Часть I: Стальные объятия Капитолия.

Комната для прощаний пахла дешёвым дезинфицирующим средством и тем едва уловимым, тошнотворным ароматом, который, казалось, впитался в стены – запахом последнего вздоха. Это было место, где реальность трещала по швам, где слова теряли свой смысл, а объятия становились вечным прощанием. Мерилла стояла посреди этого серого, давящего пространства, и мир вокруг нее, словно нарисованный неумелой рукой, начал расплываться. Первым делом она увидела их. Семью. Отец, Эмеральд Лерман, чье спокойствие и надежность всегда служили для нее опорой, сейчас выглядел так, словно его самого вырвали из земли. Он держал за руки Примулу, и его костяшки пальцев были белыми от силы, с которой он сжимал руку дочери. В его взгляде, прикованном к Мери, читалось нечто большее, чем просто боль – в нём отражалась вина, словно он видел в ней свою самую страшную ошибку. – Мерилла… – его голос сорвался, хриплый, как будто он давно не говорил. – Доченька… Мать стояла чуть в стороне, с Сапфиром на руках. Её лицо было бледным, как мел, глаза — налиты слезами, которые, казалось, не имели конца. Она пыталась улыбнуться, но губы её дрожали. Мери видела, как мать крепче прижимает к себе Сапфира, будто пытаясь уберечь его от всего мира, от всего, что сейчас стояло перед ними. – Ты… ты справишься, – прошептала мать, и в её голосе звучала вся скорбь мира. – Ты сильная. Ты всегда была сильной. Сильная. Мери чуть было не рассмеялась. Сильная? Она, которая боялась собственной тени, которая пряталась за спиной Бэрдока, которая так боялась Жатвы, что ей самой хотелось кричать? И тут она увидела их. Розабель и Стоун. Близнецы, которые всегда были её продолжением, её шумным, неугомонным эхом. Розабель рыдала, прижимая к груди кроличью игрушку, которую Мери сама ей подарила. Её плечи содрогались от звучных рыданий, а взгляд, полный ужаса, был устремлён на Мери, словно она умоляла её не уходить, не оставлять её. Стоун стоял рядом, пытаясь сохранить лицо. Его подбородок подрагивал, а кулаки были сжаты так сильно, что казалось, ногти вот-вот вонзятся в ладони. Он всегда старался быть опорой, но сейчас он был просто испуганным мальчишкой. Он посмотрел на Мери, и в его глазах она увидела всю ту боль, которую испытывал их отец, и всю ту невысказанную любовь, которая теперь останется погребенной под землёй. Мерилла сделала шаг к ним, но словно наткнулась на невидимую стену. Слова застряли в горле, как комок. Что она могла им сказать? «Не плачьте»? «Я вернусь»? Это были пустые, бессмысленные слова в этом месте. Она просто смотрела на них, пытаясь запомнить каждое лицо, каждый вздох, каждый проблеск их боли. Вдруг её взгляд упал на Дейрона. Он стоял чуть поодаль, с ментором Мейкаром. Он не смотрел на свою семью. Он смотрел на неё. В его глазах не было слёз, но была лишь та самая испуганная дрожь, которую она знала по рассказам Валарра. Он выглядел так, словно его вот-вот стошнит, а не как человек, обречённый на смертельную схватку. Он медленно отводил взгляд, когда их глаза случайно встречались, и это выдавало его страх сильнее любых слов. Он сделал шаг в её сторону, но скорее неохотно, словно его тянули назад невидимые нити. Мери почувствовала, как к горлу подкатывает новый ком. Он тоже терял всё. Его семья, его воспоминания, возможно, даже его собственная жизнь. И вот они стоят здесь, два человека, связанные кровью и жребием, обречённые сражаться друг с другом ради развлечения Капитолия. Его взгляд, наконец, встретился с её, но в нём не было ни понимания, ни разделения боли – лишь мучительное осознание собственной беспомощности. Мерилла сделала глубокий вдох, пытаясь собрать последние силы. Она посмотрела на свою семью. В глазах матери она увидела всю её любовь и страх. В глазах отца – всю его вину и беспомощность. В глазах Розабель – всю её потерянную невинность. В глазах Стоуна – всю его боль и растерянность. Она не могла говорить. Не могла плакать. Оставалось только одно. Мери сделала шаг назад, потом ещё один. Она развернулась и пошла к двери, не оборачиваясь. За спиной она слышала рыдания Розабель, тихий, сдавленный голос матери, и тяжёлое дыхание отца. Но она не остановилась. В этот момент она была только Мериллой Лерман, трибутом Голодных Игр. И её прощание с семьёй было молчаливым. Как и всё, что ей предстояло.

