II. Воспоминание

      Для Инги это первый юниорский Чемпионат мира — и вместе с этим самый яркий и пугающий старт одновременно. Родители пытались её раззадорить, напомнить, что это только начало её длинного, успешного пути, «проба пера, которым она напишет свою историю». Но было страшно, неутешительно страшно. Хотелось закрыться в комнате отеля и целый день смотреть любимых «Винкс», а не биться на тренировках с прыжками и кривыми вращениями.       Вчера впечатлительная 13-летняя девочка смогла выдать лишь максимально неуверенный прокат короткой — шаткий, хоть и высокий двойной аксель, степ-аут на сольном риттбергере, нервный, дёрганый каскад во второй половине. Споткнулась от нервозности на дорожке и сидела в ожидании своих оценок с мокрыми, напуганными глазами. Родители не ругались на неё — они никогда не ругались, просто многозначительно молчали и приобнимали её за плечи. Но Инге всегда было достаточно одной лишь самокритики.       Промежуточное пятнадцатое место. Завтра катать произвольную — а у неё там, вообще-то, заявлен тройной аксель, который она только-только начала относительно стабильно исполнять на тренировках. Нужно учиться идти на риск — ну, улетит на двадцатое место, если завалит, ничего же страшного, да? Всё равно медаль ей не светит.       Это же не Олимпиада.       Инга старалась успокоить себя сама — папины руки заботливо собирали ей пучок каждое утро на тренировку, мама радостно подскакивала на каждом успешном трикселе, но сейчас они не могли понять Ингу. Не могли осознать, как страшно выступать на максимуме своих текущих возможностей, будучи ребёнком, понять, как тяжело стоять в стороне от других, уже знакомых между собой девчонок и чувствовать себя ничтожно маленькой, слишком чужой. Инопланетянкой.       За день до произвольной Инга, никому ничего не сказав, упархивает из отеля со своим растрёпанным пучком и парой больших, нелепых очков на носу. Плохое зрение, а от постоянно стоящих от страха слёз в глаз так вообще никудышное — она сейчас даже мать родную не узнает. Инга хочет проветриться — она просто бездумно бредёт по Загребу, петляя в узких европейских улочках. По ней, наверное, так и не скажешь, что она — фигуристка, все небось думают, что она какая-то никчёмная, скучная ботаничка в тупых очках.       Инга садится на скамейку у фонтана и смотрит на свои дрожащие руки — пальцы неумело окрашены розовым лаком. Её трясёт. Завтра, уже завтра ей стоять на льду и пытаться успокоить эти бесполезные, непослушные руки.       — Привет? Ты чего тут одна? — внезапно окликают кого-то по-русски, и Инга думает, что это наверняка не ей. Кому она сдалась? Опять всхлипывает носом — сопли отвратительно пузырятся в носу. Какая же она гадкая!       — Алё? — у неё перед глазами щёлкают пальцы с чёрным, уже слегка ободранным лаком. Инга резко поднимает голову и вздрагивает, видя перед собой ту очень высокую русскую фигуристку. Уже такая взрослая, с непослушным каре с яркими красными прядями. Ходит постоянно в наушниках, обклеенных стикерами, и в своей большой, будто бы мужской кожанке. Странная, себе на уме — и маленькая Инга её априори боится, поэтому просто вжимается в скамейку и молчит.       Другая фигуристка хмурится и вдруг заботливо спрашивает, опускаясь рядом:       — Ты почему тут одна плачешь? Что-то случилось?       И почему-то именно этой девочке не плевать. Она — первая, кто действительно увидел находящуюся на грани нервного срыва Ингу. Русская терпеливо ждёт ответа, вглядываясь своими зелеными глазами с криво нарисованными стрелками в девочку.       — Страшно мне, — наконец выдыхает Инга. — Я до этого даже на юниорских этапах не выступала, а тут сразу Чемпионат мира. Завтра тройной аксель прыгать, а я…       Инга беспомощно всхлипывает и продолжает говорить дрожащим, спешащим голосом. Акцент просачивается в каждое слово её нервной речи:       — А я даже не хочу на лёд выходить, я сняться хочу!       Девушка долго смотрит на неё, а потом мягко спрашивает с заметным восхищением в голосе:       — Ты умеешь тройной аксель? Ничего себе. Это реально круто.       Инга бурчит невнятное «спасибо» себе под нос, которое наверняка невозможно разобрать. Наконец поднимает глаза на свою внезапную собеседницу — ветер треплет её и без того беспокойные короткие волосы, она смотрит по-доброму, заинтересованно. Русская вновь спрашивает:       — А сколько тебе лет?       — Тринадцать.       — Обалдеть. Мне уже шестнадцать, и я не умею прыгать триксель. Даже близко не получается.       Теперь очередь Инги удивляться, и она неловко уточняет:       — А почему ты по взрослым не катаешься? Почему всё ещё с юниорками?       Русская словно бы стыдливо поджимает губы, и Инге на долю секунды становится неудобно за свой опрометчивый вопрос. Но та моментально вновь улыбается и честно отвечает, пожимая плечами:       — А кому я там нужна во взрослых со своим ростом? Я уже знаю, что я — бракованный материал. Мне остаётся только красиво кататься. А это я люблю.       Слова звучат слишком жестоко, и пусть даже не относятся к самой Инге, но прозвучавший в них цинизм, ненависть к себе заставляют её глаза вновь заблестеть от накативших слёз. Инга, например, не хочет быть «бракованной». Ей всё детство твердили, что она будет самой лучшей.       Она мельком видела катание русской фигуристки на тренировках — вроде бы, выступает под «Призрака Оперы». Инга думает, что она правда красиво катается, по-балетному, и становится обидно — впервые за несколько дней не за себя.       — Ты не бракованная…       Девушка будто бы умилённо улыбается шире, словно смотрит на лепечущего полную чушь ребёнка. Инге уже и не верится, что она её сначала боялась только из-за высокого роста и вызывающих прядей в волосах. Она… добрая. Наконец, та поднимается и воодушевлённо спрашивает:       — Тебе сладкое сейчас можно?       Инга хмурится. Нельзя, конечно. Да и никому из них, наверное, нельзя. Видя её озадаченный вид, русская заговорщически обещает:       — Я никому не скажу. В твоём возрасте от небольшого пирожного ничего не случится.       Инга послушно следует за ней в небольшую кондитерскую возле фонтана, где старшая фигуристка просит её указать на любой десерт. Инга, не совсем понимая, что происходит, тыкает пальцем на кусочек «Павловой», и через пару минут они сидят за столом с чаем, и перед Ингой красуется та самая сладость. Она неуверенно берет ложку в руки, но не решается попробовать.       Ей завтра прыгать аксель. Нельзя. Каждый грамм лишнего веса на счету. Новая подруга, купившая ей это угощение, пододвигает десерт к ней ближе.       — Ешь. И пей чай. Ты всю жидкость в своём теле выплакла, наверное.        Инга вновь всхлипывает и наконец начинает ковыряться в пирожном. Вкусное, сладкое, тающее во рту — дарящее смутное ощущение, что она дома, пьёт чай на родной кухне, и ей не нужно завтра прыгать триксель на глазах у многочисленных зрителей. Инге становится спокойно — хотя бы на пару драгоценных минут, пока она ест эту «Павлову».       Девушка напротив ничего не ест, лишь молчит и пьёт свой чай.       — Тебе оставить? — робко спрашивает Инга.       Русская удивлённо косится на неё. Инга добавляет:       — Чуть-чуть. Просто ты не взяла себе.       — Нет-нет, ешь.       Инга слушается и доедает, искренне наслаждаясь этим редким спокойствием и удовлетворением. На душе становится легко-легко, и ей уже совсем не хочется плакать.       Время бежит — уже совсем смеркалось, скоро ночь.       Завтра настанет новый день.              Русская провожает Ингу до отеля, и в холле они замирают напротив друг друга. Инге та кажется бесконечно взрослой, такой мудрой и вместе с этим одинокой и непонятой. Есть ли у нее кто-нибудь, кто также купит ей пирожное и скажет, как она хороша?       Девушка приседает напротив неё, смотря в глаза, и мягко касается плеч.       — Сделаешь завтра свой аксель, малыш. Не плачь так больше.       Инга старается уверенно кивнуть, но в груди всё спирает от внезапно нахлынувшего на неё чувства веры. Она доверяет этим словам, хочет, чтобы так и случилось. Чтобы у этой фигуристки напротив был какой-то дар ясновидения, чтобы она оказалась доброй феей, накладывающей на неё свои чары.       — Поля! Где тебя носило?! — но тут в холл влетает невысокий мужчина с копной пышных светлых волос на голове. Девушка напротив выпрямляется и со стоном закатывает глаза:       — Я гуляла просто!       — А на звонки чего не отвечала, а? Лань такая, ускакала!       Это, видимо, её тренер. Он едва ли не подбегает к ним и возмущённо оглядывает «Полю» с головы до пят. Щурится, вглядываясь ей в лицо — он уже существенно ниже своей ученицы.       — Не пила? Не курила?       Инга широко раскрывает глаза от шока. Девушка возмущённо отшатывается и восклицает:       — Э, вы чего меня позорите, Виталий Анатольевич?!       