Часть III: Тени победителей.

Мейкири уже не помнила, в какой момент мир вокруг неё окончательно рассыпался на осколки. Возможно, это было переутомление, когда адреналин перестал подстегивать сердце, или просто слабость от долгого голода. Очнулась она в тишине, такой абсолютной, что поначалу та показалась ей пугающей. Палата была стерильной, ослепительно белой и пахла не лесом или гарью, а лекарствами и хлоркой. Лерман осторожно коснулась затылка. Бинты. Сухая корка крови под ними неприятно стягивала кожу. Значит, падение на землю в тот последний момент у Планолёта было сильнее, чем она запомнила. Медленно, преодолевая тошноту и пульсирующую боль в висках, Мейкири поднялась с койки. Каждый шаг отдавался в голове глухим ударом, будто внутри неё всё ещё работал метроном Арены. Но она заставила себя идти. Она вышла в коридор, двигаясь по инерции. У неё не было цели, кроме одной: вернуться к лицам, которые она видела в бреду на Арене. Увидеть отца – сурового, но честного, который наверняка будет смотреть на неё с горькой гордостью. Увидеть мать, чьи слёзы станут первым настоящим дождём после долгой засухи. Она представляла Розабель, чьи объятия будут душить сильнее любого корсета стилистов; Стоуна, чья похвальба сестрой станет его главным сокровищем; Примулу, чьи невинные вопросы об Играх станут самым тяжёлым испытанием. И маленького Сапфира, чья беззубая улыбка была единственным светом в их серой лачуге. Мейкири. Её назвали в честь самого ядовитого цветка Двенадцатого дистрикта – прекрасного, но несущего смерть всему живому, даже собственной листве. Она гадала: не стала ли она такой же? Как теперь на неё посмотрит Бэрдок? А маленькая Китнисс, которой она отдала свои лучшие стрелы и уроки выживания? Узнает ли она в этой «победительнице» ту Мейкири, которая учила её не дышать, когда выпускаешь тетиву? Раздумья прервал запах. Резкий, знакомый запах дешёвого, крепкого пойла, который никак не вязался с роскошью Капитолия. Дейрон сидел в глубоком кресле у огромного окна. На фоне заката его профиль казался высеченным из мутного льда. Он пил прямо из горлышка, сжимая бутылку так, будто это был его единственный якорь в реальности. Его взгляд был устремлён в одну точку, где-то за горизонтом, где догорали огни города. Мейкири присела рядом. Она не пыталась забрать бутылку или прочитать нотацию. В этой тишине они были единственными, кто понимал истинную цену их спасения. – Сноу не забудет, – сказала Мейкири вполголоса. Это не было вопросом. – Нет, – Дейрон с трудом сглотнул, его кадык дёрнулся. Алкоголь уже начал размывать его слова, но не мог стереть туман в его глазах. – Поэтому нам придется стать его лучшими марионетками. Самыми послушными собачками в его псарне. – Я устала следовать приказам, Дейрон, – она тяжело выдохнула, глядя на свои руки. Они всё еще подрагивали. – Сдохнуть хочется? – Дейрон горько усмехнулся, бросив на неё короткий, колючий взгляд. Мейкири покачала головой. Нет, она хотела жить. Именно поэтому она будет улыбаться в камеры, будет носить шёлк и золото, пока внутри неё будет расти яд её тезки-цветка. – Голодные игры закончились, – бросил Таргариен ей в спину, когда она встала, чтобы вернуться в палату. – Теперь начались настоящие. И здесь не будет пушек, предупреждающих о смерти. Позже, когда вечер окончательно поглотил палату, он пришел к ней. Ему тоже было невыносимо оставаться одному – в тишине сны приходили быстрее и били больнее. Они молчали, и это молчание было