I. Падение

      Инга Малинина сенсационно падает впервые за последние два сезона — в произвольной командного турнира. С простейшего для неё лутца.       Сборная США всё равно выигрывает и гордо позирует на Олимпийском подиуме с золотыми медалями. Сбывшася мечта нации — голливудские улыбки, счастливый смех, переливающиеся стразы и струящийся шёлк костюмов. Инга игриво надкусывает свою медаль под бесконечные вспышки фотокамер, кутает плечи в полосато-звёздный флаг, машет ликующим зрителям и искренне пытается изобразить радость от победы команды. Но ушибленное при падении бедро продолжает предательски ныть, а в голове селится маниакальная мысль:       «Надо было вставлять ещё один четверной. Я сделала самое сложное, расслабилась и завалила прыжок, который смогу сделать с завязанными руками и коленями».       Вспышки. Инга игриво треплет смеющегося возле неё Эйдана по ёжику светлых волос и устремляется вперёд, в торжественную спираль круга почёта. Вспышки. Глаза болят. Бедро болит.       «Нужен ещё один четверной. Аксель».       Даже мужчины его не приземляли на соревнованиях — и выигранное с командой золото уже не кажется чем-то престижным и значимым. Так, потрёпанная синица в её руках, а в небе парит благородный белоснежный журавль. Стать первой, пробить потолок человеческих возможностей — вот её истинная ниша. Она должна собрать абсолютный флеш-рояль и навеки вписать себя в историю фигурного катания как единственная спортсменка, приземлившая четверной аксель — ещё и на Олимпийских играх.       Чен так не могла. Трусов пытался, но не смог.       Он же получается у неё на тренировках — и до личного турнира ещё есть время, чтобы довести его до ума.       Инга кружится, демонстрируя публике и репортёрам своё искусное чёрное платье, пестрящее перьями и золотыми узорами. Золото покоится на сапфире в центре её груди. Самое красивое платье, самое эксклюзивное, ни у кого ничего похожего не было. Во всём уникальная и лучшая.       Её папа постоянно говорит ей, что нет ничего невозможного — тем более для его Инги. Гладит по золотым кудрям, совсем, как у него.       Она прыгнет этот аксель. Но сейчас она так устала, её нога горит и скована болью. Там наверняка расползётся отвратительная гематома. Хочется плакать — так сильно, от обиды, от грусти, от страха. Вспышка.       Инга не плачет. На губах Богини Квадов наконец расползается искренняя улыбка - но не от радости победы, а от близости мечты.

***

      Инга всегда отмечает любую победу, хотя у неё их уже немало. Себя нужно награждать, себя нужно пытаться любить, даже когда совсем не хочется. Она кутается в одну из своих многочисленных дизайнерских шубок и старается громко смеяться над очередной шуткой Алекса, но её сегодня просто выворачивает лишь от одного касания губ к бокалу дорогого праздничного шампанского.       Поскорее бы личный турнир. Произвольная. Аксель.       Гудит музыка, биты пронзают слух, золотые конфетти разлетаются рябящими осколками в полумраке банкетного зала. Забронированного заранее их федерацией — вариант уехать без командного золота даже не рассматривался. С ними же Богиня Четверных. Инга потихоньку уходит за барную стойку, держа в руках всё тот же недопитый бокал шампанского. Уже достаёт телефон, надеясь потеряться в километровых лентах соцсетей и хоть немного, самую малость отвлечься от тревоги и фобии не быть лучшей, не быть самой яркой и радостной сегодня, как её резко хватают на кисть руки.       — Не читай там ничего сейчас! Ты же упала!       «Я знаю! Я знаю!»       Заход на прыжок, кручение в воздухе, касание льда лезвием — но её сильно заносит вправо, нога подкашивается, и в следующую секунду её ослепляет боль и самая жгучая на свете обида. Но надо встать, надо встать…       Стефани впивается своими накрашенными победным красным ногтями в её руку, и сердце Инги на долю секунды пропускает удар. Она быстро приходит в себя после такого отчаянного напоминания о своём провале и фыркает, вырывая руку из чужой хватки.       — И что? Мне не заходить в Интернет до конца дней своих? У меня нет амнезии, я помню, что облажалась.       Стеф пьяно смеётся в её лицо, от неё несёт мартини и каким-то дорогущим нишевым парфюмом. У неё красивый макияж, аккуратные стрелки и блестящие губы. Будто всегда соревнуется в красоте с Ингой, даже волосы выкрасила в такой же блонд, только пепельный. Хочет быть похожей даже внешне, что уж говорить об отчаянных попытках прыгать четверной тулуп. Но Инга такая в Америке единственная и ей останется.       Инга крайне редко, но курит — да, это отвратительно влияет на лёгкие, на выносливость на льду, но что ей делать, когда откровенно хуёво? Лёгкие заполняются ядом, и в голове на мгновение становится пусто, лишь перед глазами рябь из конфетти и блестящего вечернего платья Стефани. Инга молчит, всё также косясь на сокомандницу, а потом выдыхает дым куда-то в сторону. Стеф также продолжает по-идиотски улыбаться, как всегда, а потом вдруг ахает, вслушиваясь в музыку:       — О, ты же любишь Stray Kids? Алекс, наверное, попросил, чтобы поднять тебе настроение.       — Ага, — Инга кивает, отчаянно стараясь выглядеть пепельницу где-то в полумраке.       — Кого бы ты из них трахнула?       Инга аж прокашливается, а вот Стеф вновь сотрясается от смеха — такая беззаботная, сидит с Олимпийской золотой медалью, откатав лишь свою короткую. Шутит. А у Инги словно вот-вот откажет её ушибленная нога, и она совсем сойдёт с ума от страха упасть, пасть, как истерзанный ангел, вновь.       Инга, забывшись, выдыхает:       — Никого, Стеф, они, блять, мужики…       Точно. Никто же не знает.       Стеф ошарашенно смотрит на неё из-под своих длиннющих ресниц, а потом совсем близко пододвигается к ней и тихо-тихо шепчет:       — А можно с тобой попробовать?       Инге всё это ужасно надоело. Она раздражённо стонет и проводит рукой по копне коротких светлых кудрей, вскакивает с места, но Стеф вновь хватается её за руку, и на этот раз в голосе слышится едва ли не мольба, настоящая отчаянная просьба:       — Я не шучу… Ин, ты же такая… Ты же Богиня!       — Ты пьяная, Стеф! Тебе надо проспаться, но не со мной же! — испуганно чуть ли не кричит ей в лицо Инга, привлекая внимание чуть ли не всей веселящейся сборной. Они косятся на неё пару секунд, а потом вновь начинают гудеть и веселиться, но Стеф продолжает смотреть на неё снизу вверх своими большими, ещё больше сияющими в дымке из глиттера глазами. Инга вспоминает её сегодняшнее незаслуженное золото, косые попытки прыгнуть четверной тулуп на каждой тренировке, мучительные выезды с недокрутов и пустоту в глупых глазах. Малинина вырывает руку. Так, спокойно.       Им всем тут вместе ещё сосуществовать ещё недели три. Выступать под одним флагом. И Стеф, судя по их слащавым образам в медиа, её самая лучшая подруга на свете. Инга выдыхает и пытается её плавно убедить:       — Стеф, ты пьяная. Так нельзя, котик, мы будем жалеть.       Стеф издаёт озадаченное мяуканье и потирается головой об её руку. Блять. Инга наконец уходит с этой несчастной вечеринки, едва открестившись от пьяной подружки, на которую внезапно накатило вожделение к коллеге по сборной.       Для неё это веселье, эксперимент, шутка. Для Инги, которая скрывает свои предпочтения даже от родителей, нет.       Она устало цокает каблуками по холлу и пользуется телефоном только для того, чтобы вызвать такси до Олимпийской деревни. В машине на неё опять накатывает бессильное желание разрыдаться, прижаться к папе, уткнуться носом ему в плечо. Но он далеко. Дома, в Штатах. Нога также и болит.       А ещё очень одиноко.

