VI. Начало

У Инги никогда не было отношений с парнями — и это, по словам её пиар-агента, было проблемой. Она постоянно была в центре внимания спортивных журналистов, её образ сильной, независимой девушки служил почвой для стереотипных слухов о её личной жизни. Поклонники фигурного катания не переставали делать эдиты с полными интереса взглядами Инги на Джуни, Машу, да и добрую часть других фигуристок, судачить о её ориентации и беззлобно называть «Геингой». Но фигурное катание всё ещё оставалось несколько консервативным — а Инга была в этом виде спорта видной фигурой, выходящей за традиционные рамки. Тогда она всё ещё не разобралась в себе, и смело отвечала собственным пиарщикам, что ничего страшного в этих домыслах не видит, и её личная жизнь в целом не должна кого-то касаться. Однако, редкая здравая мысль Инги была встречена её собственной командой враждебно. И ей организовали свидание с одним юных дарований американского хоккея. Дарреном Шереметьевым. Ребятам тогда сказали просто познакомиться, пообщаться, но открыто и намекали на то, что их потенциальным роман станет сенсацией. И Даррен, и Инга были «одного поля ягоды»: у обоих русские корни и пугающе пронзительные голубые глаза, оба были главными надеждами предстоящей Олимпиады в Милане. Их отношения были бы подобны сюжету подростковой романтической книги: она — гениальная фигуристка, он — брутальный альфа-хоккеист, разве это не похоже на современную сказку, ставшую явью? Инга решила дать Даррену шанс. Может, её правда заинтересует успешный, спортивный парень? Даже палка раз в год стреляет. Они сидели в одном из самых красивых, помпезных ресторанов Нью-Йорка. Наверняка её агенты выбрали именно данное заведение неспроста — чем больше людей приметят спортсменов вместе, тем быстрее расползутся слухи, и «миф о Геинге» наконец канет в Лету. Инга терпела. Инга терпела Даррена. Она спрашивает: — А чем кроме хоккея увлекаешься? Даррен всасывает в себя очередную спагеттину, пережевывает и мычит: — Ну, я люблю Fortnite. Ещё футбол люблю. И качалку. Понятно. Он даже не интересуется в ответ, а чем увлекается сама Инга — а она, вообще-то, делает дэнс-каверы, иногда читает книги (так она ради приличия и успокоения собственной совести называла фанфики), тоже играет и обожает кошек. Она, приподняв брови, тыкает вилкой в собственный салат. Они молчат ещё минуты три, и Даррен наконец пытается что-то у неё спросить: — А четверные — это чё, типа сложно? Инга одновременно и оскорблена, и развеселена этим вопросом. Она пожимает плечами и с невинным видом отвечает: — Да нет, просто четыре раза в воздухе оборачиваешься, ну и всё. Вот пятерные, шестерные — это да… Но я их не умею. Даррен хмурится и озадаченно проговаривает, втянув в себя очередную макаронину, щедро разбрызгивая соус во все стороны: — А почему ты тогда вроде как звезда? Раз ты не умеешь ничего. Инга качает головой, вытирает губы салфеткой и потом скромно комкает её в руках. — Просто я слишком красивая. Меня все хотят. За это ставят оценку за презентацию. — Ого… Странный у вас спорт, бля. Инга едва сдерживает нервный смех, а вот хоккеист вроде бы всерьёз о чём-то задумывается. Он жуёт уже более сосредоточенно, будто каждое движение челюсти задействует большую часть извилин в его мозге. Инга хочет уже было отлучиться в туалет, просто просмеяться, как Даррен наконец выдаёт: — Давай я сейчас четверной прыгну, а ты скажешь, хорошо получилось или нет. Фигуристка определенно заинтригована: — Хорошо, Даррен, давай. — А надо горизонтально или вертикально крутится? Инга удивлена, что он знает такие сложные слова. Соблазн оказывается слишком велик, и она не может сдержаться от слишком сладкой лжи: — Вертикально, конечно. Как сальто. Только четверное. Сможешь? Даррен отвратительно шмыгает носом, жадно заглатывает ещё одну порцию пасты под прекрасное джазовое сопровождение живого оркестра в этом элитном ресторане. Наконец он решительно кивает и встаёт со своего места. Инга думает отговорить его, признаться, что просто пошутила, и четверные крутятся… ну, в другую сторону, и исполнять их желательно только на льду. Даррен разминает мышцы, наклоняется влево-вправо, приседает пару раз и наконец с непоколебимой решительностью восклицает: — Этот четверной я посвящаю самой красивой фигуристке. Инга хочет спросить — а причем здесь, собственно, корейская богиня Джуни Хван Ча, но Даррен уже подскакивает высоко в воздух. Его увозят сразу в реанимацию, а вот с Ингой проводит очередную долгую воспитательную беседу пиар-агент. Хоккеисты — отчаянные люди, нельзя над ними так жестоко шутить. Инге стыдно, и она лишь надеется, что Даррен успеет восстановиться и подготовиться к предстоящим Олимпийским Играм, а высшие силы не накажут её за такие нехорошие розыгрыши. Просто… свидание было бесконечно скучным, бесчувственным. Она не видела в Даррене никакой искры. Может, не видела её ни в одном мужчине. Ей предлагали обзавестись «бородой», всё же дать шанс очередному популярному спортсмену, но Инга просто любила побеждать и исполнять свои цели. Тема отношений — это нечто бесполезное, мешающее, преграда на её пути к Олимпийскому золоту. Зачем создавать себе дополнительную помеху, когда ты и так вся в травмах и тревогах, верно?