Именно в этот момент в холл влетают и взволнованные родители Инги. Они видят застывшую рядом с представителями российской сборной дочку и бросаются к ней.       — Инга, ты куда пропала! — кидается к ней папа, тут же заботливо, нежно приобнимая. — Почему телефон с собой не взяла?!       — Да я забыла… — беспомощно лепечет фигуристка, а вот её мама кидает возмущённый взгляд на притаившуюся за тренером Полю. Скорнякова оглядывает её цветные пряди, уже расплывшийся по лицу за день мрачный макияж, драные джинсы, гигантскую кожанку и вспыльчиво бросает:       — Так, вот этот весь сатанизм держите подальше от нашей дочери! Тем более накануне старта!       У Поли от шока отвисает челюсть, а вот её тренер, кажется, вот-вот бросится на чету с кулаками:       — Как вы смеете?! Она — дочь священника!       Начинается абсолютно нелепая перебранка, за которую Инге, как виновнице торжества, от всей души стыдно.       — Вы, американцы, всю жизнь всех пытаетесь учить чему-то!       — Мужчина, успокойтесь, хватит орать!       — А что вы мою девочку оскорбляете? За очкастой малявкой своей сами следите!       «Очкастая малявка», бросая полный сочувствия взгляд на замершую «сатанистку» Полю, упрямо тянет своего папу за рукав.       — Я пойду в вашу федерацию и расскажу, что вы, мистер, оскорбляли ребенка! — Скорнякова не успокаивается, и Инга знает свою мать — да, та может запросто подать жалобу. Хоть за косой взгляд, хоть за одинаковое платье, хоть за чих на нежную Ингу. Только этого не хватало, чтобы из-за неё пострадала Поля, которая лишь пыталась её приободрить.       — Никто вам не поверит, что я, петербургский интеллигент, кого-то оскорблял!       Поля наклоняется к тренеру и что-то шепчет ему, и Инга замечает, как та нервно сжимает пальцами рукава своей куртки и вся съёживается. Боится. Не хочет скандала. Её тренер наконец смотрит на неё и, видя очевидное беспокойство в глазах ученицы, старается утихомирить свой пыл. Он спокойным тоном просит:       — Извините. Мы удаляемся, нам надо, как и вам, выспаться перед стартом. Не вмешивайте моего ребёнка в неразбериху.       — Вашего вот этого двухметрового ребёнка? — Скорнякова вновь бросает презрительный взгляд на фигуристку. — Может, стоило съездить на соревнования для взрослых и таскать по ночному городу спортсменов постарше?       Инге до слёз становится обидно, и она вмешивается, влезая между разбушевавшейся в своём цинизме матерью и кипящим от гнева русским тренером. Она выпаливает:       — Я сама ушла! Она нашла меня и вернула!       Полин тренер нервно смеётся и вскидывает руки. Инга спешно переводит взгляд на Полю — но та стремительно уходит, бросив ей напоследок странный, опустошённый взгляд. Коротко машет рукой и устремляется к лифту.       Скорнякова пытается сухо извиниться, а Инга так и смотрит вслед чужой удаляющейся спине. Нет, нет… Не могут же они сегодня расстаться так. Инга ещё совсем юна, но ей кажется, что у неё насильно забирают что-то жизненно необходимое, то без чего она не прыгнет этот аксель, не сможет ходить, дышать, существовать. Наваждение длится недолго — её хватают за руку и ведут в комнату отеля, где её наверняка ждёт бурная воспитательная беседа.       Инга на следующей день исполняет тройной аксель в произвольной. Она смотрит «Призрака Оперы» — и это прекрасно.       Больше Полю она не видела.

***

      Воспоминания нахлынули на Ингу слишком резко, за очередным завтраком в компании Стеф и Эйдана.       Точно. Вот эта высокая, утонченная Аполлинария была той самой несуразной неформалкой Полей, которая купила ей пирожное и настроила на её первый тройной аксель в каком-то лохматом году. А ещё она, вроде, пару раз ездила на сборы к также курирующей Ингу Рафаэлле Арутюнян — работала над своей техникой. Инга фыркает и делает жадный глоток утреннего эспрессо.       — Ну и лицо у неё, я бы… Я бы… — Стеф смотрит куда-то за спину Инге, и Малинина уже догадывается, кто там стоит в очереди за едой. Ни в коем случае не хочется поворачиваться и сталкиваться вновь с насмешливыми зелёными глазами. Ни за что на свете.       — Поцеловала? — сонно бурчит Эйдан, ковыряясь вилкой в пудинге. Стеф возмущённо заливается краской, но, конечно же, её небольшой куриный мозг не находит, что ему на это ответить. Инга закатывает глаза и устало просит:       — Вы всё утро обсуждаете Гуменник. Ей всё равно ничего не светит, успокойтесь.       