***

      За завтраком она за обе щеки уплетает омлет — остервенело захотелось чего-то французского в этом переполненном итальянскими блюдами буфете. Все дни во время командного турнира она перебивалась лишь редкими, скупыми глотками воды и протеиновыми батончиками, но теперь себя можно было более-менее отпустить. На время, пока не нужно будет усиленно, стократно отрабатывать аксель.       Стефани напротив с усталым видом листает ленту, её длинный ноготь ритмично стучит по экрану. Волосы собраны в хвост, а под глазами залегли синие, глубокие тени – очевидные последствия похмелья. Она обиженно бурчит:       — Ты вчера так резко ушла. Обиделась?       Инга качает головой. Старается ответить не колко, чтобы ей просто наконец дали поесть.       — На что обижаться? Я просто устала, Стеф. Не хотела пить.       — Ты и не хотела пить? Что-то новенькое!       Инга издаёт неловкий смешок, стараясь сосредоточиться на пышном омлете в своей тарелке — к сожалению, уже почти доеденном. Стеф что-то усиленно читает на своём экране, а потом словно бы на долю секунды задумывается. И наконец огорчённо вздыхает:       — Там все недовольны, что выиграли мы, а не Япония.       Эйдан, её собрат по похмелью, лениво отрывает глаза от собственного гаджета и вопросительно мычит. Стефани бросает короткий, показательный взгляд на Ингу и поясняет:       — Якобы с падением Ин баллы должны были ниже поставить. И убрать под японку.       Она вчера упала. Ошиблась на главном старте всей её карьеры, точно. Совсем забылась. Малинина нервно хохочет в голос:       — А что случилось с «Инга, не листай ленту»? Теперь сама мне зачитываешь комменты.       Стеф пожимает плечами. Извечная крыска.       Инга хмыкает и дожёвывает свой омлет. Хотелось тут же мгновенно поспорить, доказать, что всё было справедливо. Что её победа, как и всегда, была очевидна – даже с падением, даже с грубейшей ошибкой, она всё равно была лучшей, на голову сильнее всех. Всё ещё оставалась королевой.       — Ничего так, что у меня три чистых четверных было в начале программы? Эти баллы окупают дедакшен с лихвой.       Стеф и Эйдан что-то причитают о постоянно недовольных фанатах, неадекватных и ничего не понимающих ни в системе оценивания, ни в фигурном катании. Инга продолжает доедать свой первый нормальный приём пищи за последние несколько дней и мысленно успокаивает себя, пытается остановить надвигающуюся в голове бурю.       А что у неё было кроме четверных? Олимпийская произвольная Инги поставлена под гнетущую драматичную музыку, под аккомпанемент собственного твёрдого голоса, её струящееся чёрное платье искрится золотом и стразами, но апогей программы — это её же пролог, феерия из чистых четверных прыжков. Она приземляет первый, вдалбливает в лёд второй и всегда победно вскидывает руки на третьем. Тройной аксель во второй половине — вишенка на торте.       А что потом? После этого программа будто бы всегда заканчивается для неё и в груди образуется зияющая бездушная пустота. После четверных всегда тяжёло дышать, Инга устаёт и ей хочется просто докатать и не умереть.       Она только этого никогда не показывает — как робот. Отпрыгать словно по нажатию кнопки и выключиться. Нет эмоций. Нет проблем со здоровьем, нет выгорания и постоянно зияющего в душе желания просто свернуться калачиком под тёплым одеялом и отдохнуть. Обнять папу. Впервые за долгое время выспаться, а не гнать себя плетью в бесконечной гонке усложнений.       Инга отключает чувства — и катается чисто.       Но разве тогда она заслуживает считаться лучшей фигуристкой мира, если в её катании нет собственной души? Если она не совершенна?       — Ин, ты что, расстроилась, что я это прочитала? – тянет Стефани, с наигранным сочувствием в глазах глядя на сокомандницу. Ага, переживает она, конечно. Наверняка ляпнула специально из мести за сорванное вчера мимолётное веселье. Какая же она бездушная стерва, дешёвка, она не имеет никакого права указывать на ошибки той, что всегда была впереди неё. Не имеет права огорчать Ингу, напоминать ей о провале, не имеет…       Инга на деле лишь фыркает и мотает головой. Нужно маскировать свои истинные эмоции при сопернике — этому её учили и её агенты, и родители. Никогда не показывать их, любой ценой.       — Да нет, бред, мы выиграли и точка. Пусть в жопу своё недовольство засунут.       Омлет закончился очень быстро, а Инга так и осталась голодной. Она поправляет свои короткие кудри за ухо и молча встаёт.