самым честным, что у них осталось. Но идиллия разбилась вдребезги, когда дверь едва не слетела с петель. В палату влетел Мейкар. В этот момент он не был ментором или триумфатором. Он был разъяренным медведем, который только что осознал, что его медвежонок сунул голову в пасть льву. В нём боролись двое: жёсткий воин, привыкший к дисциплине, и отец, который чуть не потерял сына. Мейкири видела его страх. Мейкар любил их всех – и жестокого Эйриона, и мудрого Эймона, и идеальную Дейллу, и непокорного Эйгона, и самовлюблённую Рей. Но Дейрон... Дейрон был его первенцем, его самой открытой раной. Мейкар схватил сына за плечи и начал трясти так, будто хотел выбить из него всё хмельное безумие. – Дурак! – его крик был похож на рык. – Ты не мог выбрать другой способ?! Ты хоть понимаешь, что ты наделал?! Дейрон болтался в его руках, как тряпичная кукла, не сопротивляясь. – Президент расценил твои ягоды как призыв к мятежу! – Мейкар сорвался на хрип, его лицо покраснело от гнева и ужаса. – Какая к черту любовь там была между вами?! Ты плюнул ему в лицо на глазах у всего Панема! Мейкири сжалась на койке, подтянув колени к подбородку. Она обхватила себя руками, стараясь стать как можно меньше. Крики Мейкара эхом отдавались в её раненой голове, и каждое слово вонзалось в сердце глубже, чем стрелы на Арене. Она поняла: их «победа» была всего лишь началом долгой, мучительной казни. Мейкар наконец отпустил плечи сына. Дейрон бессильно откинулся на спинку стула, его дыхание было прерывистым, а взгляд – мутным. Старший Таргариен отошёл к окну, тяжело опираясь руками на подоконник. Его широкая спина вздрагивала. – Сноу придёт к вам, – не оборачиваясь, глухо произнес Мейкар. – Не завтра, не на интервью. Он придёт лично. В тишине, где нет камер. И если он увидит в ваших глазах хоть каплю того вызова, что был у Рога... он сотрёт Двенадцатый дистрикт с лица земли. Мейкири почувствовала, как холодный пот пополз по позвоночнику. Она вспомнила маленькую Китнисс, которая наверняка сейчас смотрит на экран в ожидании её возвращения. Она вспомнила Сапфира в колыбели. Сноу не просто убьет их – он вырвет их корни. – Что нам делать? – голос Мейкири прозвучал на удивление твёрдо, хотя внутри всё дрожало. Мейкар обернулся. В его глазах больше не было ярости – только выжженная пустыня. – Вы должны убедить его, что вы не мятежники. Что вы просто два безумных подростка, которые потеряли голову от страха потерять друг друга. Дейрон, ты должен играть роль влюблённого дурака, который не соображал, что делает. А ты, Мейкири... – он посмотрел на неё с тяжелым уважением. – Тебе придется стать его якорем. Его единственной причиной дышать. – Я не умею лгать так искусно, – прошептала она. – Тебе и не придется лгать, – внезапно подал голос Дейрон. Он поставил бутылку на пол, и звук стекла о кафель прозвучал как выстрел. – Мы ведь и правда сумасшедшие, Кири. Мы прошли через ад и выжили. Разве это не безумие? Он поднялся, пошатываясь, и подошел к её койке. Сел на край, глядя на её забинтованную голову. – Я видел сон, – тихо произнес он, игнорируя присутствие отца. – Огромная белая роза. Она была такой красивой, что хотелось её сорвать. Но когда я коснулся лепестка, он превратился в лезвие и срезал мне кожу до кости. А потом роза заговорила твоим голосом. Мейкири невольно отшатнулась. Образы Дейрона всегда были пугающе материальными. – Он придёт пахнущий кровью и розами, – продолжал Дейрон, и в его голосе снова зазвучала та ледяная