***

Воспоминание прерывается резкой болью и бьющим в глаза дневным светом. Голова будто раскалывается на части — болит лоб, гудит затылок. Инга с трудом разлепляет глаза, видит белый потолок и желтые шторы. В нос бьёт стерильный, отдающий спиртом запах. Так, это явно больница. Но с какой стати она здесь оказалась? Вообще-то, послезавтра произвольная, почему она расслабляется на больничной койке, хм? А потом тут же накатывает осознание — тренировка, попытка зайти на аксель, бросившаяся наперерез Стеф, их с Линой удар об бортик, сведенное болью лицо русской. А потом всё стало темно. Она резко приподнимается с кровати, будто её ударило током, не иначе и оглядывается по сторонам — всё расплывается, но в размазанном силуэте у своей кровати она всё же признаёт родную мать. Она тут же вскакивает и успокаивающе хватает дочь за руку: — Инга? Как чувствуешь себя? Скорнякова, наверное, не ожидала услышать от дочери такой вопрос: — Как Лина? Даже Инга немного удивлена, что это её первая осознанная мысль после пробуждения. Но ей слишком плохо, тело едва слушается, она едва различает собственную мать и мебель в палате — тумбочку, лампу, какие-то мониторы и окна, и Инга осознаёт точно лишь одну вещь — если Лина, эта тупая, бездарная идиотка, травмировалась из-за неё, она себе никогда этого не простит. Пройти такой нелёгкий, нервный путь к своему единственному крупному международному старту, чтобы влипнуть в потасовку между американками на тренировке и сломать себе рёбра — она в своём уме? И во всём будет виновата Инга — потому что Инга её поцеловала, Инга побудила её признать, что между ними не только неприязнь, Инга только и делает, калечит ей судьбу… Мама хмурится, молчит, тоже, видимо, не ожидая, что дочь в первую очередь начнёт волноваться о сопернице. Тишина. Инга, только-только приходя в себя, начинает плакать от тревоги. Инга всегда паникует, поэтому встревоженно спрашивает дрожащим голосом: — Она что, померла? Мама, говори! Мама аж матерится и наконец перестаёт молчать: — Нет, конечно! Она… где-то тут, в другой палате, видимо. Откуда я знаю, что с ней? Инга устало плюхается обратно на подушки и тут же морщится от звона в голове. Чёрт, неужели удар об лёд был настолько сильным? Час от часу нелегче — видимо, её всё-таки постигло наказание за издевательство над тем недалёким хоккеистом. Она тяжело выдыхает сквозь зубы и наконец озадачивается, утомлённо прикрывая глаза: — А со мной что? Сотрясение?... И-инсульт? Миссис Скорнякова уже откровенно начинает злиться на свою только очнувшуюся дочь, и Инга отводит взгляд, когда мама сурово проговаривает: — Инга, ты совсем дурочка? Упаси Господи. Просто жуткая шишка, а потеряла сознание от потрясения, видимо. Тургеневская барышня. Инга без понятия, что это значит и кто такой Тургеневский, но с облегчением кивает — что же, хотя бы так. Шишку можно замазать каким-нибудь хорошим консилером, заодно его потом и прорекламировать, сказав, что именно косметика такого-то бренда помогла ей сохранить презентабельный вид на произвольной — её пиар-команда должна носить её на руках за то, что она сохраняет такое клиентоориентированное мышление даже в таком тяжёлом состоянии. — Мам, дай телефон… — Опять полезешь Твиттер с ТикТоком читать? Ну уж нет, дорогая, хватит! — Я шишку хочу посмотреть. Мама с измученном вздохом лезет в свой клатч и достаёт ингин гаджет — та тут же включает фронталку, и видит самый настоящий рог в центре своего прекрасного лба. Господи, какой кошмар… И с этим ей прыгать четверной аксель? У Инги опять слезятся глаза, но её мама слишком строгим и серьёзным тоном заводит совсем другой разговор: — Инга, за последние дни ты едва ли не перечеркнула всё, над чем работала