***

Дверь вагона захлопнулась с глухим стуком, отрезая Мери от всего, что она знала. Тело её сотрясалось не от тряски поезда, а от той чудовищной пустоты, что поселилась внутри. За окном мелькали дома её Дистрикта, такие знакомые, такие родные, но уже принадлежащие другой жизни. На перроне остались её семья, её отец, мистер Лерман, крепко державший за руки перепуганных Примулу и Розабель. Её мать, бледная, как воск, с трудом сдерживающая крик, её объятия, теперь недосягаемые. Розабель, рыдающая, прижимая к груди ту самую кроличью игрушку, и Стоун, с дрожащим подбородком, пытающийся изобразить стойкость, но выдающий свой страх дрожью в глазах. Слова застряли в горле, превратившись в немой крик. Что она могла им сказать? «Я вернусь»? Это было бы ложью. Дейрон стоял рядом, его плечи напряглись. Его лицо, обычно такое уязвимое, сейчас было искажено чем-то, что Мери узнала бы даже в кромешной тьме – страхом. В его глазах, глубоких и печальных, отражалась та же боль, что и в её собственных. Он не был яростным зверем, он был таким же испуганным подростком, как и она, брошенным в жернова судьбы. – Мерилла… – его голос был тихим, почти шёпотом. – Они… Он не мог закончить. Не мог сказать того, что знали все — это прощание. И тут в купе вошёл он. Мейкар Таргариен. Его фигура была внушительной, но не от силы, а от той мрачной ауры, что его окружала. Его лицо было изрезано линиями, как старая карта, а глаза – холодными, словно два осколка драгоценного камня. Не было в них ни доброты, ни милосердия, о которых когда-то рассказывал Валарр. Была лишь неприкрытая жестокость и отстранённость человека, который сам прошёл через ад и вернулся, чтобы научить других. – Лерман. Таргариен. – Его голос был ровным, без тени эмоций, как шум ветра в пустошах. – Я Мейкар. Я ваш ментор. Он говорил о том, что им придётся пройти, о правилах, о выживании. Его слова несли в себе вес пережитых им битв, но не утешали. Они лишь подчёркивали безжалостность грядущего. – Твой брат, Валарр, – Мейкар повернул голову к Дейрону, и в его взгляде на мгновение мелькнуло что-то вроде воспоминания, но оно тут же исчезло, словно его никогда и не было. – Он говорил о тебе. О тебе, – он кивнул в сторону Мери, и её сердце сжалось. Валарр. Он помнил о ней. Беспокоился. Может быть, надеялся. – Но на Арене прошлого не существует. Есть только здесь и сейчас. И следующий вдох. Его взгляд скользнул по ним обоим, оценивая. Мерилла чувствовала, как он сканирует её, ища слабые места. Она видела, как Дейрон напрягся рядом с ней, его кулаки сжались. Он был испуган, как и она, но в его страхе уже пробивались первые искры отчаяния, которое могло превратиться во что угодно – в ярость, в холодную расчётливость, в панику. – Вы – старшие представители своих родов, – произнёс Мейкар, и в его голосе была сталь. – Ваши семьи ждут от вас выживания. Ваш Дистрикт – славы. Но я скажу вам другое. Арена – это не слава. Это смерть. И ваша задача – не умереть. Любой ценой. Поезд продолжал свой путь, унося их всё дальше от дома. Мери прижалась к окну, наблюдая за мелькающими пейзажами, которые становились чужими. Она чувствовала холод, исходящий от Дейрона, но это был не холод страха. Это был холод той стали, которая готовилась закалиться в их душах. Мейкар Таргариен, победитель, чьё прошлое было окутано мраком, был их единственным проводником в этом мире, где правдой была лишь жестокая необходимость. А слова Валарра о благородстве и милосердии казались теперь наивной сказкой, рассказанной ребёнку перед сном.

***

Поезд остановился с резким, болезненным скрежетом, который, казалось, пронзил Мери насквозь. Он был не просто звуком, а последним аккордом, оборвавшим связь с привычным миром, с запахом дыма и пыли Дистрикта 12. Когда двери купе распахнулись, её ударил в лицо поток света – не просто яркий, а агрессивный, кричащий, как предсмертный вопль. Он был неестественно чистым, будто вымытым от всякой грязи, от всякой реальности. Воздух здесь был густым, перенасыщенным незнакомыми, приторными ароматами – смесью дорогих духов, чего-то сладковато-цветочного и резкого, химического запаха, который заставлял её горло першить. Перед ними расстилался Капитолий. Не тот, о котором шептались в Дистрикте, наполненный тревогой и отдалённым ужасом. Это был живой, ошеломляющий, сюрреалистичный