***

      Первая тренировка перед личным турниром.       Инга разминается, растягивается, перепроверяет тейп на беспокоящем её бедре и уверенно выкатывается на лёд. Перебрасывается шутками и смехом с притаившимся у бортика репортёром, игриво подмигивает волонтёрам – работа над имиджем стала привычной частью каждой Олимпийской тренировки. Всё внимание приковано к ней, придавливает и заставляет иногда встревоженно замереть под очередной вспышкой, но ей от него не сбежать. Цена престижа. Эстетика спорта высших достижений.       Начинает тренировку с тройного — того самого, который не одолела в произвольной. Прыгает второй, третий, четвёртый, пятый. Смеётся, когда журналисты восхищённо охают и тут же начинают что-то активно печатать в телефонах, стремясь поделится тем, как упорно Малинина проводит работу над ошибками. Убирает кудри с лица — смотрит прямо в чужую камеру.       Ещё одна вспышка.       Рядом мельтешат грузинка, латышка. Скользят, разминаются, но Инга вихрем пролетает мимо них, увлекая всё внимание именно за собой. Прыгает тройной аксель, мама за бортиком довольно кивает. Все восхищенные взоры на ней.       Инга ловит на себе взгляд и Стефани — нечитаемый, непонятный. Завидует она или наоборот восхищается своей уже легендарной сокомандиницей — как всегда большая загадка. Инга намеренно пересекается с ней взглядами, разгоняется на четверной лутц — и безукоризненно приземляет его, деморализуя. Пусть знает своё место, как и все здесь. Даже тулуп свой несчастный никак приземлить не может.       Она смотрит Стеф прямо в глаза — бросает вызов. Иди, прыгни свой четверной.       Инга улыбается в камеру. Встречается взглядом с потрясённым высотой прыжка журналистом, но внезапно его взгляд устремляется в другой конец катка — и его глаза вдруг светятся ещё большим предвкушением. Ради кого он отвёл взгляд от самой Инги?       Малинина замирает.       Фигуристка в другом конце катка разгоняется, прыгает и, самое удивительное, чисто приземляет четверной лутц.       Инга хмурится. Никто кроме неё не прыгает его. Что за чёрт? Она вглядывается в повёрнутый к ней спиной силуэт. Очень высокая, худенькая фигура. Тончайшая талия и длиннющая коса до самой поясницы. Кто это? Какая-то вчерашняя юниорка — кореянка, японка?       — Это же русская, — шепчет рядом с ней Стефани, видимо, замечая замешательство Инги, — её еле как допустили.       Понятно. У Инги не было времени особо смотреть российские внутренние старты с её бесконечными тренировками и, к слову, уймой медийных контрактов. У Стеф их не было — конечно, блять, она будет смотреть за каждым кубком мокрого носка и сушеного абрикоса.       Русская красиво разводит руки – словно открывает двери, озираясь вокруг. Сквозь небольшое окно на неё проливается утренний свет, обводя сиянием изящный силуэт. Красиво.       — Так у неё четверные? — спрашивает Инга.       — Только лутц. И тройной аксель иногда получается. Высоко прыгает, но падает она просто ужасно. В ней будто кости одни, — шепчет ей на ухо и тут же морщится Стеф.       Малинина замирает, когда русская фигуристка наконец разворачивается к ним лицом. Растрёпанная, с непослушными, падающими на лоб тёмными прядями, бледная, с очень острыми чертами лица. С небрежно подведёнными глазами. Погружённая в себя, с непроницаемым взглядом. Будто солнца не видала, сидела в какой-то русской башне и прыгала до обморочного состояния свой дебильный лутц.       — Прям тот самый «славянский взгляд», — бурчит Инга, но глаз отвести никак не может. Похожа на царевну из русских сказок, которые ей в детстве читала мама. Девушка наконец ловит на себе взгляд Инги — и тут же отводит глаза, поджимая губы и проезжая мимо. Что, даже не поздоровается? Не улыбнётся? Малинина смотрит ей вслед, смотрит на её вальсирующую хореосвязку, смотрит на высоченный, с хорошим запасом двойной аксель. На следующий. На явно недокрученный тройной, с которого она наконец-таки падает чуть ли не плашмя. Инга даже не морщится, когда та медленно встаёт. С таким ростом-то ей вообще нужно было сразу в танцы уходить, зачем мучить себя одиночным?       Или вообще в модели. Инга промаргивается.       Больше русская на неё не смотрит, только устремляется к своему тренеру и внимательно слушает его, уперев руки в бока. Возвышается над этим дядечкой, как Эйфелева башня над Парижем.       Инга понимает, что уже минуты три просто стоит посередине катка.       Репортёры делают пару показательных зевков. Малинина вспоминает, зачем она здесь, и какую цель она должна преследовать до конца турнира. Вспоминает, кто она. Переглядывается с мамой, та озадаченно хмурится.       Инга устремляется к другому концу катка, где пару минут назад русская прыгнула тот пролётный, красивейший лутц. Бросает показательный, полный вызова взгляд в очередную камеру и разгоняется. Сердце бьётся быстро-быстро, перед глазами проносятся люди, гладь льда, чужая тёмная коса. Нога болит, но уже несильно. Инга напрягает каждую клеточку своего тела и ввинчивается в четверной аксель.       Страшно. Безумно страшно.       Лезвие касается льда. С любовью. Она выезжает — чисто, идеально, так, как умеет только Инга.       Раздаются аплодисменты, восхищённые выкрики, свист. Только она может превратить тренировку в свой абсолютный бенефис и заставить весь мир за ней следить. Инга впервые за несколько дней искренне улыбается и кланяется. Мама хватается за голову, в неверии разинув рот, Инга же заливисто смеётся.       Поворачивается к русской. Та задумчиво крутит бутылку с водой в руках.       Нахуй здесь никому не сдался твой лутц, царевна.