Инга пыталась себя настроить именно так — в особенности, после их последней перепалки в раздевалке. Русская может разыгрывать из себя циничную стерву, которой феерически поебать на чужие достижения, но всё равно именно Инга останется чемпионкой и Богиней Четверных. Личный турнир расставит их по своим законным местам — скорее всего, по первому и двадцать первому.       Стеф тяжело вздыхает и согласно кивает головой.       — Ты права. Нужно как никогда сосредоточиться на себе…       — Ты и так всегда успешно это делаешь, Стефи, — пожимает плечами Инга, — просто хватит уже галдеть об этой… Этой ведьме.       — Прикольное сравнение, — ухмыляется Эйдан, — и правда, что-то есть.       Малинина благодарно кивает. Они доедают завтрак в наконец-таки лишённой разговоров ни о чём тишине, и Инга вымученно вздыхает, когда приходится встать из-за стола и пройтись к стойке для подносов. Конечно же, её путь лежит как раз мимо стола, за которым сидит её ненаглядная царевна. То есть, ведьма.       Инга с ненавистью поджимает губы и прожигает взглядом тёмную косу, руку чистящую, блять, банан, тупую чёрную водолазку, идиотский нос, надутые, очевидно, литрами филлеров губы, тонкие, абсолютно не идущие ей скулы, цепляет, наконец, направленный на неё взгляд…       Инга позорно запинывается обо что-то эфемерное и с испуганным вскриком летит вниз — на пол первыми устремляются чашка и тарелка, а затем и она. Зелёные испуганные глаза оказываются близко-близко, и её успешно подхватывают под локоть — Инга, тем не менее, грузно приземляется на свои и так изнурённые бесконечными олимпийскими тренировками колени. Чужая тёплая ладонь всё также держит её за руку — бережно, терпеливо, кожа к коже, и Малинина честно хочет сдохнуть от стыда. Вся столовая, наблюдающая за таким страстным грехопадением Инги, погружается в тревожное молчание, а затем ей на ухо натужно низким голосом шепчут:       — Доброе утро, Богиня Подносов.       Сука.       Инга одним мощным рывком выдёргивает свою руку из чужой хватки и смотрит в насмешливые зелёные глаза. Лина, кажется, сотрясается от едва сдерживаемого беззвучного смеха и смотрит на неё с таким глупым щенячьим восторгом, что Инге хочется честно врезать ей этим самым подносом. Малинина бешено обводит взглядом всё — и наконец ей попадается на глаза тот самый несчастный недочищенный банан. Сейчас она покажет ей, что на самом деле такое American mean girl.       Она хлопает по нему рукой, превращая его в несъедобную (ну, для нормального брезгливого человека) бледно-жёлтую массу.       — Доброе утро, царевна! — тут же мило улыбается Инга и, с настоящим удовлетворением видя настоящую трагедию в ведьминских глазах, наконец спешно устремляется за Стеф и Эйданом, замершим у выхода с перекошенными от шока лицами. Остальные спортсмены открыто пялятся то на неё, то на с грустью попивающую чай Лину, и бояться даже пошептаться о произошедшем между собой.       Самое главное, чтобы никто не заснял их потасовку. Ну, ладно, рукой замахнулась тут только Инга — на банан. Но это была абсолютной оправданная нахальным поведением соперницы мера.       Никто, к слову, больше не поймал её, когда она падала.

***

      Короткая программа у женщин уже послезавтра. Инге каждая минута, каждая секунда в ожидании кажутся вечностью.       Сегодня почти все фигуристки вышли на тренировку в костюмах. Видимо, чтобы подсознательно привыкнуть к виду торжественно нарядной себя на Олимпийскому льду. Инга быстро кивает пролетающей мимо Маше Шайдоровой из Казахстана, быстро и оценивающе обводя взглядом её обтянутую аутентичным комбинезоном фигуру. «Дюна» — эпопея о противостоянии, борьбе за выживание, где приходится идти на самые аморальные жертвы. Совсем как у них в спорте — бывает и такое. После их короткого приветствия Маша, сосредоточенная и холодная, проезжает мимо, а вот Инга опять специально задерживается на минуту подольше у бортика возле матери, позволяя журналистам запечатлеть её на тренировочном льду в обновлённом для Олимпиады платье.       Сияющий, словно солнце, венец в светлых коротких кудрях, белая летящая ткань с потёртыми кожаными вставками, обрамляющее их золото и стразы. Платье, отдающее флёром античности, возвышенности, древнейшей божественности — оно безусловно подходило её медийному образу той самой Богини Четверных, и Инга довольно улыбается маме, поправляя на голове свою диадему.       