, в самом основании черепа. Она сделала круг, привыкая. Лёд здесь был не как в деревне — не бугристый, не ноздреватый, а гладкий, как стёкла в оптике. Он не сопротивлялся, не скрипел обиженно. Он пел. Джекс вышел следом. Не разминался, не делал лишних движений. Просто встал напротив, в трёх метрах. Взгляд — спокойный, даже расслабленный. Но Помни видела, как напряжены его плечи под тонкой тканью кофты. Он тоже волновался. Просто умел прятать. — Музыку? — спросил он. — Не надо, — сказал тренер. — Я хочу слышать лёд. Джекс кивнул. Тишина накрыла каток. Только далёкий гул вентиляции и их дыхание. Помни почувствовала, как её сердце перестраивает ритм — подстраивается под его, хотя он не издавал ни звука. Просто стоял. И она знала. — С чего начнём? — спросил Джекс, не оборачиваясь к тренеру, глядя только на неё. — С дорожки, — ответила Помни. Они сошлись в центре. Расстояние — рука. Он протянул ладонь, она вложила свою. Пальцы сцепились не в замок, а просто легли друг на друга — как переплетённые ветки. Она чувствовала его пульс. Чуть быстрее, чем у неё. Или ей казалось? — Поехали, — сказал он одними губами. Первый шаг. Скольжение. Помни закрыла глаза — и сразу поняла, что может не смотреть. Его рука вела, чуть сжимаясь в моменты поворотов, чуть расслабляясь на прямых. Это было как привычный разговор без слов: «сейчас наклон», «теперь толчок», «держи ось». Она слушала не пальцами — всем телом. Звук лезвий изменился. Вместо обычного скрежета — ровное, низкое гудение, как у виолончели, когда по струне ведут смычком не спеша. Их лезвия резали лёд в унисон, и этот звук рождал в груди девушки вибрацию, которая поднималась к горлу и там застревала, не находя выхода. Она открыла глаза. Они двигались по большой дуге, и трибуны, пустые, тёмные, проплывали мимо, как берега. Джекс смотрел не на ноги, не на лёд — на неё. И его взгляд был тяжёлым, физически ощутимым, как ещё одна рука, положенная на плечо. Дорожка шагов перешла в поворот. Они разомкнули руки, и холод ворвался в освободившееся пространство. Но та не успела замёрзнуть — он снова взял её за талию, и тепло его ладони проникло сквозь ткань, сквозь кожу, до самых костей. Поддержка. Она не готовилась, не считала. Просто прыгнула — вверх, на его бедро, в его руки. Мир перевернулся, но она не искала глазами потолок. Она слушала. Как его дыхание изменилось — стало чаще, глубже. Как его пальцы перебирают её спину, фиксируя вес. Как лёд под его лезвием издаёт короткий, придавленный звук, когда он делает оборот. Она висела вверх ногами, и кровь приливала к лицу, но это было приятно. Горячо. Живо. Два оборота. Три. Он опустил её медленно, как опускают хрупкую вещь на бархат. Её лезвия коснулись льда с таким тихим стуком, что тренер наверняка не услышал. Но она услышала. И улыбнулась. — Не отвлекайся, — шепнул парень, но в его голосе не было строгости. Параллельное вращение. Они встали в сорока сантиметрах. Помни смотрела на его кадык — он двигался, когда он сглатывал. Она начала вращение, и воздух между ними стал вязким, как патока. Она чувствовала его запах — не мыло и лёд, а что-то другое, глубокое, что прячется под кожей, когда человек волнуется. Их дыхание слилось. Не потому что они старались — потому что иначе не получалось. Она выдыхала — он вдыхал. Он задерживал — она тоже. Это было страшно и правильно одновременно. Она видела, как его зрачки расширены, хотя света было много. Видела, как на его шее выступили бисеринки пота. Видела, как он не моргает, потому что боится потерять её из виду. Вращение замедлилось. Выход. — Хорошо, — сказал тренер. Голос у него сел, будто он сам только что бежал марафон. — Дальше. Выброс. Девушка глубоко вдохнула. Холодный воздух обжёг лёгкие, и этот огонь разлился по телу, собираясь в мышцах ног. Разбег. Она чувствовала, как её правая нога отталкивается ото льда — упруго, мощно. Как лезвие оставляет глубокую борозду, которая через секунду исчезнет. Джекс подхватил её в воздухе. На секунду мир замер: ни звука, ни движения, только её сердце, которое билось где-то в горле. Она сделала полтора оборота — и в этот момент услышала его голос: — Хорошая работа, Пом-пом Не приказ. Не молитву. Просто уверенность, которую он вложил в одну фразу. Она приземлилась на правую ногу. Колено дрогнуло — но не подломилось. Лезвие коснулось льда с чистым, колокольным «динь», и этот звук повис в воздухе, как последняя нота. Джекс оказался рядом. Его рука на её талии — не убирал. Стоял, тяжело дыша, и смотрел на тренера. Тишина. Королер щёлкнул секундомером. Положил его в карман, после снял очки и протёр их о край свитера. — Вы не умеете кататься, — сказал он. Помни замерла. Джекс напрягся. — Вы умеете чувствовать, — продолжил тренер. — А кататься научитесь. Завтра в шесть утра. Не опаздывать. Он развернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь. Они остались на льду. Помни выдохнула — так, что пар заклубился перед лицом. — Это было «хорошо»? — спросила она. — Это было «неплохо», — усмехнулся Джекс. — По его меркам — овация стоя. Она хотела ответить, но вдруг заметила, что его рука всё ещё лежит на её талии. И она не хочет, чтобы он убирал. — Джекс, — сказала она. — Что? — Ты можешь убрать руку. Мы уже закончили. — Знаю. — Он не убрал. — Но ты дрожишь. — Это от холода. — Это от адреналина. Она посмотрела на его пальцы — широкие, с побелевшими костяшками. Потом перевела взгляд на его лицо. Он улыбался — устало, тепло, беззащитно. — Идиот, — сказала она. — Идиотка, — ответил он. И убрал руку. Но сделал это так медленно, что она почувствовала каждую миллисекунду его касания.