***

      В раздевалке Инга с недовольством глядит на багровый синяк на своём бедре. Болит уже не так сильно, но его могло бы и не быть, если бы она не упала. Если бы не ошиблась. Ноги-то все в бежевых тейпах, но синяков у неё всегда было немного — так редко она позволяет себе упасть.       Инга натягивает джинсы, собираясь побыстрее одеться и прогуляться по Олимпийской деревне со Стеф и Эйданом. Хотелось, конечно, просто полежать в своей комнате, послушать музыку и отоспаться, но прятаться на своём самом главном турнире в карьере было бы странно.       Нужно было общаться с другими спортсменами, маячить перед вездесущими репортёрами и демонстрировать, как она прекрасно себя чувствует. Счастлива, улыбается и уверена в своей победе. Готова прыгать свой коронный аксель.       Аксель, аксель, аксель…       Она застёгивает джинсы и поднимает глаза именно тогда, когда русская начинает прямо перед её глазами стягивать с себя тренировочный топ. Инга ненавидит себя, когда её глаза невольно задерживаются на выпирающих позвонках и рёбрах, на заметно подкачанных руках, острых плечах. Как выточенная статуэтка, тонкая, изящная.       Хочется разглядывать. Инга была другая — широкая от мышц спина, твердый пресс, мускулистые ноги. Инга сильнее — наверняка во всём.       Инга сильнее, но почему-то оказывается намного слабее татуировки на пояснице русской. Минималистичный контур солнца на чужой бледной коже.       Из транса её вырывает внезапно заданный Стеф глупейший вопрос:       — А в России всё также используются старые методики? Ничего не есть и надееться на лучшее?       Боже, ну и дура.       Инга закатывает глаза и устало косится на неё — русская может прямо сейчас на месте разрыдаться и побежать жаловать родной федерации или вообще МОК, обвиняя американок в бесчеловечном буллинге. И она будет права — даже Инга при всем своём равнодушии к русской понимает, что вопрос странный. Стеф с глупой полуулыбкой — видимо, она была так невероятно довольна своим остроумнейшим подколом — следит за реакцией спортсменки и ждёт ответа.       Инга уже хочет вмешаться, помпезно извиниться и быстренько сбежать от ненужного скандала подальше, как русская подаёт голос сама. Низкий, бархатный. Спокойный:       — Да, мне ничего нельзя есть. Только бабушек и детей по праздникам. Россия.       Ну, наверное, у неё дома это смешно.       Инга, тем не менее, чувствует некое облегчение, что фигуристка отнеслась к бредням её недалёкой сокомандницы с юмором, но оно не стало долгим, потому что Стеф упорно пытается донять загадочную фигуристку своими вопросам:       — А напомни, пожалуйста, как тебя зовут? Помню, что что-то длинное и сложное.       Русская с ответом не спешит, вместо этого натягивает на себя эту абсолютно идиотскую бирюзовую футболку нейтрального спортсмена. Инга благодарна за эту модную катастрофу, потому что тонкая, красивая фигура наконец-то исчезает под этим чудовищным балахоном.       — Аполлинария. Можно Поля. Друзья иногда называют Линой.       Такое имя действительно нелегко запомнить, и даже тупость Стеф тут не причём. Инга абсолютно невзначай думает, что хотела бы называть её именно Линой. Ей идёт, только у Малининой, наверное, не будет ни единого предлога так к ней обратиться. Зачем им в целом общаться, верно? Инга начинает остервенело пытаться впихнуть свой массажер в сумку, лишь бы отвлечься и избавиться от видения контурного солнца на бледной коже в голове.       — Ну, мы не друзья, чтобы я так тебя звала, — бурчит Стеф. — Просто не помню, вот и спросила.       Лина усмехается и лишь пожимает плечами. Стеф, видимо, не выдерживает такой ошеломительной дерзости и, собрав свои свою сожженную солому в высокий хвост, наконец решает порадовать всех окружающих своим уходом.       — Ладно, Апопа-что-то там, не скучай и попытайся что-нибудь поесть! Мисс Четверной Аксель, я буду ждать тебя в холле! — и звонко хлопает дверью, сообщая всем о своём возмущении.       — Давай, дура, — как всегда шепчет по-русски себе под нос Инга. Это было одной из её излюбленных привычек. Никто, кроме родителей, не мог её понять, и можно было высказать всё, что было угодно. Без смущения и стыда. Русская же слышит её внезапную ругань и тихо, мило смеётся.       Вот они и одни.       Инга вытаскивает из сумки и упаковывает обратно её содержимое, наверное, пятый раз. Вода, резинки, скакалка, тейпы… Где массажёр? А, вот он. Всё, что угодно, лишь бы не думать о также шуршащей вещами фигуристке напротив.       Тоже ведь не спешит, будто старается максимально накалить обстановку. Становится так тихо, что слышно даже её дыхание.       Инга, наверное, ударилась ещё и головой на своём уже знаменитом падении, потому что она спрашивает на русском:       — Лутц четверной. Давно прыгаешь?       Лина вздрагивает, и Инга натыкается на внимательный взгляд зелёных глаз. Подведённых как у отвязной эмо-малолетки, не иначе. Лина сдаётся первой и начинает внимательно пялится на собственные кроссовки.       — Нет. Год назад начала. В двадцать.       Ого. Поздновато, тем более, с её ростом. Инга запрыгала свой в четырнадцать, но пока что сдерживается от ненужных комментариев.       — Красиво. Высоко очень.       Лина смутилась — видно по поправляющим без конца косу рукам. Инга ждёт, как преданная собака, ответной похвалы. Она сегодня прыгнула четверной аксель на глазах у всех —написала собственными коньками шедевр, сотворила невозможное на рядовой тренировке. И Лина видела, смотрела во все свои колдовские глаза. Но русская будничным тоном говорит:       — Спасибо. Думаю, ты в похвале от меня не нуждаешься.       — Это ещё почему? — слишком быстро выпаливает Инга. Лина смеётся:       — Ну, я же ноунейм. Для тебя моё мнение, наверное, как бред бомжа с улицы.       Чего? Она правда так считает? Или просто издевается над ней? Инга супится и гениально спорит:       — Бомжа бы не пустили на Олимпиаду.       Лина надевает свою бело-бирюзовую куртку нейтрального атлета и показательно крутится в ней, демонстрируя во всей красе.       — Я бы так не сказала по моей задроченной куртке. Тебе не вредно её видеть своими божественными глазами?       — Задроч… Чего?       Инга вот-вот вскипит. Чёрт, она правда над ней издевается! Малинина не может сдержать своих эмоций и наконец встаёт со скамейки, на которой сидела, по ощущениям, уже несколько часов. Хочется подколоть в ответ, потому что что она вообще себе позволяет? Инга подходит близко-близко и возмущённо шипит:       — Делаешь вид, что не видела мой аксель?       Боже, как же низко пала живая легенда Инга Малинина. Эта ебанутая русская с невинным видом уточняет:       — Был какой-то аксель?       Лина тихонько посмеивается —видимо, её так забавляет чужая реакция. Шутница, значит. Этот аксель для Инги всё — мечта, цель, всё, всё, абсолютно всё. Малинина старается задеть, сделать больно в ответ:       — Конечно. Ты-то свой сегодня не выехала. Четверные умеешь, а нормально падать — нет.       — Есть такое, — кивает Лина, зарываясь пальцами в свою идиотскую толстую косу. Она смотрит на Ингу с… весельем. Искренне радуясь чему-то своему, странному. Сказочному, царевна ведь. Дура. Инга наконец берёт в руки свою сумку и спешит к выходу, не планируя, если честно, прощаться после такого диалога, но вслед ей добродушно говорят:       — Пока, Инга.       У Инги перед глазами солнце на пояснице. За минуту общения эта Аполлинария успела вывести её из себя больше, чем Стеф за все годы их совместного нахождения в американской сборной. Малинина поворачивается, вновь окидывает русскую взглядом — та тоже держит в руках свой рюкзак. Какие-то значки, цепи, брелок — плюшевый, замызганный гусь. У Инги-то Луи Виттон, и она не находит ничего лучше для ответа:       — И тебе пока, бомж.