Венец Инга предложила добавить сама, короновала себя сама — «The Lost Crown», всё-таки. Многие порой всё ещё критиковали выбор саундтрека к «Принцу Персии» в качестве сопровождения для женской короткой, но Инга искренне кайфовала, по-настоящему наслаждалась, прокатывая её вновь и вновь. Программа была нестандартно мощная, и тройной аксель в самом начале всегда заставлял публику сходить с ума в овациях, и дальше Инга неслась ураганом, настоящей воительницей на другие элементы. Фееричная дорожка под незаурядный женский рэп, а потом кульминация её шедевра — сумасшедшее сальто, на которое страшатся бросаться даже мужчины.       Эта программа ломала шаблоны и, несмотря на название оригинальной музыки, доказывала, что свою корону терять она точно не собирается.       Инга разминается — быстро демонстрирует весь свой уверенный арсенал тройных, штампует два тройных акселя подряд, пока Маша прокатывает свою «Дюну». Инга осторожно наблюдает за тем, как та неаккуратно, смазано приземляет-таки свой триксель.       Тёмная лошадка, и Малинина таких не особо любит — не боится, просто привыкла контролировать всё, что происходит в её спорте, на её льду.       Продолжает играть саундтрек к «Дюне», но Инга всё равно разгоняется на четверной аксель, её истинную одержимость. Адреналин бьёт в голову, желание показать, кто тут настоящий центр внимания, дарует ей крылья. Перед ней проносятся вспышки, лица, и она приземляет свой аксель — под прицелом многочисленных камер, всё равно обращённых на неё, а не на скромную фигуристку из Казахстана. Маша как раз завершает относительно успешный прокат и косится на Малинину — устало, неловко, будто извиняясь, что посмела отрепетировать программу во время очередной разминки имени Инги.       Инга вновь кланяется под громкие аплодисменты. Вместо Маши.       Так и наступает законная очередь Малининой. Она опять подлетает к Скорняковой за бортом и впивается своим острым маникюром в борт. Смотрит матери в глаза и ждёт советов и наставлений. Но та усмехается, смотря ей куда-то за спину.       — О, твоя старая подружка тоже сегодня на льду. Помнишь Загреб?       Инга теперь помнит. Не смотреть, не смотреть, не смотреть. Сердце почему-то заходится в бешеном ритме, и пальцы сильнее хватаются за борт как за спасительную веревку, которая должна вытянуть её из зелёного болота. Скорнякова видит очевидную неловкость на лице дочери и мягко кладёт свои руки на её:       — Зря прыгнула четверной сейчас. Сложно будет делать триксель, но дерзай.       Инга кивает и бросается в центр катка, присаживаясь в стартовую позу. Сердце сильно, непривычно сильно, искренне тревожно бьётся в груди. Её голова опущена, но она слышит мягкий шелест лезвий где-то в другом конце катка. Слышит заход на прыжок — очевидно, тройной аксель — и следующее за ним гулкое падение. Медленный, болезненный подъём. Точно идиотка Гуменник.       Раздаются восточные, напряженные мотивы. Инга играет руками, демонстрирует пластику, которой ей было не так легко добиться, и птицей летит навстречу первому элементу.       Как же жутко эта дура там упала, наверное. Инга промаргивается от своих суматошных мыслей, невесть откуда взявшегося сочувствия к фигуристке даже не второго эшелона, и ей уже надо заходить на свой тройной аксель. Музыка внезапно кажется совсем чужой, не своей, лишённой ритма и смысла.       Страшно. Страшно, как было в Загребе. Она делает жалкий один оборот, слишком рано раскрываясь. «Бабочка».       Блять. Как так?       Инга выезжает шатко — от растерянности и абсолютного удивления. Она в ужасе косится на нахмурившуюся мать, но та не поможет ей — не донесёт на своих руках до конца программы, не поймает на остальных прыжках. Инге безумно непривычно ошибаться, но надо докатывать — даже когда уже не хочется, когда воротит от самой себя. Хочется сорвать с головы плотно прикреплённую диадему и с силой разбить её об лёд.       Флип, вращение, лутц-тулуп. Дорожка, отыгранная без настроения и привычного драйва.       На сальто она не заходит — и вспышки ловят её недовольное выражение лица. Инга опять оступилась — за считанные дни до главного старта своей жизни. Малинина может лишь продолжать верить в свой главный козырь — четверной аксель в произвольной, и мечта о нём вновь оказывается спасительной нитью в этом клубке самых угнетающих эмоций.       Музыка наконец обрывается. Инга медленно, тяжело дыша подъезжает к маме.       