кошмар. Люди… Они были не людьми, а скорее яркими, кричащими образами. Одежды, сшитые из живых цветов, сверкающих кристаллов, тканей, излучающих собственный свет. Раскрашенные лица, словно у масок, с натянутыми, пустыми улыбками, которые не достигали глаз. Мери чувствовала себя чудовищно нелепо, словно её, только что вытащили из грязной лужи и выставили посреди сверкающего, ненастоящего дворца. Её простая, выцветшая одежда казалась оскорблением для этого мира. Рядом с ней Дейрон стоял, вжавшись в себя, как подбитая птица. Его взгляд метался из стороны в сторону, но не с любопытством, а с дикой, животной тревогой. Он был таким же потерянным, таким же испуганным, как и она, и это было единственное, что связывало их в этом ослепительном хаосе. Когда одна из женщин, чьё платье, казалось, было соткано из переливающихся лепестков, протянула к ним руки, Дейрон инстинктивно отшатнулся, прикрывая собой Мери. Он не защищал её – он сам искал укрытия, сам хотел стать невидимым. Их догнал Мейкар. Его лицо было такой же безупречной маской спокойствия, как и всегда, но теперь эта маска казалась ещё более неприступной, ещё более отстранённой. Он двигался среди этих сверкающих, кричащих людей уверенно, словно они были частью его мира, частью его игры. – Добро пожаловать в Капитолий, – произнёс он, и в его голосе не было и тени приветствия, лишь холодный, отстранённый констатация факта. – Теперь вы – наши гости. А гости здесь всегда желанны. «Гости». Слово повисло в воздухе, как зловещая шутка. Мерилла чувствовала себя птицей, пойманной в золотую клетку, слишком красивую, чтобы сломать её, но от этого не менее безжалостную. Она видела, как на каждом углу, на каждой сверкающей поверхности, закреплены камеры. Они следили за каждым их движением, за каждым вздохом, за каждой тенью страха, скользнувшей по их лицам. Взгляды этих людей – изучающие, оценивающие, словно они разглядывали диковинных зверей, которых выставили на показ, – пронзали насквозь. Их «апартаменты» оказались дворцом, превосходящим самые смелые, самые безумные фантазии. Мягкие диваны, которые словно проваливались под телом, заставляя забыть, где кончается тело и начинается мебель. Еда, которая выглядела как произведения искусства, но на вкус была слишком сладкой, слишком пряной, слишком чужой. Бесконечные коридоры, каждый угол которых мог скрывать новую камеру, новую улыбающуюся, но пустую маску. Мери чувствовала себя так, словно каждый предмет здесь – это тщательно продуманная ловушка. Она боялась прикоснуться к чему-либо, боялась проглотить что-то, что может оказаться ядом, скрытым под слоем красоты. Дейрон почти не покидал свою комнату. Он проводил часы, сидя у окна, глядя на сверкающий, чуждый город, но в его глазах не было восхищения. Только тупая, грызущая тоска и страх, который, казалось, только усиливался с каждым часом, проведённым в этой золотой клетке. Он был сломлен ещё до того, как начались Игры. Мери иногда заставала его смотрящим на своё отражение в безупречном зеркале, и в этом отражении он видел не себя, а какую-то искаженную, жалкую тень. – Зачем мы здесь? – спросил он однажды, когда они сидели в огромной гостиной, окружённые роскошью, которая казалась им одновременно и соблазнительной, и отталкивающей. – Зачем всё это? Мери не нашлась, что ответить. Она тоже не понимала. Не понимала, зачем им столько еды, столько внимания, столько безумной красоты. Зачем всё это представление, этот цирк? Она знала одно: каждое мгновение здесь, каждый их шаг, каждое слово – всё это игра. И они были всего лишь пешками на чужой шахматной доске. – Они хотят, чтобы мы думали, что всё это – подарок, – тихо сказала она, вспомнив слова Мейкара о том, что они – гости. – А на самом деле… они просто показывают нам, что у нас есть. Чтобы нам было что терять. Она посмотрела на Дейрона. В его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание, но тут же сменилось прежним ужасом. Он не был готов к этой игре. Он был слишком слаб. И Мери, глядя на него, почувствовала не жалость, а холодное, давящее осознание. В этой золотой клетке им предстояло пройти через многое, прежде чем они увидят Арену. И первое, что их здесь ждало – это игра в «понимание» и «принятие». Игра, в которой проигрыш означал не просто поражение. Он означал полное уничтожение.

