VII. Достоинство

Золотая медаль в её руках была прохладной — даже слишком холодной, хотелось растереть её пальцами и согреть. Держать её и целовать было скорее неприятно, потому что металл прилипал к коже и саднил губы. Инга слегка хмурится, не понимая, почему именно эта медаль из сотни других завоёванных такая ледяная в её руках, но тут же вновь улыбается в камеры журналистов — перед ней вереница объективов, бездушная и зияющая. Она выиграла — и её мама лишь с облегчением сказала ей, что так и должно было быть. Другой результат невозможно было представить, Инга шла к этой медали весь олимпийский цикл, всю свою карьеру. Её первые шаги на льду, которые помогал ей сделать папа, были ради этого дня. Её первый хлюпкий одинарный аксель был лишь предзнаменованием её триумфа на Олимпиаде, где она исполнит четверной. Её первое розовое блестящее платье теперь и сравниться не могло с чёрным шёлком, расшитым золотом и сапфиром. Всё, что делала Инга, было ради этой медали. Почему же её теперь даже в руках держать не хочется? Она оглядывается по сторонам — видит лишь эти так надоевшие за эти недели вспышки, безликих зрителей на арене, бессмысленную белизну льда. Инга не узнаёт вокруг себя ни одного лица, и на душе моментально становится отвратительно одиноко. Весь этот путь, вся эта боль были лишь ради титула, который через несколько лет завоюет другая молодая спортсменка? Через четыре года это золото будет держать другая — и Ингу забудут. Инга всегда будет одна. Медаль начинает обжигать кожу, и Инга наконец снимает её со своей шеи — лента кажется и вовсе удавкой, и золото со скрежетом падает на лёд. Малинина спешно сходит с пьедестала и в панике скользит к выходу с катка — ей вслед звучат недоумевающие выкрики и встревоженный шёпот, но они лишь как хлыст подстёгивают её поскорее исчезнуть с этой церемонии награждения этим бездушным, холодным куском металла. Инга расшнуровывает коньки и бежит по бесконечным белым коридорам арены — они, если честно, уже скорее кажутся длинными отделениями психбольницы. Инга ищет маму — но та практически сразу ушла раздавать интервью американским журналистам после триумфа дочери. Ищет папу — но он же в Америке, он не может смотреть выступления дочери вживую. Инга ищет Джуни, Машу — но они все, конечно же, не попали на пьедестал и уже наверняка уехали. Да и зачем им сейчас говорить с Ингой? Они даже не друзья. — Лина! Лина! Инга зовёт Лину — и вновь тишина. Да и чего её врагу откликаться? Несмотря на все чувства, что вспыхнули перед ними, несмотря на всё, что они прошли вместе, итог у их истории всегда был один — кто-то выигрывает, а кто-то уезжает домой ни с чем, и больше им никогда не суждено встретиться. Всё было предрешено и очевидно. Инга в своих безутешных поисках вваливается в ту самую раздевалку, где она впервые заговорила с Линой — и там вновь никого. Лина, наверное, уже где-то по дороге домой — и им даже прощаться незачем, потому что между ними было лишь наваждение, которое рассеялось сразу с последними аккордами их программ. Резко начинают болеть все её многочисленные травмы, которые Инга когда-либо получила на льду, и именно от этой распирающей агонии она просыпается утром 13 февраля.

***

Прекрасное утро не менее прекрасного дня. Инга выходит на финальную тренировку с широкой улыбкой — а что ей остаётся делать? Нельзя показывать, что её последние несколько дней охватывают лишь мандраж и тоска, и она отчаянно пытается собрать себя в руки и настроиться. Четверной аксель, два четверных лутца, четверной тулуп, тройной аксель. Сумасшедший набор — и Инга догадывается, что её официальная техническая заявка уже наверняка послужила инфоповодом. Она собирается творить историю — и все теперь уж должны забыть про её драму с русской фигуристкой. Инга напоминает, что она прежде всего та самая Богиня Квадов, а не… не авторша того самого безграмотного твита, например. — Не перетруждайся, — шепчет ей на ухо мама. — Но и не расслабляйся. Головой ты должна быть здесь, на льду. Не витай в облаках. Инга кивает и выходит на раскатку. Проходит пять минут, десять, и она наконец начинает с банальных тройных, а потом вроде бы чисто и спокойно исполняет простейший для неё четверной — тулуп. Журналистов, как всегда, много, но даже они, на удивление, сегодня притихшие — будто сами ощущают всё напряжение и волнение, охватившее фигуристок. Золото они, конечно, заочно отдали бесспорному лидеру Инге — а вот за серебро и бронзу ожидается ожесточённая схватка. И Инге безумно хочется, чтобы в неё вступила Лина — но разве возможно с двенадцатого места подняться