Та подаёт ей бутылку воды, и Инга принимает её едва ли не трясущимися от гнева руками. Кажется, что она даже пить сейчас не заслуживает — как можно идеальнейшим образом выкатывать четверной аксель отдельно, но сбиваться лишь от одного ритма музыки и в итоге делать позорную «бабочку» на тройном?       Во всём виновата эта русская ведьма, она сглазила её, загипнотизировала, задала установку облажаться… Дошутилась.       Мама, очевидно, видит, что её просто трясёт от злости на себя, поэтому она просто поправляет один из позолоченных ремешков платья на её руках и твёрдо говорит:       — Успокойся. Прекрати изводить себя этим ненужным четверным акселем. Ты тратишь на него сейчас все силы.       — Он нужен мне! Мне нужен аксель! — агрессивно шепчет Инга, хочется аж капризно, по-детски притопнуть ногой. Ей по-настоящему больно после прогона — Инга может, умеет, делает, так почему она не может собраться в нужный ответ? Смаргивает слезы обиды, впивается пальцами в крышку бутылки. Мама внимательно смотрит на неё карими глазами, а затем переводит взгляд за её спину и усмехается. Тихо-тихо, по-кошачьи, с упоением урчит:       — Хоть посмотришь, как сейчас эта барышня будет падать. Поднимешь себе самооценку.       Опять она. Инга не выдерживает, ей так хочется посмотреть в бесстыжие глаза той, что довела её до такого состояния, и резко разворачивается.       Инга клянётся, что видит ангела — белое, будто бы истерзанное и обожжённое платье, кружевные, будто бы окровавленные рукава. И распускающиеся на обнаженной спине алые бутоны роз, словно бы теряющие свои нежные, увядающие лепестки. Внутри её охватывает трепет, от которого хочется самой подлететь ближе, коснуться шедевра, уловить запах розы и терновника, поймать ангела за крылья… Сделать больно. Отомстить.       Малинина делает глоток воды и зажмуривается. Бред. Абсолютный бред.       — Милое платье. Нарядили свою Золушку на бал, — вновь шепчет мама, и Инга может лишь тихо посмеяться. Наигранно, неискренне.       Высокая фигура встаёт в центре катка и поворачивает голову в её сторону. Лина смотрит ей прямо в глаза — пронзительно, с неожиданной грустью. Инга отводит взгляд. По катку разливаются первые ноты тягучей, напряжённой мелодии. Чёрт.       — «Парфюмер»? А что сразу не «Фредди Крюгер»? — также шушукается с мамой Инга, но теперь глаз отвести от заскользившей по льду фигуристки никак не может. Парит, как легчайший лепесток. Красивейшие руки и выучка, и Инга впивается в каждое плавное движение взглядом.       В душе привычно кричит от обиды и зависти её личный демон — да ей просто дано природой, ей даны длинные руки и ноги, дана грация, она не боролась за балетную выучку станка по несколько часов в день как Инга. Инга хочет ненавидеть, хочет напасть оголодавшей вороной на этого плывущего по озеру лебедя, но не может. Она может лишь любоваться и мечтать коснуться.       Лина разгоняется на тройной аксель, подлетает очень высоко со своим-то ростом и… магическим чудом, по каком-то счастливому совпадению выезжает. После падений, после кривых-косых попыток. В отличие от Инги, она собирается и становится с музыкой единым целым.       Инга решает не досматривать. Просто собирает в охапку свои вещи и быстро удаляется с катка, несмотря на неодобрительные оклики матери.

***

      Инга проводит неприлично много времени в душе — смывает с себя не только пот после тренировки, но и позор, смывает с себя собственную неудачу и тянущие за собой на дно ноты из «Парфюмера». Что с ней происходит? Почему она так неадекватно реагирует на едва ли не мимо проходившую участницу Игр? Гуменник откатает, займёт своё место с конца и вернётся в Россию.       И больше Инга никогда её не увидит.       Так откуда эта нелогичная паника, нервы, страх перед соперницей, которая в сравнении с ней просто никто? Малинина резко переключает воду — и окатывает себя ледяными струями, будто надеясь заморозить свои разум и сердце. Лучше бы она продолжала всё также высмеивать внутри себя Стеф и прекратила зацикливаться на этой идиотке.       Малинина выходит из душевой комнаты обратно в раздевалку, от всей души надеясь, что сейчас там уже никого не будет. Она провела там чуть ли не час — все, и в особенности Гуменник, уже давно должны были разбежаться.       Инга замирает в полном шоке и недоумении, когда видит перед собой ту самую спину, испещрённую розами и окровавленным кружевом, и непослушную толстую косу. Что она тут опять забыла? Малинина раздражённо выдыхает, чуть ли не рычит, и принимает укладывать свои коньки и платье по чехлам и сумкам.       