***

Всё было пропитано запахом хлорки и лавандового мыла, но под этой чистотой Мерилла чувствовала смрад смерти. Подготовка к Параду трибутов началась не с выбора платьев, а с унижения. Её тело больше не принадлежало ей. Оно принадлежало команде стилистов – существам с кожей цвета морской волны и татуированными веками, которые порхали вокруг неё, как трупные мухи. Они скребли её кожу металлическими щетками, выдирали волосы, полировали ногти, пока пальцы не начинали болеть. Мери стояла неподвижно, глядя в одну точку на стене, и представляла, что она — дерево в огороде Бэрдока. Деревья не чувствуют боли. Деревья не слышат восторженного щебетания об «изумительной костной структуре» и «потрясающих волосах, которые нужно лишь немного... подправить». Она была охотницей, но здесь её превращали в добычу, которую украшают перед тем, как выставить на витрину. Когда её наконец оставили одну перед зеркалом, на ней было надето нечто, что стилисты называли «костюмом». Ткань была тяжелой, черной, как уголь, но расшитой тысячами крошечных кристаллов, которые вспыхивали при каждом движении, словно искры в шахте. Это было красиво и жутко одновременно. В отражении она видела не Мериллу Лерман, которая любила таскать кроликов Сальной Сей, а призрака из рода Блэквуд, облаченного в траурное сияние. Дверь в её покои отворилась без стука. Вошёл Мейкар. Он был одет в строгий темно-красный камзол, и его лицо казалось высеченным из камня. Он не пришел хвалить её наряд. Он пришел проверить инструмент. – Ты выглядишь как покойница, которую решили выдать замуж, – холодно произнес он, оглядывая её. – Но в Капитолии любят трагедии. Главное – не забудь, зачем ты здесь. Твоё молчание на Арене будет золотом, но здесь, на Параде, ты должна заставить их смотреть на тебя. Смотреть и запоминать. – А Дейрон? – Мерилла едва узнала свой голос. Он был сухим, как осенний лист. Мейкар скрипнул зубами. В его глазах мелькнуло нечто, похожее на брезгливость, смешанную с глубокой, застарелой горечью. – Твой напарник сейчас пытается не упасть в обморок, пока его гримируют. Кровь Таргариенов в нём превратилась в воду. Он дрожит так, что стилисты не могут наложить тон. Если он не соберется, на колеснице ты будешь везти мешок с костями, а не трибута. Мери вышла в коридор, где уже ждал Дейрон. Если она выглядела как призрак, то он – как смертник, идущий на эшафот. Его костюм повторял её, но на нём искры казались тусклыми, словно уголь в его душе уже давно перестал гореть. Дейрон был бледен, его губы синели, а руки, спрятанные в рукава, заметно подрагивали. Он даже не поднял на неё взгляда, уставившись в ковер, словно надеялся, что тот разверзнется и поглотит его. – Дейрон, – тихо позвала она. Он вздрогнул, и в его глазах, когда он наконец посмотрел на неё, была такая неприкрытая, жалкая мольба, что Мери стало физически тошно. В нём не было ни капли того величия, о котором грезил Валарр. Он был слабым. Он был трусом. Он был всем тем, что Капитолий сожрет и не поперхнется. – Я не смогу, Мери, – выдохнул он, и голос его сорвался на всхлип. – Я упаду с этой чертовой колесницы. Посмотри на этих людей... они хотят видеть, как мы умираем. Они смеются. – Они не смеются, Дейрон, – Мейкар подошел к ним сзади, и его голос ударил, как хлыст. – Они развлекаются. И если ты не хочешь, чтобы они начали развлекаться за счет твоих кишок прямо на площади, ты выпрямишь спину. Сейчас ты – лицо своего рода. Единственное, что от него есть тут, в этом паршивом мире. Дейрон сжался ещё сильнее под тяжёлым взглядом ментора. Мейкар не пытался его подбодрить – он презирал его слабость. Для Мейкара, который выгрыз свою победу зубами, трусость сына была личным оскорблением. Когда их вывели к колесницам, шум толпы обрушился на них, как лавина. Это был не звук восторга, это был гул голодной стаи, учуявшей свежее мясо. Огни, крики, музыка – всё слилось в один безумный вихрь. Колесница Двенадцатого дистрикта тронулась. Мери почувствовала, как Дейрон схватился за поручень так сильно, что его костяшки побелели. Он покачивался, и ей на мгновение показалось, что он действительно сейчас рухнет вниз, под копыта лошадей. – Держись за меня, – прошептала она, не глядя на него, продолжая смотреть прямо перед собой, в ослепительные вспышки фотокамер. Она чувствовала, как он вцепился в её локоть. Его слабость передавалась ей через ткань костюма, липкая и холодная. Мерилла стояла прямо, её лицо было непроницаемой маской из угля и искр. Она ненавидела этих людей внизу, она ненавидела Мейкара за его жестокость, и больше всего она ненавидела ту часть себя, которая чувствовала вину перед Валарром за то, что сейчас она – единственная опора для его никчемного кузена. Всё было пропитано фальшью. Золото Капитолия, блеск на их костюмах, улыбки распорядителей. Но в центре этого сияющего ада Мери поняла одно: Дейрон – это её обуза, её крест. Он был слаб, и это делало её вдвое уязвимее. Но когда она почувствовала, как его дрожащие пальцы ищут её руку под прицелом сотен камер, в её груди, рядом с горечью, шевельнулось что-то ещё. Это не была симпатия. Это было начало того самого страшного чувства, которое обрекает на гибель – сострадания к тому, кто уже мёртв внутри. Колесница выехала на площадь под рёв толпы. Они — дрова для этого великого пожара. И Дейрон, прижимающийся к ней в поисках защиты, будет первым, кто обратится в пепел.