отрешённость, что была на Арене. – И он предложит нам сделку. Свадьбу. Публичное обожание. Мы станем золотой клеткой для надежд Панема. И если мы согласимся – мы будем жить. Но мы никогда больше не будем принадлежать себе. Мейкар подошёл к ним и положил по руке на плечо каждому. В этом жесте было что-то от обряда посвящения в покойники. – Слушайте меня, дети. Капитолий не прощает унижения. Сноу даст вам шанс «исправиться» во время Тура Победителей. Вы поедете по всем Дистриктам. Вы будете смотреть в глаза матерям тех, кого вы убили. И вы будете улыбаться. Вы будете целоваться на фоне их горя. Это будет ваша настоящая Арена. – А если мы не сможем? – Мейкири посмотрела на Мейкара. – Тогда я сам пущу вам пулю в лоб, чтобы избавить от того, что с вами сделают миротворцы, – отрезал ментор. – А теперь – спать. Завтра вы должны выглядеть как пара, обретшая рай, а не как два трупа, забывших упасть. Когда Мейкар ушёл, в палате воцарилась удушливая тишина. Дейрон не ушел к себе. Он лёг поверх одеяла рядом с Мейкири, прямо в одежде. От него пахло перегаром и отчаянием, но его присутствие было единственным, что удерживало Мейкири от того, чтобы не закричать. – Кири... – прошептал он в темноте. – Да? – Когда мы вернемся в Двенадцатый... не ходи в лес одна. – Почему? – Потому что лес помнит, – он закрыл глаза, и его дыхание стало тяжёлым. – Он помнит ту, что уходила охотницей, и он не узнает ту, что вернётся Победителем. Всё было пропитано горечью. Мейкири лежала, глядя в белый потолок, и понимала, что Дейрон прав. Они вышли из леса, но лес не вышел из них. И теперь, под прицелом тысяч камер и холодным взглядом Сноу, им предстояло совершить самый страшный поступок в их жизни – притвориться, что они счастливы быть живыми. В коридоре послышались шаги. Мягкие, уверенные. И слабый, едва уловимый аромат свежесрезанных роз начал просачиваться сквозь щель под дверью. Сноу пришёл раньше, чем обещал Мейкар. Игра только начиналась. И на этот раз ставкой был не только их дистрикт, но и остатки их человечности.

***

Призрак Сноу материализовался из тени, словно сотканный из самого воздуха этой пропитанной ядом комнаты. Он был безупречен: белый костюм, сверкающий, как свежий снег, и улыбка, которая могла бы растопить ледник, но от которой у Мейкири стыла кровь в жилах. В руке он держал розу – тёмную, почти чёрную, с лепестками, на которых, казалось, застыли капли крови. Дейрон, сидевший рядом с Мейкири, выпрямился. Его обычно отрешенное лицо приобрело странную, почти болезненную напряженность. Он не пил, но его глаза казались ещё более мутными, чем раньше, словно за ними скрывалась бесконечная ночь. – Мейкири Лерман. Дейрон Таргариен, – Сноу обошел их, как хищник, оценивающий добычу. Его взгляд остановился на Мейкири. – Прекрасный триумф. Вы сумели обмануть Арену. И, что более впечатляюще, вы сумели обмануть меня. Он подошел ближе, протягивая Мейкири розу. Её лепестки были гладкими и прохладными на ощупь. – Примите ее, – сказал он. – Символ вашего выживания. И вашей новой роли. Мейкири взяла розу. Она была тяжёлой, и от неё исходил удушающий аромат, который, казалось, проникал в лёгкие, оседая где-то в глубине. – Ваша выходка с ядами... – Сноу остановился, делая паузу, чтобы усилить эффект. – Это было... непредсказуемо. Но Капитолий любит непредсказуемость. Особенно, когда она приводит к зрелищу. И теперь вы – самое главное зрелище. Он перевёл взгляд на Дейрона. – А вы, молодой господин Таргариен. Ваш