Пролог: Жатва.

Охотиться Мерилла любила всегда, но особенно — вместе с Бэрдоком. Этот суровый, но бесконечно добрый мужчина стал для неё почти вторым отцом, хотя и родной отец, мистер Лерман, всегда был рядом. Сегодняшняя охота прошла на удивление удачно: лес словно сам отдавал им свою добычу, и они быстро вернулись к дому Бэрдока. У порога мужчина обернулся, его лицо озарила тёплая улыбка: — Не зайдёшь? Чаю попьём, расскажешь, как день прошёл. — Нет, Бэрд. Мне ещё нужно успеть до Жатвы отнести кролика и белок Сальной Сей, — ответила Мери, поправляя лямку сумки с добычей. — Она ждёт, а я и так задержалась. — Ну, тогда беги, егоза, — добродушно усмехнулся он. — Передавай ей привет от старого охотника! — И ты передавай привет Китнисс! — крикнула она уже на бегу, обернувшись через плечо. При одной лишь мысли о Китнисс сердце Мери наполнялось теплом, будто внутри разгорался маленький, но яркий костёр. Для этой малышки она была не просто старшей подругой, а наставницей, защитницей и примером для подражания. В большой и шумной семье Лерманов Китнисс занимала особое место, хотя у Мери и своих младших хватало с избытком: неугомонные близнецы Розабель и Стоун, тихая и нежная сестричка Примула и совсем маленький Сапфир, который только начинал познавать мир. Но, пожалуй, самой многочисленной и известной семьёй в Дистрикте 12 были Таргариены. Когда-то их имя гремело по всему Панему, они правили с величием и достоинством, пока Сноу не лишил их власти, отправив в самую глухую и холодную провинцию. Мери сблизилась с этой семьёй благодаря Валарру — сыну Бейлора, внуку легендарного Дейрона Доброго, которого в Дистрикте 12 уважали за благородство и милосердие. Валарр с гордостью рассказывал ей о своих родных: о бабушке Мирии Мартелл, о дяде Эйрисе и Рейгеле, чьи дети трагически погибли незадолго до их знакомства, и о самом грозном из всех — Мейкаре, первом победителе Голодных Игр из их дистрикта. Погрузившись в эти воспоминания, Мери не заметила идущего навстречу человека и буквально врезалась в его крепкое плечо. — Валарр! Прости, я не заметила... — выдохнула она, поднимая взгляд. — Опять летала в облаках? — ласково усмехнулся он, тут же заключая её в объятия. — О чём задумалась на этот раз? Они направлялись к главной площади, где уже собиралась угрюмая толпа. С каждым годом церемония Жатвы становилась для Мери всё тревожнее: два года назад имена её младших впервые внесли в списки, и с тех пор липкий страх не отпускал её ни на минуту. Валарр понимал это как никто другой — ведь у него тоже был любимый младший брат Матарис, а также целая вереница кузенов. На площади царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь сухим голосом мэра, зачитывающего привычную речь об истории Игр. Мерилла крепко сжала руку Валарра, ища в его прикосновении опору. И вот настал момент, когда на сцену поднялась Эффи Тринкет — с неизменной, почти кукольной улыбкой и идеально уложенными волосами. Она запустила холёную руку в хрустальный шар... — Мерилла Лерман! — прозвенел её голос над притихшей площадью. Эффи радостно захлопала в ладоши, словно вытянула выигрышный билет. Мери же на мгновение застыла, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Собрав всю волю в кулак, она заставила себя сделать первый шаг к сцене. Радости Эффи никто не разделял. Особенно Розабель, которая разрыдалась в голос, её плечи содрогались от рыданий. Стоун стоял рядом со своими друзьями-мальчишками, изо всех сил стараясь сохранить мужское достоинство, но его подбородок предательски дрожал. Миссис Лерман, держащая на руках годовалого Сапфира, закрыла рот ладонью, чтобы сдержать крик, и по её щекам катились крупные слёзы. Мистер Лерман сжал руку тихо скулящей Примулы так сильно, что побелели костяшки пальцев, стараясь держать себя в руках ради младших детей. Все Лерманы, даже несмышлёный Сапфир, чувствовали: это прощание. Они понимали, что навряд ли после этих Игр смогут увидеть свою Мери живой. Лерман подошла к Эффи с левой стороны, и женщина вновь опустила руку в шар, но уже с именами юношей. — Дейрон Таргариен! — её улыбка стала ещё шире, почти издевательской. В толпе Таргариенов повисла тяжёлая тишина. Мейкар побелел от едва сдерживаемой ярости, его глаза метали молнии. Бейлор опустил голову, словно пытаясь спрятать лицо от горя. Эгг тоже склонил голову, но только для того, чтобы никто не увидел слёз, предательски блестевших в его глазах. Эйрион презрительно хмыкнул, будто желал оказаться на месте брата и доказать свою силу. Таргариены отреагировали сдержаннее Лерманов, их горе было скрыто за маской гордости и достоинства, но их любовь к Дейрону была видна невооружённым глазом — в том, как они замерли единой стеной, готовые принять этот удар судьбы вместе с ним.