***

Пентхаус Двенадцатого дистрикта в Тренировочном центре слепил глаза. Всё здесь было излишним: слишком мягкие ковры, слишком яркие люстры, слишком много еды, от которой желудок Мери сжимался в протестующий комок. Воздух пах жареным мясом и дорогим вином, но для неё он был пропитан запахом крови, которая прольётся через несколько дней. Их сопровождающая, женщина в безумном парике цвета сахарной ваты, которую звали Лисси, порхала вокруг стола, как перекормленная бабочка. – О, это было божественно! Мерилла, ты держалась как истинная королева теней! А ты, Дейрон... – она замялась на секунду, поправляя свое пышное платье. – Ты выглядел таким... уязвимым. Капитолий обожает невинность, идущую на заклание! Это принесёт нам столько спонсоров! Дейрон сидел на самом краю расшитого золотом стула. Его руки всё ещё дрожали, и он то и дело тянулся к бокалу с ярко-фиолетовой жидкостью. Он выпил уже три таких, и его глаза стали мутными, а щеки покрылись лихорадочным румянцем. – Невинность? – хрипло переспросил Дейрон, и в его голосе прорезались нотки истерики. — Лисси, вы называете это невинностью? Мы стоим в огне, пока тысячи людей орут, желая увидеть, как нам перерезают глотки. Вы серьезно? – Ну зачем же так грубо, милый? – Лисси надула губы, густо накрашенные перламутровой помадой. – Это шоу! Это величие! Вы должны быть благодарны за такую возможность... – Благодарны? – Дейрон едва не опрокинул бокал. – Благодарны за то, что нас выбрали как скот для бойни? – Замолчи, – голос Мейкара разрезал воздух, как холодный клинок. Ментор сидел во главе стола. Перед ним не было еды, только бутылка крепкого белого спирта. Он смотрел на Дейрона с таким нескрываемым отвращением, что тот мгновенно съежился, превращаясь в ту самую испуганную тень. – Твоё нытье стоит дешевле, чем этот ковер, – продолжил Мейкар, медленно наливая себе прозрачную жидкость. – Спонсоры любят трагедию, верно. Но они не любят слюнтяев. Если ты завтра на тренировке покажешь такую же «уязвимость», они не дадут тебе и корки хлеба, когда ты будешь подыхать от жажды в песке. Мери молчала, ковыряя вилкой кусок нежного мяса, который казался ей куском серой глины. Она чувствовала, как на неё смотрит Мейкар. – А ты, Лерман, – он перевел взгляд на неё. – Ты слишком тихая. В лесу это помогает выжить, но здесь тишина – это отсутствие интереса. Ты должна заговорить. – О чем мне с ними говорить? – Мери подняла на него глаза. В них не было страха, только бесконечная, вековая усталость Блэквудов. – О том, как я охочусь? Или о том, как моя мать плакала в комнате прощаний? – Говори о том, что они хотят услышать, – отрезал Мейкар. – Сори гордостью. Рассказывай о своих предках, о Блэквудах. Капитолий любит павшую аристократию. Это придает тебе... вкус. Дверь в столовую распахнулась, и вошел один из трибутов Первого дистрикта – высокий, атлетически сложенный юноша с золотистой кожей, которого звали Кассий. Он зашел, видимо, ошибившись этажом или просто ради того, чтобы поиздеваться. – О, посмотрите на них, – Кассий облокотился о дверной косяк, оглядывая комнату с ленивой ухмылкой хищника. – Дистрикт Двенадцать ужинает. Как трогательно. Скажи, Дейрон, ты на Арене тоже будешь так дрожать? Нам будет удобно целиться, ты будешь как живая мишень в тире. Дейрон замер, бокал в его руке звякнул о зубы. Он не нашёл в себе сил ответить. – Уходи, Кассий, – спокойно сказала Меои, даже не повернув головы. – Ты тратишь свое время. Здесь нет никого, кто хотел бы слушать твой лай. Кассий рассмеялся, и этот смех был полон уверенности человека, который знает, что он – молот, а все остальные – наковальни. – Смелая мышка, – он шагнул в комнату, подходя ближе к Мери. – Твой напарник пахнет дешёвым вином. А ты... ты пахнешь пылью. Неужели в твоем дистрикте всё настолько плохо, что на Игры посылают тени? – Эти тени задушат тебя, когда ты будешь спать, – Мейкар наконец поднял взгляд на Кассия. Его голос был тихим, но в нём слышалась такая угроза, что золотистый мальчик из Первого на мгновение замолк. – Исчезни отсюда, пока я не вспомнил, как я разделывал таких, как ты, десять лет назад. Кассий фыркнул, пытаясь сохранить лицо, но быстро ретировался. В комнате снова воцарилась тяжёлая, удушливая тишина. – Ты должна защищать его, – вдруг сказал Мейкар, глядя прямо на Мери. – Кого? – не поняла она. – Его. Дейрона. – Мейкар кивнул на дрожащего юношу. – Он не протянет и часа без тебя. Если ты хочешь, чтобы Капитолий видел в вас пару «последних из рода», ты должна стать его щитом. – Он мне никто, – отрезала Мери, и перед глазами всплыл образ Валарра. – Кого это волнует? – Мейкар усмехнулся, и эта усмешка была похожа на шрам. – На Арене нет семьи. Есть только имитация, которая приносит еду и лекарства. Если ты хочешь выжить, Мери, ты заставишь себя смотреть на него так, будто он – центр твоего мира. Даже если на самом деле ты хочешь его придушить, чтобы он не мучился. Дейрон в это время уже окончательно опьянел. Он уронил голову на руки и что-то бессвязно бормотал. – Помоги ему дойти до комнаты, – приказал Мейкар. – Лисси, найди ему что-то, что выведет этот яд из крови к утру. Завтра тренировки. И если он не сможет держать нож, я лично вышвырну его в центр Арены первым. Мери встала. Она подошла к Дейрону и положила руку ему на плечо. Он был холодным и липким от пота. – Пойдем, Дейрон, – тихо сказала она. – Мери... – он поднял на неё мутные глаза. – Скажи мне... Валарр... он бы тоже так боялся? Мери почувствовала, как в горле закипает желчь. Она вспомнила Валарра – его спокойствие, его тихую силу. И посмотрела на Дейрона – его бледную копию, лишённую стержня. – Валарр никогда не сдавался до начала боя, – ответила она. – А теперь вставай. Мы идём спать. Всё было пропитано горечью. Мери тащила на себе пьяного, сломленного юношу по роскошным коридорам Капитолия, чувствуя на себе холодный, оценивающий взгляд Мейкара. Она знала, что завтра начнется настоящий ад. И она знала, что ей придется сражаться не только за свою жизнь, но и за эту жалкую тень человека, который был последним связующим звеном с её прошлым. В ту ночь ей снился лес, но вместо кроликов она видела на своих руках кровь. И эта кровь была золотой, как волосы Таргариенов. Она не знала, чья это кровь – Валарра, Дейрона или её собственной души, которая начала умирать здесь, в этом сияющем городе.