отец сказал, что вы видели будущее. Вы предсказали свою смерть, но вы всё равно здесь. Любопытно. Вы – живое доказательство того, что судьбу можно переписать. Или, по крайней мере, отсрочить. Дейрон молчал, его взгляд был прикован к розовой лепестке, которая, казалось, пульсировала слабым светом. – Ваши «сны»... – продолжил Сноу, – они дали вам преимущество. Но теперь, когда Арена позади, эти сны могут стать вашим проклятием. Или... вашим билетом в вечность. Он подошёл к большому столу, заваленному картами и документами. – Я предлагаю вам выбор, – его голос стал тише, почти интимным. – Вы можете вернуться в свой Дистрикт. Получить награду, попытаться жить той жизнью, которую вы так отчаянно хотели сохранить. Но тогда ваш «триумф» будет забыт через год. И вы останетесь лишь бледным воспоминанием о Голодных Играх. Он поднял голову. На его лице появилась едва заметная, но зловещая улыбка. – Или... вы можете остаться. Стать символом. Вечной любовью, преодолевшей всё. Вы будете моими посланниками. Поедете по всем Дистриктам, будете рассказывать свою историю. Показывая, что даже в самой беспросветной тьме есть место для надежды. И для послушания. Сноу посмотрел на Мейкири. – Вам придётся притвориться. Притвориться, что вы счастливы. Что вы верите в эту сказку. А вы, Дейрон... – он вернулся к юноше. – Вам придётся притвориться, что вы больше не видите кошмаров. Что вы – не сломленный мальчик, а возрождённый герой. Мейкири почувствовала, как в груди нарастает тяжесть. Она посмотрела на Дейрона. Его глаза всё еще были полны той застывшей пустоты, но теперь в ней проскальзывали искры чего-то похожего на отчаяние. – Что будет, если мы откажемся? – спросила она, её голос дрогнул. Сноу лишь улыбнулся, поглаживая лепесток чёрной розы. – Тогда ваш Дистрикт узнает, что такое настоящая буря. А вы... вы станете историей. Очень короткой и очень печальной историей. Он взглянул на Дейрона. – И ваш отец, господин Таргариен, будет гордиться вами. Ведь он сам когда-то научил меня, что любая цена оправдана, когда речь идёт о выживании рода. Дейрон медленно поднял взгляд. Он посмотрел на Сноу, потом на Мейкири. Впервые за всё время он показался… живым. Но это было не то оживление, которое Мейкири хотела увидеть. Это было холодное, ясное понимание неизбежности. – Мы согласны, – произнёс он. Его голос был ровным, но в нём звучала такая сталь, что Мейкири почувствовала, как ей самой становится холодно. – Мы останемся. И будем рассказывать вашу историю. Сноу удовлетворенно кивнул, словно только что получил подтверждение своим самым смелым ожиданиям. – Прекрасно. А теперь, мои юные победители, я хочу, чтобы вы показали всему миру, как прекрасна ваша любовь. Вас ждёт тур по всем Дистриктам. И, конечно же, ваш «счастливый» финал. Он повернулся к Мейкири. – А вам, мисс Лерман, – он снова протянул ей розу. – Сегодня я дам вам другую. Розу, которая символизирует истинную победу. Умение жить, когда хочется умереть. Мейкири взяла розу. Она была красной, как кровь, и такой же безжалостно красивой. Она посмотрела на Дейрона, и в его глазах, в этой бездонной пустоте, она увидела отражение самой себя — искажённое, испуганное, но всё ещё борющееся. Их «победа» обернулась пожизненным заключением. Теперь их ареной стал весь Панем. И цена их выживания была непомерно высока. Они должны были стать живым доказательством силы Капитолия, символом, который будет продан миллионам, но который никогда не будет принадлежать им самим.