так высоко? Хватит — опять мысли сводятся к ней. Где она, кстати? Наверняка же была в другой разминочной группе? Инга даже не знает, у кого спросить — на льду японки, Стеф… Надо теперь держаться подальше от курицы, мало ли, что ей теперь в голову взбредёт. Инге до сих пор не верилось, что она якобы не заметила несущуюся на четверной аксель фигуристку — она явно специально хотела испортить ей траекторию прыжка. Инга хмурится, буравя взглядом блондинку, — чёрт, и ничего ведь даже не докажешь. Из-за домыслов и личной неприязни ещё никого от тренировок не отстраняли. Инга наконец замечает Машу — ведь та совсем недалеко от неё приземляет уверенный четверной сальхов. Конечно, это не сальхов Инги — не хватает высоты и лёгкости, есть, куда работать. Но славно, стоит признать. Если осилит в программе — может оказаться очень высоко, программу бы ей ещё получше… Кто, чёрт возьми, катается под надрывное пение Дикдаша (или как его? Инга не следит за казахстанской музыкой) в сине-фиолетовом космоплатье? Это такая дань уважения родине? Инга же не катается под Тейлор Свифт, закутанная в американский флаг! Кошмар. Инга вновь осуждающе оглядывает очередное модное преступление казахского народа против планеты и всё же решается поравняться с Шайдоровой — просто потому, что хочет спросить хоть у кого-то, хоть как-то нервы успокоить. — Привет, — наигранно уверенно здоровается Инга с Машей, и та вздрагивает от внезапного голоса американки над ухом. Тут же слышатся вспышки фотоаппаратов — ах, две фаворитки общаются, как же это мило! Инга способна на нормальное цивилизованное общение, вот так потрясающая новость. — Привет? — растерянно бубнит в ответ Маша, и Инга, не зная, как подвести разговор к на самом деле интересующей её теме, сначала врёт: — Красивое платье… Это типа космос? — Ну, наверное… Да, наверное, космос. — А ты не знаешь, Гуменник сегодня уже тренировалась? — на теме космоса у Инги всё же вырывается насущный вопрос. Маша щурится и с подозрением смотрит на неё, а потом всё же неуверенно отвечает: — Мне Ника Егадзе сказала, что её сегодня на их раскатке не было. Она только рано утром из больницы вернулась, вроде бы. У Инги аж внутри всё ноет от осознания того, что Лине до последнего пришлось отлёживаться и лечить свои пострадавшие рёбра — пришлось пропустить финальную тренировку. Может, Инга по связям сможет надавить на свою федерацию, и они забронируют Лине какой-нибудь каток, чтобы она прогнала произвольную в нормальных условиях? Инга — главная звезда и надежда, они обязательно исполнят все её хотелки, а Инга очень хочет, чтобы Лина после всех своих злоключений откатала хорошо. Это несправедливо — она спасла Ингу от собственной же обидчивой сокомандницы, пострадала, а теперь, скорее всего, упускает единственный шанс по-настоящему показать себя. Пиздец. — Она опять флопнется… — шепчет в отчаянии Инга. — Она опять флопнется, и всё из-за меня… — Что? — растерянно переспрашивает Маша. Инга качает головой и ускоряется, обгоняя казахстанскую фигуристку. Она теперь сторонится Стеф — лишь бы та, конечно, сама не бросилась на её половину катка, но Малинина старается абстрагироваться и от подобных тревог, и от навязчивого беспокойства о Лине. Не нужно было о ней вообще сегодня вспоминать — мама была права хотя бы в этом. Лина из неё всю душу выворачивает. Малинина разгоняется на тот самый злополучный четверной аксель — из-за которого и она, и Гуменник загремели в больницу. Теперь она обязана его сделать — и сейчас, и в прокате, иначе она себя не простит. Инга сосредотачивается, опустошает голову от ненужных, мешающих тревог, фокусируется лишь на собственной силе и мощи. Быть машиной, жить и дышать лишь элементами — это всегда работало. Она практически взлетает вверх, напрягает каждую мышцу — и после трёх с половиной оборотов выезжает с прыжка чисто. Инга тяжело дышит, кто-то аплодирует, кто-то восторженно переговаривается, и она всё же позволяет себе довольно улыбнуться. Получилось. Но важнее то, что будет в прокате. Нужно думать лишь о нём. Маша начинает прогон своей произвольной, и Инга уезжает ближе к бортикам — аккуратно проверяет четверной лутц, работает над вращениями. Маша чисто приземляет четверные — сальхов, тулуп, и Инга удивляется, когда видит шаткую, но всё же попытку тройного акселя в программе. Серьёзная заявка, однако. Наверное, на серебро. Потому что золото будет у Инги — и иначе быть просто-напросто не может. Даже если Инга уже не совсем понимает, зачем ей это золото нужно — одинокому, погрязшему в страхах и зависти человеку. Наверное, есть люди достойнее.