***

Ночь в Капитолии была не тёмной, а скорее пульсирующей, залитой неестественным светом, который проникал даже сквозь плотные шторы. Мейкири не спала. Каждый шорох, каждый скрип где-то вдалеке, казалось, доносился из её глубин. Она лежала, прислушиваясь к собственному сердцебиению, которое билось где-то в горле, и ждала. Ждала рассвета, ждала тренировок, ждала, когда её потащат на арену. Она не знала, о чем говорили Дейрон и Мейкар. Слышала только приглушенные голоса из комнаты ментора, которые раздавались где-то в середине ночи. Голоса были негромкими, но их тональность – жесткая, требовательная со стороны Мейкара, и приглушенная, словно сдавленная, со стороны Дейрона – вызывала тревогу. Она не могла разобрать слов, но чувствовала, как что-то меняется. Как будто невидимая нить, связывающая их с Дейроном, натягивается до предела. Утром, когда Мери впервые за ночь задремала, её разбудил тихий стук в дверь. Она распахнула глаза, и первое, что увидела – это Дейрона. Он стоял в дверном проеме, освещенный холодным предрассветным светом. И это был другой Дейрон. Не тот жалкий, дрожащий образ, который она видела вчера. Его плечи были расправлены, хотя и не с той бравадой, что у Кассия, а скорее с какой-то напряженной, сдержанной решимостью. В его глазах больше не было той мутной растерянности. Там была тусклая, но крепкая сосредоточенность. Он всё ещё выглядел испуганным, но страх больше не парализовал его. Теперь он словно был под кожей, замаскирован под холодную маску. – Мерилла, – его голос звучал иначе. Он был ниже, ровнее. – Насчёт вчерашнего… Мери ждала. Она видела, что ему тяжело говорить, что каждое слово дается ему с трудом. – Отец… он сказал мне кое-что, – Дейрон отвел взгляд, глядя куда-то за её плечо. – О Валарре. И о том, как важно… что останется после нас. Мери не перебивала. Она знала, что слова Мейкара, какими бы жестокими они ни были, могли действовать, как раскаленное железо – прижигая раны, но не исцеляя их. – Он сказал… что трусость – это не слабость, а выбор. Выбор, который убивает не только тебя, но и тех, кто за тебя держится. – Дейрон посмотрел на неё, и на этот раз в его глазах не было мольбы, а что-то более тяжелое. – Я не хочу, чтобы ты умирала из-за меня, Мери. Я не хочу, чтобы всё, что было с Валарром… чтобы оно закончилось так. Он не стал просить прощения, не стал оправдываться. Он просто сказал то, что должен был сказать. Он признал, что его страх – это её проблема, их общая проблема. – Я не могу обещать, что не испугаюсь, – тихо добавил он. – Но я обещаю… я буду стараться. Для семьи. Для того, что бы у нас обоих был шанс вернуться. Он замолчал, словно ожидая её реакции. Мери смотрела на него. Этот Дейрон всё ещё был далёк от того, кто мог бы сражаться с золотыми трибутами. Но в нём появилось что-то новое. Что-то, что напоминало ей о тихой стойкости её отца, когда он пытался защитить младших. Это была не бравада, а тихий, болезненный акт сопротивления. – Хорошо, Дейрон, – сказала она, и её голос был ровным, спокойным. – Тогда мы будем стараться вместе. Она не знала, сможет ли он сдержать своё слово. Но в этот момент, глядя на его напряженное лицо, она чувствовала, что они стали немного ближе. Не как влюбленные, о которых мечтал Мейкар, а как два человека, стоящие у края пропасти, и теперь вынужденные держаться друг за друга, чтобы не упасть. Когда они вошли в тренировочный зал, Дейрон шёл рядом с ней, а не за ней. Его плечи были расправлены, а взгляд – направлен вперёд, хоть и не уверенно. Он всё ещё был испуган, это чувствовалось даже сквозь внешнюю оболочку. Но теперь этот страх был не парализующим, а скорее подстёгивающим. Как холодный ветер, который заставляет кутаться, но не останавливаться. Мейкар наблюдал за ними из тени. На его лице не появилось ни тени одобрения, но что-то в его взгляде изменилось. Будто он увидел, что его слова, сказанные в ночной тишине, не растворились в воздухе, а дали ростки. Ростки, которые могли оказаться как сорняками, так и чем-то более крепким. Тренировка началась. Дейрон, конечно, не превратился в мастера клинка за одну ночь. Его движения были неуклюжими, а страх выдавал себя резкими, нервными рывками. Но он не упал. Он не потерял сознание. Он старался. И Мери, глядя на него, понимала, что это будет их битва. Битва не только с другими трибутами, но и с их собственными демонами. Битва, где любое проявление слабости могло стать последним.