***

Неделя после возвращения из Капитолия тянулась медленно, как тягучая смола. Мейкири оказалась дома, в тесной, пропахшей дымом лачуге, но ощущение покоя так и не пришло. Каждый раз, когда она смотрела на свое отражение в мутном стекле окна, она видела не себя, а двойника – слишком яркого, слишком живого победителя, которого требовал Капитолий. Дейрон, согласно условиям «сделки», жил с ней в одной комнате, будто они были не случайными союзниками по несчастью, а влюблённой парой, которую Капитолий решил наградить. Он почти не пил, что само по себе было чудом. Но его спокойствие стало пугающим. Он двигался плавно, говорил мало, его глаза смотрели сквозь людей, словно они были лишь тенями на стене. Он стал воплощением идеального «героя», которого требовал Сноу – тот, кто преодолел тьму, но остался нетронутым её ужасами. Сегодня они впервые за всю неделю вышли за пределы дома. Небольшая, тщательно срежиссированная «встреча с семьей», организованная Мейкаром и представителями Капитолия. Они должны были пройти по знакомым улицам, но теперь каждый шаг отдавался эхом – эхом отчаянных слов, шёпота страха и тихих слёз. Мейкири увидела отца, мать, братьев и сестёр. Они стояли на пороге, притихшие, словно боясь спугнуть её. Отец, обычно суровый, смотрел на неё с болью, смешанной с гордостью, которую он не мог скрыть. Мать не могла сдержать слёз, обнимая её крепко, как будто боялась, что дочь снова исчезнет. Розабель, конечно, тут же уткнулась ей в плечо, шепча что-то про «самую сильную сестру на свете». Стоун, с букетом диких цветов, пытался выглядеть невозмутимым, но его взгляд говорил о страхе. Примула, которой родители даже не дали разрешения посмотреть Игры, с любопытством заглядывала ей в глаза, пытаясь разглядеть там победительницу. А маленький Сапфир, всё еще не понимающий, кто перед ним, просто тянул ручки, улыбаясь своей детской, счастливой улыбкой. Это было почти невыносимо. Они видели победительницу, а не ту, что видела, как падают тела, как плачет Дейрон, как ледяным спокойствием покрывается его душа. Позже, когда толпа разошлась, и они остались одни на опустевшей улице, к Мейкири подошел Валарр. Он был чуть выше её, с теми же тёмными волосами и глубокими, задумчивыми глазами, которые когда-то были у Дейрона. Теперь они принадлежали другому – его брату. – Мейкири, – тихо произнес он, и его голос был полон той же нежности, что и раньше. – Ты вернулась. Они не обнялись. Было слишком много всего, что стояло между ними. – Валарр... – она не знала, что сказать. – Я знаю, – он легко улыбнулся, но эта улыбка не касалась его глаз. – Мне сказали. Нам сказали. О том, что произошло. О ягодах. Мейкири кивнула. – Я… я не хотела, – начала она. – Я знаю, — он перебил её. – Ты хотела жить. Все хотят жить. И Дейрон хотел жить. Он всегда хотел жить. Он сделал паузу, словно собираясь с мыслями. – Знаешь, я всегда думал, что он просто трус, – Валарр посмотрел на Дейрона, который стоял в стороне, наблюдая за ними с той своей новой, стеклянной отстраненностью. – Я боялся за него. Он видел сны… странные сны. О смерти, о крови. Я думал, это просто детские страхи. Что он выпьет, забудется, и всё пройдет. Он отвел взгляд, глядя куда-то вдаль. – А потом он начал видеть мои сны. Или, вернее, сны, которые я мог бы увидеть, если бы мне пришлось пройти через это. Он увидел, как умру я. Как умрут мои братья. И, кажется… он увидел, как умрешь ты. Мейкири вздрогнула. – Он хотел защитить нас, – тихо сказал Валарр. – Он видел, как нас всех поглотит эта машина. И он пытался что-то сделать. Поэтому он пил. Чтобы заглушить этот ужас. А потом… он перестал пить. И начал видеть сны, которые стали