***

На Ингу напирают репортёры — и она, конечно же, отказывается от общения с прессой до самого завершения турнира. Ей сейчас, если честно, нечего сказать — в голове лишь сумасбродный рой из установок на победу и полных самобичевания идей. Абсолютная, лишённая смысла каша. Малинина резво устремляется в раздевалку, чтобы побыстрее переодеться и хоть немного побыть в одиночестве перед произвольной, но там она сталкивается со Стеф. Та смеряет её колким, холодным взглядом и даже не здоровается — стягивает с себя своё дурацкое белое платье. Катается под «Аве Марию», вот вам и ангелочек. Инга громко хмыкает, нервно бросает сумку на соседнюю скамью, как бывшая подружка тянет: — Тебе не нравится моё присутствие, Инга? — А тебе нравится травмировать людей, сука? Ой. Само вырывается, просто Инга максимально на взводе — и она аж смеётся, когда глаза Стеф возмущённо расширяются, и она аж привстаёт с места. Как бы на неё сейчас с коньком не бросилась, честное слово. Инге даже становится не по себе, но извечная соперница по сборной вроде бы берёт себя в руки и елейным голосочком отвечает: — Чего ещё от тебя ожидать? Ты — неадекватная грубиянка и хамка, Инга. И весь мир это знает. Инга пожимает плечами — она и правда показала себя во всей красе. Но Стеф — куда хуже. Инга хотя бы никогда не будет прибегать к грязным методам борьбы с соперницами, какой бы самовлюблённой она ни казалась. — Да лучше быть грубиянкой и хамкой, чем из обиды ставить под угрозу чужое здоровье или даже жизнь. Просто зачем, Стеф? Тебе не стыдно? Другая американка резко застёгивает на себе куртку сборной и смеряет Ингу холодным, полным ненависти взглядом. Приближается к ней, возвышается над сидящей Малининой, будто упиваясь вот таким редким, странным превосходством, и едко цедит: — Стыдно должно быть тебе. Моя семья помогала тебе выйти на новых хореографов и костюмеров, когда мы обе катались по юниорам. Я поддерживала тебя во всех интервью. Я всегда считала тебя подругой, Инга, а потом я оказываюсь для тебя пустым местом. Недостойной даже рядом с тобой дышать. Инга нервно сглатывает, отодвигается дальше, вжимается в стену, будто стараясь отгородить себя от внезапно ранящих слов. Стеф же, видя то, что это всё её явно задевает, добавляет: — И самое страшное, что ты обо всех такого мнения. Что мы все хуже тебя. Ты не человек, Инга, ты просто пустой, бесчувственный фанатик. Робот. Мне не стыдно ставить тебя на место. И мне не жаль твою тощую подружку с двадцатого места, которую ты сама же разорвала в клочья онлайн. Во-первых, с двенадцатого. Во-вторых, Инга хочет было ответить, поспорить, но внутри аж всё клокочет от гнева прежде всего на саму себя, поэтому она лишь замирает и смотрит отчего-то вдруг заслезившимися глазами на Стеф. Это больно. Та же довольно усмехается, видя, что вскрыла все самые саднящие раны на душе Инги, и выходит, оставляя Ингу одну. Малинина шумно дышит, прячет лицо в руках и старается успокоиться. Стеф сказала это всё специально, чтобы ранить, чтобы эмоционально добить Ингу перед произвольной — но все эти слова — эхо уже давно живущих в голове Инги мыслей. И теперь их кто-то лишь наконец озвучил вслух.