***

Всё было пропитано запахом канифоли и холодного безразличия. Индивидуальный показ был тем самым моментом, когда маски должны были либо прирасти к лицу, либо окончательно треснуть. Перед тем как войти в зал к Распорядителям, Мери стояла в пустом коридоре. Тишина здесь была тяжёлой, ватной. В нескольких метрах от неё на скамье сидел Дейрон. Он сжимал колени так, что костяшки пальцев походили на белые обломки камня. Он не пил сегодня, и его лицо казалось серым, почти прозрачным в свете ламп Капитолия. – Помни, что сказал Мейкар, – тихо произнесла Мери. – Не смотри на них. Смотри на цель. Для них ты — не человек, а строчка в протоколе. Дейрон поднял на неё взгляд. В нём всё ещё плескался первобытный ужас, но теперь он был придавлен тяжёлым пластом решимости, которую в него буквально вколотил ночной разговор с ментором. – Я просто постараюсь не уронить меч, Мери, – ответил он, и его голос, хоть и дрогнул, не сорвался. – Иди. Ты должна показать им, кто научил Двенадцатый охотиться. Мерилла кивнула и шагнула в зал. Зал был огромен и пуст, если не считать длинного стола, заваленного едой, и Распорядителей, которые вели себя так, будто их пригласили на скучный обед, а не на оценку жизней. Запах жареной дичи и сладкого вина ударил ей в ноздри, вызывая мгновенную вспышку ярости. Они ели. Они смеялись. Сенека Крин что-то увлеченно обсуждал с женщиной в золотых перьях, даже не взглянув в сторону входа. Мери подошла к стойке с оружием. Она пропустила мимо глаз сверкающие мечи и тяжёлые топоры. Её рука сама потянулась к луку. Дерево было гладким, холодным, послушным. Это был единственный предмет во всем Капитолии, который не врал ей. Она вспомнила лес. Вспомнила Бэрдока и маленькую Китнисс. Она видела перед собой сосредоточенное лицо девочки, когда та впервые натянула тетиву. «– Локоть выше, маленькая птичка. Не дыши, когда выпускаешь стрелу, – шептала она ей тогда. – Слушай лес, он сам подскажет, где цель». Китнисс смотрела на неё как на божество. И сейчас Мери не имела права предать этот взгляд. Она достала первую стрелу. Свист. Она вошла точно в центр манекена. Распорядители даже не обернулись. Вторая стрела. В горло мишени. Опять тишина, перекрываемая только звоном столового серебра. Ярость внутри Мери начала закипать, густая и горькая, как деготь. Она вспомнила слова Мейкара: «Тишина – это отсутствие интереса». Она вспомнила плач сестёр и серое лицо отца. Она схватила сразу три стрелы. Это был трюк, которому она учила Китнисс в те редкие дни, когда охота была особенно трудной. Она натянула тетиву так сильно, что плечи заныли, а в ушах зашумела кровь. — Эй! — её голос хлестнул по залу, заставив нескольких Распорядителей вздрогнуть. В ту секунду, когда они повернули головы, Мейкири выпустила стрелы. Первая пробила яблоко на блюде в центре стола. Вторая — сбила бокал с вином прямо из рук одного из чиновников, обдав его одежду красным, как кровь, напитком. Третья вонзилась в спинку кресла Сенеки Крина, в считанных дюймах от его плеча. В зале воцарилась гробовая тишина. Сенека медленно повернулся, глядя на дрожащее оперение стрелы. Его лицо вытянулось, маска Капитолийского превосходства дала трещину. Мери стояла неподвижно, её лук всё ещё был поднят. Она смотрела на них не как трибут, а как хищник, которого разозлили. Она была Блэквуд. Она была Лерман. И она была смертью, которую они сами пригласили на этот ужин. – Спасибо за внимание, – произнесла она, чеканя каждое слово. Она не стала дожидаться ответа. Развернулась и вышла из зала, чувствуя, как в коридоре её встречает Дейрон. Он смотрел на неё с широко открытыми глазами. – Ты... ты что сделала? – прошептал он. – Там такой грохот был. – Я заставила их смотреть, Дейрон, – Мери выдохнула, чувствуя, как руки начинают мелко дрожать. – Теперь твоя очередь. Иди и не смей смотреть назад. Дейрон сглотнул. Он выглядел так, будто сейчас лишится чувств, но он выпрямил спину. Это не была сила героя, это была сила отчаяния. Он шагнул в зал, и Мери увидела, как закрываются за ним тяжелые двери. Вечером они сидели в гостиной вместе с Мейкаром. Ментор пил свой спирт, глядя на экран, где должны были появиться баллы. Он выглядел почти довольным – насколько этот человек вообще мог быть доволен. – Десятка, Лерман, – хмыкнул он, когда на экране высветилась цифра рядом с её именем. – Ты напугала их. Это хорошо. Напуганные люди дают больше денег, чтобы увидеть, как ты умрешь. – А Дейрон? – спросила Мери, глядя на юношу, который сидел в углу, не притрагиваясь к еде. Экран мигнул. Дейрон Таргариен – 7. Для него это было победой. Семёрка означала, что он не просто мешок с костями, а кто-то, кто смог хотя бы показать минимальные навыки. Мейкар посмотрел на сына. – Неплохо для труса, – бросил он, и в этом был почти комплимент. – Но завтра на интервью тебе придётся стать чем-то большим, чем просто «неплохо». Капитолию нужна история. И вы её им дадите. Дейрон поднял голову. В его взгляде уже не было той детской беспомощности. Там была усталость человека, который смирился с тем, что его жизнь превратилась в кровавый спектакль. – Мы дадим им то, что они хотят, – тихо сказал он, глядя на Мери. – Мы заставим их плакать. Мери почувствовала, как по спине пробежал холод. Это было начало конца. Всё было пропитано горечью, и эта горечь становилась их единственным топливом. Завтра они должны были стать «влюблёнными», а послезавтра – врагами. Но пока они были просто двумя тенями в золотом городе, ожидающими своего приговора.