реальностью. Он снова посмотрел на Дейрона. – Мейкири, ты должна быть осторожна. Он всё ещё тот Дейрон, которого ты знала. Но теперь он знает слишком много. Он видит будущее, но не может его изменить. И это сводит его с ума. Он не бесчувственный, как кажется. Он просто… перегружен. Он не может чувствовать так, как чувствуем мы. Поэтому он и ведет себя так, будто у него нет сердца. Оно просто… слишком сильно бьётся от всего, что он знает. В этот момент из дома вышел Бейлор. Отец Валарра и Матариса. Высокий, статный мужчина, с лицом, которое, казалось, высечено из камня. На нём был строгий, но элегантный костюм, сшитый в Капитолии. Он подошёл к ним, его взгляд был направлен на Мейкири. – Лерман, – сказал он, и в его голосе звучала вежливость. – Я рад видеть вас живой. И столь… успешной. Он повернулся к Дейрону. – Племянник, – его голос стал чуть мягче, но всё ещё оставался напряжённым. – Мейкар будет доволен. Ты показал, что у Таргариенов есть не только кровь, но и сила воли. Дейрон лишь кивнул. Ни улыбки, ни тёплого слова. – Твоя мать... она скучает, – добавил Бейлор, но и это звучало как формальность. Валарр посмотрел на отца. – Отец, ты не понимаешь. Он не просто… выжил. Он видит. Он знает. Бейлор лишь равнодушно пожал плечами. – Дети всегда видят то, чего нет. А сейчас нам нужно готовиться к туру. И для этого нам нужно, чтобы вы двое… – он снова посмотрел на Мейкири. – ...были неразлучны. Ваша история – это то, что сейчас нужно Панему. И то, что спасет нас всех. Мейкири смотрела на Бейлора, на Валарра, на Дейрона. Она видела их всех – людей, связанных кровью и потерями, играющих свои роли в чужой пьесе. Валарр, пытающийся понять своего брата. Бейлор, чья гордость за племянника-победителя была смешана со страхом. И Дейрон… Дейрон, который знал слишком много, чтобы быть счастливым, и слишком мало, чтобы остаться прежним. Она поняла, что её семья – это не те, кого она видела на пороге. Её семья – это теперь они. Таргариены, связанные не только общим прошлым, но и общим, ужасающим будущим, которое им предстояло играть на глазах у всего Панема. И где-то в глубине души, среди страха и боли, Мейкири почувствовала, как в ней зарождается тихий, холодный росток решимости. Её роль только начиналась.

***

Деревня Победителей казалась Мейкири кладбищем, где дома были склепами, а они с Дейроном – самыми нарядными из покойников. Капитолийские рабочие уже привели их новые жилища в порядок, но пустые комнаты лишь усиливали гул в голове. Дейрон больше не сидел неподвижно. Маска «стеклянного человека» дала трещину. Он метался по гостиной своего нового дома, и звон бутылок о поднос был единственной музыкой этого вечера. Он снова пил, но теперь это не был способ забыться — это был способ не закричать от того, что он видел за закрытыми веками. – Хватит, Дейрон, – тихо сказала Мейкири, входя в зал. – Скоро придёт твой отец. И Бейлор. Дейрон остановился, прижав бутылку к груди. Его лицо осунулось, глаза покраснели. – Бейлор... мой дорогой дядя, – он горько усмехнулся. – Он придет посмотреть на своего племянника-чудовище? Знаешь, Кири, он всегда считал, что я позорю имя Таргариенов. А теперь я – их величайшая гордость. Разве это не смешно? В дверь постучали. Тяжело, властно. Вошли двое. Мейкар, чей взгляд стал еще более колючим, и Бейлор — мужчина, в котором аристократическое величие сочеталось с суровостью старой гвардии. За ними шёл Валарр. Он выглядел здесь лишним – слишком живым, слишком настоящим для этого дома теней. Бейлор окинул комнату взглядом. Его ноздри дрогнули, когда он уловил запах спиртного. – Значит, ничего не изменилось, – произнес Бейлор, и его голос был подобен удару