Гуменник наконец же замечает её и резко оборачивается. В её глазах мелькает облегчение — а Инге хочется, чтобы в них были страх, почитание, ужас, что угодно, но только не положительные эмоции, когда она смотрит на неё. Русская начинает нервно объяснять:       — Хоть кто-то пришёл! Помоги мне, пожалуйста, снять платье!       Что.       — У меня заклинило замок на спине, никак не могу… Надеюсь, не сломался…       Что. Первые слова фигуристки всё ещё светятся неоном в голове Инги, и ей хочется спрятаться и забиться под скамейку раздевалки. Это шутка? Гуменник тоже видела всю нескончаемую паутину слухов об ориентации Малининой и решила её так остроумно высмеять? Из Инги вырывается нервный, циничный смешок, и она сквозь зубы цедит:       — Я не буду тебя раздевать, Гуменник. Ты не в моём вкусе.       Фигуристка, только что пытавшая опять поддеть непослушный язычок молнии на спине, оборачивается и смотрит на Ингу с искренним смущением в глазах. Она с явно слышимой досадой и обидой в голосе выпаливает:       — Все дома?! Мне правда нужна помощь! Я не могу пойти так через всю Олимпийскую деревню.       Инга парирует, утрамбовывая коньки в свой кейс. Она не сдастся этому «искушению»:       — У тебя всё платье в бутафорской кровищи как на Хэллоуин, но снимать его должна я?       — Не снимать! Просто попытаться молнию расстегнуть! Пожалуйста! — и она начинает звучать уже так отчаянно и жалобно, что Инге начинает это искренне нравится. Совсем не тот тон, которым она сегодня насмехалась над Богиней Подносов. Малинина задумчиво тянет:       — Не знаю… Вдруг не дотянусь…       — Дотянешься! Надо будет – присяду.       Инга закатывает глаза, глубоко вздыхает и выдыхает. У неё всегда было слишком доброе сердце — всегда пыталась подобрать каждого бездомного щеночка и котенка. Помочь обездоленным, так сказать, вот и сейчас она медленно подходит к затаившей дыхание Гуменник. Та замирает и косится на неё из-за плеча своими тупыми зелёными глазами.       Руки Малининой замирают над нежными розами на чужом платье, украшающим тонкую талию, нежные лопатки, ласкающим плечи и распадающимся на увядающие, умирающие лепестки. Лина всё ещё тяжело дышит — видимо, не так легко далась сегодня тренировка, и Инге хочется положить ладонь ей на спину, зарывшись пальцами в цветах. Собственной кожей почувствовать, что произведение искусства перед ней — живое.       Она касается спрятанной в лепестках молнии и дрожащими пальцами аккуратно тянет язычок вниз. Тот и правда не поддаётся. Главное — не доломать. Инга не будет умышленно портить конкурентке костюм – и её, если честно, вообще удивляет, что Лина ей так просто доверилась. Наивный птенчик. Малинина кладёт другую руку ей на плечо, чуть оттягивая ткань и пытается расстегнуть платье вновь — и заевшая сетка наконец перестаёт быть препятствием.       Инга опять видит чужую оголённую спину и край того самого ажурного солнца.       Гуменник резко поворачивается к ней лицом, хватаясь за перед платья и спешно благодарит:       — Спасибо большое, Инга. Дальше я сама.       Инга лишь молча отходит от неё, надеясь, что теперь русская непутёвая девка от неё отстанет, и из головы испарится бесконечно прекрасный образ чужой спины, но ей обиженно бросают:       — Даже не извинишься за банан?       Малинина хватается за голову и измученно стонет. Надо быстрее упаковать платье и бежать отсюда к чёртовой матери — к горячо любимой Стеф, которая попросила её вместе попить кофе перед намеченной сегодня пресс-конференции для американской сборной. Гуменник таким же занудным тоном продолжает, окончательно стягивая с себя платье.       — Я тебе, вообще-то, сегодня спасла жизнь.       Малинина не выдерживает и резко поворачивается к насупившейся россиянке.       — Отвянь, а? — выпаливает Инга. — Я из-за тебя сегодня свой аксель завалила, потому что ты со своего прямо у меня под носом ёбнулась! И вообще.. Ты… Ты…       Поля улыбается и внезапно с надеждой в голосе напоминает:       — Я же тебе тогда пирожное купила. Помнишь?       У Инги идут мурашки по коже. Она холодно отвечает:       — Не помню.       Инга не выдерживает, запихивает платье и свою идиотскую, незаслуженную диадему в чемоданчик и вновь по-английски сбегает от погружающей её в абсолютное сумасшествие Гуменник. Она давно не чувствовала себя той потерянной, испуганной девочкой в очках и ни за что не хочет переживать это чувство вновь.