***

Всё было пропитано запахом фальшивых роз и пудры, которая забивалась в поры, превращая живую кожу в маску мертвеца. Настало время последнего акта перед тем, как занавес поднимется над Ареной – интервью с Цезарем Фликерманом. В Тренировочном центре суета достигла своего апогея. Стилисты в безумных париках носились вокруг Мейкири, затягивая корсет так сильно, что каждый вдох отзывался резкой болью в ребрах. На ней было платье цвета заката над угольными шахтами — глубокий чёрный, переходящий в кроваво-рыжий по подолу. Оно не блестело, оно поглощало свет. Мейкар вошел в гримерную, когда Лисси пыталась наклеить Мери ресницы, длинные, как иглы дикобраза. – Выйди, – бросил он, и Лисси, пискнув, исчезла за дверью. Ментор подошел к Мери и посмотрел на её отражение. В зеркале была не шестнадцатилетняя девочка из Двенадцатого, а измученная молодая женщина с глазами, в которых застыл пепел. – Послушай меня, Лерман, – Мейкар положил свои тяжёлые руки ей на плечи. – Десятка – это мишень на твоей спине. Профи захотят выбить тебя первой. Единственное, что может тебя спасти – это спонсоры. А они не дают денег теням. Они дают деньги легендам. – Вы хотите, чтобы я лгала? – Мери чуть повернула голову. – Я хочу, чтобы ты выжила и спасла моего сына, – отрезал Мейкар. – Род твоей матери, Блэквуды, был уничтожен Сноу. Сделай так, чтобы они сочувствовали тебе. Скажи, что ты последняя, кто помнит истинную честь. А потом... – он сделал паузу, и его лицо исказилось в странной, почти болезненной гримасе. – Потом наступит очередь Дейрона. Мы решили, как он будет играть. – Как? – сердце Мери пропустило удар. – Он же едва может связать два слова, чтобы не заикаться. – Он будет играть правду, – усмехнулся Мейкар. – Правду о своей слабости. И о своей любви. Дверь приоткрылась, и в комнату заглянул Дейрон. Он был одет в костюм из серебристой парчи, который висел на нём, подчеркивая худобу. Он больше не дрожал так явно, как в первый день, но его бледность была почти пугающей. В руках он сжимал шёлковый платок. – Мери... пора, – прошептал он. В закулисье сцены шум толпы напоминал рев разъяренного океана. Мерилла видела, как другие трибуты выходят на свет, как они улыбаются, машут руками, как Кассий из Первого демонстрирует белозубую улыбку, обещая всем красивую смерть. Когда Цезарь Фликерман выкрикнул её имя, Мери шагнула на сцену. Свет софитов ударил в глаза. Толпа взвыла. – Мерилла Лерман! Дистрикт Двенадцать! Десять баллов! – Цезарь, сверкая своими синими волосами и ослепительными зубами, схватил её за руку. – Расскажи нам, дорогая, как девочка из шахтерского края научилась так обращаться с луком? Мы слышали, ты едва не пригвоздила Сенеку Крина к его креслу! Мери посмотрела на него, потом на толпу. Она вспомнила Валарра. Вспомнила Китнисс. – В моем Дистрикте, Цезарь, если ты не умеешь стрелять, ты не ешь, – голос её прозвучал чисто и холодно, как зимний ручей. – Я не искала славы. Я искала еду для своих сестёр. – О, как благородно! – Цезарь приложил руку к сердцу, и толпа издала сочувственный вздох. – Но мы знаем, что ты не просто охотница. Твоя мать – из рода Блэквуд. Неужели в твоих жилах течет кровь тех самых древних аристократов? – Моя кровь принадлежит Двенадцатому дистрикту, – Мери слегка прищурилась, и Цезарь на секунду запнулся под её взглядом. – Но я помню всё, что у нас отняли. И на Арене я не забуду, кто я такая. Она ушла под гром аплодисментов. Она сделала то, что просил Мейкар – дала им достоинство, за которым было интересно наблюдать. Но потом настал черёд Дейрона. Мери стояла за кулисами, впившись пальцами в тяжёлую портьеру. Дейрон вышел на сцену уверенно, но его походка была шаткой, а улыбка – жалкой и вымученной. Толпа притихла, глядя на этого хрупкого мальчика, который выглядел так, будто упадёт от малейшего дуновения ветра. – Дейрон Таргариен! – Цезарь обнял его за плечи, почти по-отцовски. – Сын Мейкара! Скажи нам, парень, каково это – идти по стопам такого великого победителя? Твой отец гордится тобой? Дейрон сглотнул, его кадык дернулся. Он посмотрел на свои руки, потом на Цезаря. – Я не Мейкар, Цезарь, – тихо произнес он, и микрофоны усилили его дрожащий голос до каждого уголка зала. – Я не сильный. Я боюсь. Я боюсь каждой секунды, что провожу здесь. В зале повисла тяжёлая, сочувственная тишина. Капитолий любил силу, но ещё больше он любил смотреть на то, как ломаются те, кто кажется выше остальных. – Ну-ну, – Цезарь смягчил тон. – У каждого есть страхи. Но разве нет чего-то, ради чего стоит бороться? Неужели в Двенадцатом дистрикте нет никого, кто ждет твоего возвращения? Какая-нибудь особенная девушка? Дейрон замолчал. Он медленно повернул голову в сторону кулис, где стояла Мери. На мгновение их взгляды встретились сквозь щель в ткани. В его глазах была такая безнадежность, такая глубокая, выстраданная трусость, смешанная с обожанием, что Мейкири стало больно дышать. – Есть, – выдохнул он. – Но она... она здесь. Со мной. Толпа ахнула. Цезарь замер с открытым ртом. – О... Дейрон... Ты хочешь сказать, что ты любишь другого трибута? Из своего собственного дистрикта? Дейрон опустил голову, его плечи затряслись. Он выглядел так, будто сейчас расплачется прямо перед миллионами зрителей. – Я любил её всю жизнь, – соврал он, и эта ложь была самой искренней в его жизни, потому что в этот миг он действительно верил, что Мери – его единственное спасение. – Но она любила моего кузена. Валарра. А теперь... теперь я должен смотреть, как она умирает. Или она увидит, как убивают меня. Победитель может быть только один. И я знаю... я знаю, что это буду не я. Толпа взорвалась криками и плачем. Женщины в первых рядах доставали платки. Это была идеальная трагедия. Падший принц, который любит девушку своего брата и готов умереть за неё, потому что он слишком слаб, чтобы жить без неё. Когда Дейрон ушел со сцены, он едва держался на ногах. Мейкар подхватил его в коридоре, его лицо было непроницаемым, но он кивнул сыну. Мери подошла к ним. Её кулаки были сжаты. – Ты... зачем ты это сделал? – спросила она Дейрона. – Ты сделал нас целью для всех остальных. Теперь нас убьют первыми, чтобы закончить эту «сказку». Дейрон поднял на неё взгляд. Он всё еще был тем же трусливым мальчиком, но в глубине его зрачков мерцало горькое удовлетворение. – Мейкар сказал, что мне нужно дать им причину присылать нам еду, – его голос был тусклым. – Теперь они будут кормить нас, Мери. Потому что они хотят увидеть, как далеко зайдет эта любовь перед тем, как один из нас перережет другому горло. Мери посмотрела на Дейрона, потом на Мейкара. Всё было пропитано горечью. Их жизни превратились в разменную монету, их чувства – в сценарий для сытых жителей Капитолия. И самое страшное было в том, что Дейрон, этот слабый и испуганный юноша, только что совершил самый смелый поступок в своей жизни – он продал свою честь, чтобы купить им обоим ещё несколько часов жизни. – Ты теперь не просто Дейрон, — тихо сказал Мейкар. – Ты – влюбленный мученик. А ты, Мери – его жестокая королева. Игра началась. И не дай бог вам забыть свои роли, когда вы окажетесь в лесу. Они стояли в коридоре, окруженные роскошью, которая казалась теперь липкой и грязной. Завтра была Арена. И Мери знала: теперь, когда Дейрон объявил о своей «любви», её лук должен будет защищать не только её жизнь, но и ту ложь, которую они только что создали на глазах у всего мира.