кнута. – Победа на Арене не вылечила тебя от слабости, Дейрон. – Победа на Арене сделала его тем, кто он есть, Бейлор, – отрезал Мейкар, вставая между братом и сыном. – Он выжил. А это больше, чем можно сказать о многих. – Он выжил, поставив под удар всё наше положение! – Бейлор шагнул к Дейрону. — Президент Сноу прислал мне письмо. Мы под наблюдением. Каждое слово, каждый жест твоих детей, Мейкар, теперь может стать концом для всех нас. Дейрон поднял голову, и в его взгляде на мгновение вспыхнул тот самый старый Дейрон до Арены – циничный, измученный, но обладающий пугающей ясностью ума. – Не беспокойся, дядя, – прохрипел он. – Я буду играть свою роль. Я буду влюблённым, я буду послушным. Я буду идеальной картинкой. Но не проси меня быть трезвым, когда я буду смотреть в глаза тем, кого мы обрекли на смерть. Бейлор фыркнул и отвернулся к Мейкири. – Мисс Лерман. Вы кажетесь более разумной. Помните: Валарр и другие члены нашей и вашей семьи всё ещё в Дистрикте. Их безопасность теперь зависит от того, насколько убедительно вы будете держать Дейрона за руку на Туре. Мейкири кивнула, чувствуя, как внутри закипает ярость Блэквудов. – Я сделаю то, что нужно, лорд Бейлор. Когда старшие ушли в кабинет обсуждать детали Тура с ментором, Валарр задержался. Он подошёл к Мейкири, когда она стояла на террасе, глядя на угольные терриконы вдали. – Он не всегда был таким, – тихо сказал Валарр. – До того, как начались эти сны... он любил смеяться. Он любил историю. Мейкири обернулась. – Валарр, зачем ты пришел на самом деле? Пожалеть меня или его? – Я пришел напомнить тебе, – он подошел ближе, понизив голос. – Тот Дейрон, которого ты знала в лесу, никуда не делся. Он просто заперт под слоями этого ужаса. Он пьёт не потому, что он слабый, Мейкири. Он пьёт, потому что он – единственный из нас, кто видит правду. – И какова эта правда? – спросила она. – Что Игры никогда не заканчиваются, – Валарр коснулся её руки. – Мей... я видел, как ты смотрела на него на Арене. Ты убила за него. Не из-за приказа Сноу. А из-за чего-то другого. Мейкири отдёрнула руку. – Я защищала своего напарника. – Или ты защищала ту часть себя, которую он ещё не успел разрушить, – Валарр грустно улыбнулся. – Будь осторожна в Туре. Отец прав в одном: Сноу ищет повод. Не дай ему его. И не дай Дейрону окончательно утонуть. Валарр ушёл, оставив после себя запах леса, который теперь казался Мейкири чужим. Она вернулась в дом. Дейрон сидел на полу, прислонившись к дивану. Бутылка была пуста. Он смотрел на свои руки, которые мелко дрожали. – Кири... – позвал он. Она присела рядом. Он выглядел таким беззащитным, что вся её недавняя злость испарилась. Это был не «стеклянный убийца», это был измученный провидец. – Сны вернулись? – спросила она. – Они и не уходили, – он закрыл глаза. – Я видел нас в Одиннадцатом дистрикте. Поле подсолнухов. Только вместо цветов там – виселицы. И мы идем между ними, и люди тянут к нам руки, прося о помощи. А мы... мы просто машем им, как на параде. Он схватил её за ладонь, сжимая до боли. – Я не хочу этого видеть, Кири. Я хочу просто тишины. Всего на одну ночь. Мейкири притянула его голову к своему плечу. Всё было пропитано горечью, но в этой горечи теперь была не только смерть, но и общая ноша. – Мы пройдём через это, Дейрон. Вместе. Как и на Арене. – На Арене было проще, – прошептал он, засыпая тяжёлым, хмельным сном. – Там мы знали, кто враг. А здесь... здесь враги – это мы сами. Всё было пропитано предчувствием бури. До Тура оставалось несколько дней. Сноу ждал. Дистрикты ждали. А в тени Победы два подростка пытались найти путь назад к самим себе, зная, что дороги домой больше не существует.