***

— Па-а-п, может, я подарю Стеф что-нибудь в честь победы? — радостно вбегает на кухню Инга. Ей десять, её тогда ещё рыжеватые волосы скорее похожи на птичье гнездо, и она сверкает своей беззубой улыбкой на отца. Её подруга выиграла турнир штата среди новисов, и Инга даже представить не может, как ей, наверное, радостно. Сама Малинина даже в пятёрку не попала — но это лишь пока. Инга обязательно всех догонит и перегонит, нужно лишь время. Папа отрывается от приготовления ужина и с любопытством смотрит на Ингу: — Подарить? Хочешь, чтобы я что-нибудь заехал и купил? — Не знаю, — задумывается Инга. — Может, я поделку какую-нибудь сделаю? Открытку! — Можно. У тебя есть бумага, клей, блёстки? — Блёстки кончились! Я же ими красилась! Заедешь, купишь? Папа гладит её по голове, смеётся: — Куплю-куплю. Думай над дизайном. — Над дизайном чего? — следом входит и мама. Она звучит устало, измученно, и Инга тут же скачет к ней и обнимает за талию. Мама очень много работает — так уж завелось в их семье. У неё очень много учеников, групп, она постоянно что-то ставит, придумывает, поэтому и сейчас моментально задаётся вопросом, чисто по привычке. Профдефром… дефпрофром… как-то так это называлось, Инга уж и не вспомнит. — Надо её подружку с победой поздравить. Открытку будем делать. — Нахрена? У неё уже есть медаль. Мама всегда такая. Так удобнее в спорте — думать лишь о себе, меньше энергии уходит, она сама так говорила. Инга всё же не соглашается: — И что медаль? Открытка от подруги — это же классно. Это на память… — Инга улыбается, стараясь хоть как-то маму убедить, но та лишь фыркает: — Ой, Инга, какая подруга? Стеф только и делает, что тебя на соревнованиях отвлекает. Как собачка носится. Это соперница! Папа качает головой, помешивает дальше рагу в сковороде: — Инге нужны друзья, она совсем у нас одна… — Родители у неё что, сдохли? Мы вообще-то всегда рядом и поддержим. А дружить с теми, кто только и мечтает о твоём провале, — это чушь. Инга задумчиво смотрит перед собой и присаживается за стол. Папа тоже будто расстроился — накладывает всему семейству еду, но взгляд у него пустой, грустный. Мама цокает и шлёпает папу по попе. Бывает. — Ты чего сам-то пуще дочки расстроился? Хотел открытку лепить? — Да нельзя так… — Толик, ты чего такого в мясо добавил? Вкусно-то как. Научился же! Тема была на этом, собственно, закрыта. Инга тогда всю ночь размышляла — неужели это правда, все действительно желают друг другу упасть? Завалить программу? Это спорт — каждый должен быть сам за себя. Может, поэтому у Инги пока ничего не получается, потому что она наивно верит в дружбу и добро? Надо было взрослеть.

***

Инга уже взрослая, а ума будто правда не прибавилось. Через несколько часов она уже разминается в зале перед произвольной — в окружении других фигуристок из её разминки и вереницы камер, транслирующих подготовку фавориток турнира. Инга пока не переодевалась и не красилась — откладывает приготовления до последнего. Ей кажется, если она сразу увидит себя в зеркале такой — в чёрном платье, с венцом светлых кудрей, как она и представляла себя на высшей ступени подиума, то испугается неизбежного. Ей не по себе — что редкость, и от этого становится лишь тревожнее. Конфликт разума и тела — первый сопротивляется, кажется, будто гниёт от кипящих внутри мыслей и идей, а последнее, наоборот, готово исполнять возможное и невозможное. Но руки дрожат, поэтому Инга несколько раз активно отжимается от стены, лишь бы хоть чем-то их занять. Это нормальный мандраж, так бывает. Он пройдёт. Лине сейчас, наверное, в несколько раз хуже. Инга пыталась поговорить со своей федерацией — фигуристке, пострадавшей из-за неё, нужен лёд. Те лишь открестились — всей команде было не до этого, да и менталитет у главы американской федерации был схож с идеями Инги и её мамы — каждый сам за себя. Зачем просто так помогать сопернику? Инге вежливо отказали по телефону, и она могла лишь сухо принять извинения и сбросить звонок. Она пыталась — но совесть её не успокаивалась. Впервые ей на кого-то не плевать, и даже этому человеку Инга помочь не может. Малинина разминает аксель от пола, тянется, повторяет всё по надоевшему циклу — всё идёт хорошо, ничего не болит, не беспокоит. Она в чудесной форме. Краем глаза Малинина видит, как Джуни извивает свои красивые, тонкие руки, повторяя хореографию. «Мулен Руж» — Инга бы хотела себе однажды такую же страстную, проникновенную программу. Когда-нибудь, наверное, дорастёт. Инге почему-то страшно сегодня думать о будущем — забивать и так неспокойную голову лишними мыслями. Она прыгает очередной аксель — и чертыхается, когда чуть было не врезается в Машу. Та смотрит на неё своими круглыми карими глазами, и Инге, честное слово, хочется на неё выругаться и заистерить — но тут правда вина лишь Малининой. Маша стояла на этом месте уже минут десять, разминая мышцы, и Инга, погружённая в себя, даже не заметила, как наскочила на другую фигуристку. — Прости, пожалуйста, задумалась, — бубнит Инга, и Маша лишь жалостливо лепечет в ответ: — Да я заметила… Ты прям вся бледная. Нервничаешь. — А кто не нервничает? — остаётся лишь огрызнуться. Инга хватает свою спортивную резинку и принимается активно растягивать вновь задрожавшие руки. Маша рассматривает её, как метящегося по клетке хищника в зоопарке, — осторожно, но