***

      Пресс-конференция казалась какой-то бесполезной чередой одних и тех же вопросов, уже успевших Инге с лихвой надоесть за эти две недели в Олимпийской деревне. Она едва ли сдерживает зевок, когда слышит очередное:       — А вы со Стефани правда как сёстры? Как разлучённые близняшки?       — А у вас действительно самое дорогое платье на Олимпиаде?       — Вы всё же собираетесь исполнять четверной аксель на Играх?       И на всё нужно ответить уверенным «Да!» с самой восторженной, сладкой улыбкой. Стеф радостно, по-дебильному, похлопает в ладоши, как обезьянка с бубном, все остальные фигуристы одобрительно ахнут, и в голове каждого из них патриотично заиграет гимн США. Гордость нации Инга Малинина — самая общительная, самая модная и самая смелая.       Проскальзывали, однако, и неприятные, скользкие вопросики — про сегодняшнюю «бабочку» на прогоне и «уроненный» в команднике лутц. Инге нужно было, скрипя зубами и вновь погружаясь во внутреннюю агонию, пообещать таких обидных ошибок больше не повторять. Всё это до безумия утомительно, и Инга, изначально получавшая искреннее удовольствие от такого обилия внимания, начинает уставать от одинаковых вспышек, восторженных глаз и спонсорских дизайнерских сумок у себя на плече. Гуменник, наверное, удобнее с её идиотским рюкзаком со значками.       И только Инге стоит мимолётно подумать о своей сопернице, как к микрофону подскакивает невысокий темноволосый мужчина. Какая-то фиолетовая аккредитация — не русский ли это был сервис? И сам журналист выглядит знакомо… Бывший фигурист, что ли — Инга точно сказать не могла, мужское одиночное с их летающими табуретками ей никогда не было особо интересно.       — Добрый день, Инга, у меня вопрос к вам! — начинает он со спокойной улыбкой, и Малинина выдавливает из себя такую же добрую улыбочку, двигая микрофон поближе к себе. Почему-то ей становится максимально нервно и неловко — и интуиция её, конечно же, не подводит.       — Аполлинария Гуменник совсем скоро дебютирует на большом взрослом международном турнире, — он произносит-таки это имя, и Инга от выворачивающего её чувства неприязни начинает улыбаться её шире, — и я хотел поинтересоваться, помните ли вы, что это ваш не первый общий старт?       Да блять! Что он пристал со своей Гуменник? Мужчина невинно хлопает светлыми глазами, неловко улыбаясь, и Инга издаёт неловкий смех:       — Было такое?       — Да, Чемпионат мира среди юниоров. Бронза Аполлинарии, ваш первый тройной аксель…       — О, правда? — строит максимально удивлённую интонацию Инга. — Я, если честно, совсем её не помню!       Получается как-то… пассивно-агрессивно. Улыбка сползает с лица мужчины — очевидно, он хотел получить позитивный, вдохновляющий ответ, достойное упоминание своей фигуристки из уст сильной, лидирующей спортсменки, а получилось… это. А потом же всё развируситcя, разойдётся, и тысячи бабушек-фанаток российского фигурного катания начнут проклинать зазнавшуюся Малинину за то, что она так грубо отозвалась об их девочке. Инга правда аж теряется, видя сожалеющее выражение на его лице, и в панике решается добавить:       — Н-но я видела Аполлинарию сегодня на тренировке! Её аксель был бесподобен, а платье…       Инга вспоминает оголённую спину.       — Она… Она – принцесса. Я бесконечно рада соперничать с ней! И рада, что она тут!       Хотелось провалиться сквозь землю от такой откровенной лжи.       Глаза журналиста радостно вспыхивают, и он быстро и довольно кивает, как болванчик. Он благодарит Ингу за ответ и чуть ли не в припрыжку удаляется на своё место в конференс-зале. Малинина мечтает, чтобы эта пытка поскорее закончилась — хочется быстрее выкатиться на лёд и всё сделать, не сталкиваясь больше с этими ведьминскими зелёными глазами и собственными лихорадочными мыслями.

***

      Она наконец встаёт из-за стола, кажется, спустя три часа бесконечных однообразных вопросов. Их заводят в автобус, Инга устало прислоняется щекой к окну автобуса и открывает несчастный Тикток. Ей нужна доза идиотских мемов, эдитов с красивыми женщинами и замедленных видео с собственными прыжками.       Ей хочется выпрыгнуть из автобуса, когда первым же видео оказывается запись того самого инцидента из столовой.       Боже. Вот Гуменник молнией бросается ей навстречу и бережно ловит за руку. Даже, блять, слегка гладит, будто стараясь облегчить боль от удара.       — Доброе утро, Богиня…       И слово «Подносов» как назло абсолютно не слышно. Они, конечно, все подумают, что Инга — абсолютная тварь и раздавила этот уродский банан просто так, не зная, что Гуменник здесь — подлый, гнусный провокатор. Малинину аж трясёт от злости — а потом она всё же выдыхает, когда момент с крушением фрукта не попадает на камеру — она стояла к ней спиной, поэтому её движение рукой выглядело просто как крайне приветливый взмах рукой.       — Доброе утро, царевна! — зато её бесконечно радостный и звонкий голос было слышно отлично.       Инга с непроницаемым лицом открывает комментарии.       «Ингалины такие милые!!!»       «Наш ангел спас американскую лесбиянку от позорного падения в столовой! Возможно, надо меньше есть??? Спасибо Богу за нашу девочку!»       «вот бы лина меня так схватила в столовке…»       «капец она её лапает… может, они давно мутят??»       «Инга такая счастливая рядом с ней… Не видно лица, но чувствуется по голосу!»       «#ИНГАЛИНА»       Во-первых, это было самое уродливое название пейринга за всю историю человечества.       Во-вторых, Инге нужно было правда навсегда потеряться в Загребе и больше никогда не выходить ни с кем на связь.       В-третьих, она абсолютно ненавидит Аполлинарию Гуменник.