***

Тур Победителей начался. Первым был Дистрикт-12 – их родной. Толпа на площади встретила их криками восторга и слезами. Матери, чьи дети когда-то ушли на Арену, теперь приветствовали тех, кто вернулся. Мейкири чувствовала себя так, словно её выставили на потеху, как диковинную птицу в клетке. Ей пришлось улыбаться, говорить правильные слова, притворяться счастливой. Дейрон, по приказу Мейкара, играл роль влюблённого, который не может жить без своей возлюбленной. Он держал её за руку, его прикосновение было холодным, как лед, но его глаза, обращенные к ней, были полны той самой «тоски», о которой им велел говорить Мейкар. – Они хотят видеть, что любовь сильнее смерти, – прошептал Дейрон, когда они стояли на сцене, окруженные цветами. – Пусть видят. Но когда они возвращались в свой новый, роскошный дом в Деревне Победителей, маска слетала. Дейрон снова брался за бутылку, а Мейкири чувствовала, как что-то внутри неё умирает вместе с каждым глотком. Настоящая пытка началась в Дистрикте-11. Там, где погибли дети. Там, где семьи погибших трибутов смотрят на победителей с немым укором. Цезарь Фликерман, неутомимый шоумен, задавал вопросы, которые резали по живому. Когда они покинули Дистрикт-11, в поезде царила напряжённая тишина. – Ты хорошо сыграл, – сказала Мейкири, нарушая молчание. – Мы все играем, – ответил Дейрон, глядя в окно. – Ты - влюбленную. Я - в героя, который нашел смысл жизни. А Сноу... он играет в Бога. – И что будет дальше? – спросила она. – Дальше будет хуже, – его голос был тих, но в нём слышалось старое, знакомое предчувствие. – Я видел сон. Поле. Чёрное поле, полное скошенных голов. И мы стоим в центре, а над нами – тысяча глаз. Они хотят видеть нашу кровь, Кири. А мы должны дать им зрелище. – Что ты видел, Дейрон? Скажи мне. – Я видел, как ты убиваешь. Я видел, как я убиваю. Мы стали теми, кого хотели видеть. И это самое страшное. Всё было пропитано горьким привкусом победы. Тур продолжался. Они посетили Дистрикт-2, где их встретили с холодным уважением. Дистрикт-4, где их осыпали дарами. Дистрикт-5, где они увидели, как легко наживаются на чужой трагедии. Но везде, куда бы они ни ехали, Мейкири чувствовала, как петля вокруг них затягивается. Они были победителями, но они были и пленниками. Пленниками своей роли, своих слов, и той жуткой правды, которую видел только Дейрон. В последнем дистрикте перед возвращением в Капитолий – Дистрикте-3, известном своими технологиями – они столкнулись с новой реальностью. Их «личная охрана» оказалась группой миротворцев, которые следили за каждым их шагом. А в гостиничном номере, где они должны были провести последнюю ночь перед возвращением, их ждал не призрак прошлого, а призрак будущего. На тумбочке лежала книга. Старая, в кожаном переплете. Она была адресована «Дейрону Таргариену». Мейкири открыла её. Это был дневник. И он принадлежал не ей. – Кто это оставил? – спросила она, глядя на Дейрона, чье лицо вдруг стало белым, как мел. – Не знаю, – прошептал он. – Но я думаю... я думаю, это подарок от президента Сноу. Они открыли книгу вместе. Первые страницы были заполнены красивым, но зловещим каллиграфическим почерком. Но потом почерк менялся. Он становился нервным, сбивчивым. И этот новый почерк Мейкири узнала мгновенно. Это был почерк Дейрона. Но написан он был не рукой, а разумом. Это были те самые сны, которые он видел. Сны о смерти, о виселицах, о черном поле. – Я... я не писал этого, – прошептал Дейрон, касаясь страниц дрожащей рукой. – Это... это мои сны. Они... они записаны. Мейкири почувствовала, как у неё подкашиваются ноги. Сноу не просто наблюдал. Он изучал. Он ждал. И теперь у него было всё. Все его кошмары, все его страхи, все его самые темные предчувствия – теперь они были его арсеналом. – Они знают, – произнесла Мейкири, глядя на первую страницу. «Книга Пепла и Розы». – Они знают всё. Дейрон закрыл книгу. Он больше не смотрел в окно. Он смотрел на неё. В его глазах больше не было ни безразличия, ни слез. Была только сталь. Холодная, закаленная сталь. – Тогда, – произнёс он, его голос был тихим, но не дрожал. – Тогда наша игра окончена. Начинается война. Тур Победителей закончился. Они вернулись в Капитолий, но теперь это было не место триумфа. Это была арена. Ареной была вся их жизнь. И на этой Арене они только что получили новое, самое страшное оружие против себя. Оружие, которое сам Дейрон дал им в руки.