с любопытством. Инга хочет было узнать, что же у неё там прилипло к лицу, но Шайдорова задаёт вопрос первой: — Ты не хочешь пожелать ей удачи перед прокатом? — Маша звучит неуверенно. Она всегда неуверенно разговаривает с Ингой — может, чувствует некий авторитет, может, стесняется. Но и вопрос она задаёт… щепетильный. Спортивная резинка в тут же дрогнувших руках Инги с хлопком стягивается, и она раздражённо бросает её на пол разминочного зала. Маша неловко отводит взгляд и пожимает плечами: — Прости, если лезу не в своё дело. Тебе просто будто всё ещё жаль, что между вами всё так получилось. Скандалы, извинения, травмы… — Да, ты лезешь не в своё дело, Маша, — шипит Инга. — Послушай там гимн Казахстана напоследок, настройся. Дабстеп-ремикс, чтобы наверняка. Инга в глубине души радуется, что всё же произнесла слово «Казахстан» правильно. Маша же понуро опускает плечи, кивает и уходит куда-то в угол, как отруганный щенок, но Инге, если честно, плевать. Может, это был хитрый казахский трюк — надавить на самое больное перед самым ответственным прокатом в карьере Инги? Нечего теперь расстроенное лицо корчить и грустно прыгать на скакалке. Малинина отворачивается от Маши и принимается снова активно разминать руки — с силой, до напряжения в мышцах, представляя, как она вновь и вновь вкручивается в четверной аксель. Всё тело сегодня будто звенело, казалось, было настоящей сталью, покорной лишь её собственным разуму и идеям. Не думать о Лине, не думать о собственных бездушии и хладнокровии, не думать ни о чём другом, кроме акселя и золотой медали — такой менталитет шёл Инге на пользу всю карьеру. Так её закаляла мама. Инга присаживается на спортивный коврик, собирается приняться за очередную растяжку, отвернувшись от Маши, как в разминочный павильон заходит девушка, которую со спины Инга сначала краем глаза не узнаёт — высокий тёмный пучок, кремовое блестящее платье с пышными рукавами. Инга невольно засматривается, а потом по росту и идеальной осанке мгновенно понимает, что это её личный олимпийский кошмар воплоти. У Инги спирает дыхание и тут же потеют от волнения руки, когда она видит острый профиль Лины и её аккуратно накрашенные зелёные глаза. Уже во всеоружии — Гуменник уже через две разминки на лёд. Лина забыла здесь, видимо, ту придурочную бирюзовую кофту — чуть хлопает себя по лбу, когда наконец замечает, что она висит на одном из станков. Хватается за неё, будто это брендовая шмотка, не иначе, и Инга тут же себя за такое нехорошее сомнение ругает. Для Лины это будет сувениром — она увезёт её домой, когда вернётся без медали и лишь с воспоминаниями о редком большом старте в своей карьере. Это дурацкая кофта — но для Лины она наверняка значит много. И Лина очень красивая сейчас — Инга Толстого не читала, она не fatphobic, конечно, просто так получилось, но Малинина уверена, что она максимально похожа на героиню русской литературы. Стать, платье, меланхоличный, задумчивый взгляд. Это всё безумно красиво. Маша, может, была права, и Инга зря на неё так рыкнула. Просто беспокоилась — а Инга привыкла во всём искать нехорошую подоплёку. Ничего не случится, если Инга всё же решится на человечный жест — перестанет быть сегодня машиной, роботом хоть на мгновение. Она резко встаёт и порывается к уже повернувшейся к выходу Лине. Тихо зовёт её: — Поля. Тренер же сказал, что они зовут её так. Лина тут же поворачивается, смотрит удивлённо, даже с тревогой. Они условились не пересекаться, не говорить друг с другом, но Инга всё же подходит к ней и единственной из всех конкуренток желает: — Удачи ещё раз… Сделай всё, что сможешь. Я постараюсь посмотреть прокат. Лина расплывается в улыбке: — Я катаю произвольную на Олимпиаде, и сама Инга Малинина обещает на это смотреть, как самая ярая фанатка. Ради этого стоило столько лет биться об лёд. — Я не фанатка тебе. Это ты моя фанатка, — сопит Инга. — Я — поклонница твоего «котания», Инга. Инга молчит и лишь цокает языком, но всё же смущается, когда Лина убирает с её лба непослушную кудрявую прядь. — И я буду смотреть и молиться, чтобы у тебя всё получилось. Я в тебе не сомневаюсь. В зале становится ужасно тихо, и Инге кажется, что сейчас весь мир слышал их разговор. Соперницы, фанаты, родители. Но у Инги на душе впервые за эту пару дней становится спокойнее — Лина не держит на неё зла. Лина улыбается, шутит, несмотря, наверное, на ноющую боль в рёбрах и весь свалившийся на неё груз ответственности. Несмотря на невозможность даже по-человечески сегодня потренироваться. Лина, кажется, видит всю бурю эмоций, кипящую внутри Инги, и напоминает ей: — Ты не робот. Немного расслабься. — Да будто ты само спокойствие… — Я — да. Мне было утром не по себе, но… — Гуменник замолкает, а потом уже тише продолжает: — Я уже здесь, на Олимпиаде, и встретила тебя. Две мои мечты уже сбылись, медаль мне не светит, терять мне нечего. Но и ничего лучше со мной уже не случится. На последних словах она с такой светлой тоской смотрит на Ингу, что ей самой становится безумно тяжело. Инга лишь многозначительно кивает и старается ей улыбнуться, показать, что всё с ней в порядке, но внутри всё словно разрывается от бесконечной грусти — почему они не могли встретиться при других обстоятельствах? Почему всё так… несправедливо? Лина наконец выходит — медленно, будто нехотя.

***

Волосы Инги покрывают щедрым слоем лака, и она нерешительно рассматривает себя в зеркале. Нанятые федерацией топовые визажисты, конечно, сделали своё дело прекрасно, и эффектный смоки-айс отлично дополнял её мрачный, величественный образ. Образ настоящей королевы, не иначе, и Инга в который раз за день пытается отделаться от мысли, что она этого всего недостойна — этого блеска, пафоса, усилий. Тихо. Лина в ней не сомневается. Нужно прекратить издеваться над собой. Инга тихо отблагодарила всю вившуюся над ней последний час команду и в очередной раз посмотрела на экран своего телефона. Мама хмуро спрашивает: — Тебе кто-то пишет? — Да нет. Я… я просто время смотрю. Лина должна катать через семь минут. Совсем скоро должна начаться разминка — ей надо как-то отлучиться, затаиться и посмотреть. Поддержать хотя бы так, передать толику своих сил — может, даже выцепить её взгляд после проката. Инга чуть ли не вскакивает со стула и решительно идёт к выходу из выделенной им каморки — но мама встаёт на её пути. — Ты идёшь смотреть прокат Гуменник, верно? — и просто суммирует факт. Инга поджимает губы, даже не зная, что на это заявить. Не запрёт же её родная мать здесь до самого окончания проката Лины? Инга обходит её и решительно открывает дверь, как вслед ей доносится: — Даже не смей потом рыдать и жалеть себя, если развалишься из-за неё. Это просто глупость, Инга. Вот как. Инга тяжело выдыхает и говорит то, что не смогла озвучить много лет назад тогда, на кухне: — Это не глупость, а дружба. Я хочу поддержать не соперницу, а подругу. Мама молчит, и Инга с тяжестью на сердце всё же бредёт дальше по коридору — с белыми стенами, но не пустому, как в её сне. Туда-сюда снуют люди, представители сборных, и Инге, кажется, легко затеряться в этой толпе — слова матери давят на неё, как бетонная плита, но она всё же идёт к выходу ко льду. На арене тишина — слышны лишь аплодисменты, когда, видимо, кто-то из фигуристок на разминке приземляет элемент. Инга боится услышать разочарованные вздохи — она даже толком не знает, в какой сейчас форме Лина, осилит ли она сложные элементы даже на разминке. Наконец она замирает во мраке одного из выходов на арену — чёрное платье удачно сливается с темнотой. Она успевает как раз вовремя. Все фигуристки поочерёдно покидают лёд, и на нём остаётся только Лина — кажется, умиротворённая, нарезающая круги по льду. Необыкновенно прекрасная в этом воздушном платье, высокая и статная, совсем как дама былых эпох. У Инги от одного лишь вида захватывает дыхание, и она не знает, что с ней будет, когда Лина начнёт катать свою Каренину. Инге, честно, пришлось погуглить и произведение, и автора, когда она из чистого любопытства узнала, о чём произвольная у Гуменник, — тяжёлая история, полная перипетий и драмы, да ещё и с несчастливым концом. Но классика. Лина в таком идеальна. На арене, кажется, не слышно ни единого вздоха — слышен лишь скрежет коньков Лины, когда она подъезжает к своему тренеру. Мужчина тяжело оглядывает её, а потом берёт за руки и что-то тихо говорит с максимально серьёзным видом. Инге, конечно, ничего не слышно, но она видит, как Лина лишь кивает и немногословно, но уверенно ему отвечает. Мужчина мягко улыбается — наверное, финальные слова Лины его устроили. Лина же отстраняется и устремляется в центр катка — широко раскинув руки, и Инга зачарованно засматривается на переливающиеся перламутром рукава. — На льду — нейтральный атлет. Аполлинария Гуменник. Инга атеистка, но сейчас бы тоже помолилась за Лину. Знала бы только, как. Лина встаёт в стартовую позу — в лёгком изысканном поклоне протягивает вперёд руку, будто отвечая на приглашение на вальс. И начинается музыка. Гуменник превосходно чувствует величественную мелодию, и её грация вновь и вновь поражает Ингу — она будто сливается с музыкой, воплощая каждый акцент в своих аккуратных, плавных движениях. Инга засматривается — а потом ей тут же хочется прикрыть в ужасе глаза, потому что Лина сейчас явно будет заходить на свои высоченные четверные. Идёт на лутц — и Инга всё же трусливо отворачивается и ждёт. Время будто замирает — а потом зрители гулко аплодируют, и Малинина тут же видит, как Лина цепляет к удачному, видимо, четверному лутцу ещё и тройной тулуп. Инга не может сдержать своего счастья и всё же тоже громко хлопает — но тут же затихает. Не хватало, чтобы её приметили, но Лина, очевидно, была настроена решительно. Хоть бы дальше всё шло так же прекрасно, хоть бы… Когда Лина приземляет второй лутц, Инге уже не хочется отворачиваться — ей хочется наслаждаться каждым мгновением чужого триумфа. Раньше она могла лишь видеть недочёты в прокатах других — но тут она видит истинное искусство, и когда Лина приземляет следом тройной аксель, Инга зажимает рукой рот, чтобы сдержать не то вопль радости, не то отчаянный порыв разрыдаться. Следует простой, но чистый тройной. Инга с необъяснимой даже для себя гордостью слушает разговор зрителей в первом ряду: — Ты видела, какая высота была на втором прыжке? С ума сойти… — Это та девочка, которую разнесла в Твиттере Малинина? Завидует. — Завидует… Да, Инга завидует — и обожает одновременно. И только Лина заставляет её испытывать такую смесь эмоций. Она со слезами на глазах улыбается, видя, как Гуменник плетёт кружево прекрасной, вальсирующей дорожки, — и если эти слёзы истинного восторга разрушат её идеальный смоки-айс, который аж профинансировала федерация, то и ладно. А потом начинается прыжковая часть во второй половине, и Инга не верит своим глазам, когда Лина заходит на тот самый сумасшедший четверной сальхов — за который её тогда отругал тренер. Зачем так дурить, если прыжок нестабильный? Инга морщится, но… Лина приземляет его. Третий четверной в программе. Инга улыбается всё шире, наконец убирает руку ото рта и тихо шепчет: — Давай, давай… Линин тренер аж подпрыгивает и бьёт её ядовито-розовыми чехлами по бортику, а она, будто окрылённая и полностью погружённая в программу, штампует следом флип-риттбергер и ещё один флип. Музыка становится тревожной, трагичной, и вся эта драма на льду так прекрасно контрастирует с настоящим ликованием на трибунах, что Ингу происходящее пробирает просто до дрожи. Ей хочется выбежать вперёд, погрузиться во всеобщий восторг, но она всё так же прячется во мраке, сжигаемая собственными эмоциями. Лина прекрасна — она проживает каждое движение, в её глазах такая истинная литературная тоска, несмотря на крики и ликование вокруг, что Инга может лишь, затаив дыхание, наблюдать за каждым её жестом до самого конца программы. Каренина бросается вперёд, тянет руки — и раздаётся гул поезда. По лицу Инги наконец брызжут слёзы, и она может лишь издать жалкий хрип, когда Лина падает на колени и упирается лбом в лёд. Инге легче думать, что она в благодарность молится, чем предполагать, что ей больно, — а скорее всего, так и есть. Лина обхватывает свои рёбра рукой, слишком тяжело дышит, и Инга хочет опять броситься к ней — её останавливают лишь какие-то остатки благоразумия. Это должна быть медаль — ну пожалуйста! Инга плачет, как наивная дура, надеясь, что её никто здесь не увидит и не приметит, и эти мгновения останутся самым настоящим и чувственным, что у неё когда-либо было. Лина наконец поднимается, морщится, но улыбается так счастливо и светло, что Инге становится хоть немного легче. Если она рада — Инга рада, правда… Тренер Лины, кажется, сходит с ума от эмоций и прижимает её к себе — аккуратно. Он что-то долго говорит ей — очевидно, как гордится, как любит, и Лина лишь с такой же не верящей улыбкой смотрит на него. Она сама, видимо, не понимает, что только что сделала. Инга думала, что историю сегодня будет творить она — но Лина опередила её со своим прокатом. Он был совершенством. Инга лишь надеется, что у судей есть сердце и они поставят справедливые оценки — да, они не жалели Лину в короткой, но как можно видеть перед собой апогей этого спорта и ставить меньше заслуженного? Лина располагается в ожидании оценок, устало обмякнув в кресле, но её глаза по-прежнему мечутся по арене — будто она стремится запомнить каждое счастливое, радостное лицо. А она говорила, что ничего лучше встречи с Ингой с ней не случится. И тут на большом экране светятся цифры. Приличные. 165.40. Лина лишь машет какой-то нелепой, брошенной ей игрушкой — гусём, кажется. Она что, не понимает, что может запросто оказаться в медалях с такой оценкой? Инга с облегчением выдыхает — ей хочется броситься к Лине прямо сейчас, выплеснуть все эти невероятные эмоции, но она терпит. Потом. Потом, перед отъездом домой. А потом Ингу хватают за руку — она чуть вскрикивает, но это оказывается её собственная мама. — Насмотрелась? Ты только глянь, что у тебя с макияжем! Инга! — Ничего! Накрасят заново! — вспыльчиво выдаёт Инга, и её рывком тянут по тому же белому коридору. Мать причитает — тихо, но с тревогой: — Совсем сдурела… Эта русская сейчас ещё окажется с бронзой или даже серебром, а вот как откатаешь ты — вопрос! Инга замирает, как вкопанная, и не сдерживает эмоций, выговариваясь: — Тебя только одно и волнует. Как я откатаюсь, что я прыгну. Я вся в слезах, в раздрае, а тебе плевать, почему! — Мне не плевать, Инга, прекрати… — Я впервые плачу на катке, мам. Как тебе может быть плевать? Регина лишь чертыхается и так же тянет её назад в ту крохотную каморку, ничего не сказав. Инга нервно улыбается, будто это безразличие лишь подтверждает её собственные догадки. Её растили, чтобы она воплощала чужие мечты и амбиции, а какие они у неё на самом деле — уже другое дело. Особо никому не нужное. Ингу красят заново без лишних комментариев, и все её мысли только о Лине. О её волшебном прокате — о настоящем фигурном катании. Лина научила её вновь любить этот спорт — и Инга будет ей навеки за это благодарна. Жаль, что Инга толком не знает, как её теперь за всё отблагодарить. Оставшиеся до её собственной разминки минуты проходят беспощадно быстро, и Ингу, как в забытье, тянут к центральному выходу на лёд. Инга вдохновлена — она готова откатать, как умеет, как должна, но сейчас её больше волнует судьба медали её самой нелюбимой соперницы. Инга прыгает пару четверных на разминке — всё хорошо, как всегда хорошо, но что с Линой? Инга замирает, когда видит, что Лина всё ещё в кресле лидера. Они пересекаются взглядами — и Лина улыбается ей. Инга в восхищении, в забытии машет ей рукой. Где-то сбоку блестят объективы камер, но ей плевать. Разминка заканчивается, и начинается нечто. Японские фигуристки словно не в ногах — их прокаты нельзя назвать ни чистыми, ни проникновенными, и Инга лишь довольно, злорадно улыбается, когда они располагаются под Линой в итоговой таблице. Так и должно быть. Так и должно быть. Это же случается с как всегда прекрасной и грациозной, но явно перенервничавшей Джуни — у Лины слишком большой, основательный задел, и она всё ещё первая. Инга не верит своим глазам — расстроенная кореянка тяжело вздыхает, видя свои оценки, а Лина всё ещё в кресле. Она перестаёт улыбаться: лишь то нервно крутит в руках несчастную бутылку, то сжимает этого идиотского гуся. А потом к ней подбегает тренер, шепчет что-то на ухо — и Лина в неверии мотает головой, хмурится и бесконечно долго вглядывается в предварительную таблицу с результатами. Инга встревоженно сжимает в руках свою розовую пушистую салфетницу. Боже, Лина будет в медалях. Потому что катать осталось лишь двоим. Радость и облегчение Инги сменяются напряжением, когда на лёд выскальзывает Маша. Та отлично готова, она может, она может опередить Лину — и в её глазах горит самый настоящий азартный огонь. Казахстанский певец надрывается на всю миланскую арену, и Маша приземляет первый четверной, ещё один, тройной аксель — будто золотой голос всея державы ведёт фигуристку к медали, не иначе, и Инга в смешанных эмоциях наблюдает за программой. Маша отдаёт всю себя льду, идёт напролом, будто желая навсегда откреститься от клейма внезапного чуда, выбравшегося из-под крыла маленькой федерации. Инга сжимает губы. Честно? Инге хочется, чтобы Маша опередила Лину. Не из злорадства или предпочтения — а у Инги они очевидны. Просто потому, что тогда Инге не придётся делать… выбор. Маша докатывает — победно вскидывает руку вверх, на эмоциях бросается и целует лёд. Она знает, что этот прокат оценят высоко, что её шансы попасть на подиум как никогда высоки, но потом… Глаза Маши полны надежды, но на табло горит оценка пониже, чем у Гуменник – 161.81, и казахстанская фигуристка словно опустошена. Она нервно кусает губы, растерянно переглядывается с тренером, а вот Лина впивается пальцами в гуся и словно напряжена всем телом. Инга не понимает, почему она не радуется – у Лины после всех невзгод и бед, вопреки всей боли, будет медаль, которую она как никто не заслуживает. А достойна ли Инга, бесчувственная и сломленным этим спортом, золота? Она делает первый шаг на лёд, уже зная, что нет.