столько лет. Репутация, карьера — всё под откос. И теперь я наконец слышу, почему. Инга морщится, прекрасно понимая, что её мама — умный человек, она, будучи тренером на протяжении стольких лет, отлично разбирается в психологии, а ещё она отлично знает свою эмоциональную, но всегда фанатично сфокусированную на карьере дочь. На пути к самому ответственному старту всё начинает идти совсем не по плану лишь из-за одного человека. — Так нельзя, понимаешь? Гуменник — это не твой уровень, она — просто помешательство, помеха… — Не надо так о ней говорить… — прерывает её Инга, хотя вполне сама помнит, что называла Лину словами куда похуже, но почему-то от родной матери слышать такие пренебрежительные слова крайне неприятно, даже больно. Скорнякова продолжает: — Не перебивай. А ещё она девушка. Ты понимаешь, что будет если пресса, если более крупные издания раздуют слух до полноценного инфоповода? Пока это всё просто на уровне фанатских фантазий, но ты можешь вообще представить, что начнётся у неё дома, если там начнут говорить о твоих чувствах к ней? У Инги начинает лишь сильнее ныть голова — да, конечно, она уже размышляла о том, как их связь с Линой может навредить репутации русской фигуристки. Это был дополнительный риск, потенциальный удар по спортивной карьере Гуменник, и Инга ощущала, как чувство вины за всё происходящее начинает пожирать её изнутри. Им нужно было поговорить, срочно, Инге нужно было наконец убедиться в том, что Лина в порядке — что она выйдет на лёд произвольной. Мама, вроде бы, замечает, что Инга притихла и совсем поникла, погрузившись в тяжёлые мысли. Она кладёт руку ей на плечо и тяжело выдыхает: — Тебе нужно приходить в себя, Инга. Я знаю, ты сейчас винишь себя — хорошо, поговори с ней. А потом бросай все силы на подготовку, осталось всего-ничего. И никаких соцсетей. Не нужно было большого ума понять, что после произошедшего в социальных сетях творится сущий ад. Инга, конечно, с большим любопытством туда всё равно заглянет — но не сейчас. В приоритете сейчас была исключительно Лина. — Я могу сейчас к ней зайти? — Инга тут же порывается встать с кровати, несмотря на дрожь в ногах и тёмные пятна перед глазами. Регина придерживает её за руку и поджимает губы, но всё же сдержанно кивает: — Ладно, хорошо, потому что я знаю, что ты не успокоишься, пока этого не сделаешь. А потом сразу отлеживаться, ладно? Завтра надо постараться выйти на тренировку. Инга согласно кивает — обязательно, обязательно надо постараться, несмотря на боль. И физическую, и внутреннюю. Надо побеждать, надо биться до конца, надо сделать легендарный четверной аксель, несмотря ни на что. Инга сделает всё возможное — и невозможное. Мама, видимо, от накатившей нежности всё же приобнимает её. Она всё равно не принимает Ингу — она обнимает сейчас не дочь, страдающую сейчас от внезапной, разрушительной любви, а свою спортсменку, усталую и травмированную. Инга дрожит и всё же слегка отталкивает её от себя, направляясь к выходу из палаты.

***

Добрая, улыбчивая медсестра узнаёт Ингу — с акцентом и ощутимым восторгом в голосе рассказывает ей о своей любви к фигурному катанию, говорит, как болеет за неё и желает скорейшего выздоровления. Фигуристка не может не расплыться в довольной улыбке и счастливо благодарит поклонницу, когда та крайне любезно соглашается провести её к палате Лины. Инга только успела понадеется на то, что девушка не является одной из сумасшедших шипперов, как та выдаёт: — Мне она тоже нравится! И вы вместе хорошо смотритесь, не ссорьтесь! Господи… Инга лишь неловко, смущённо кивает, вновь благодарит такую милую, но явно лезущую не свою дело любительницу фигурного катания, и стучится в дверь, затаив дыхание. Ей тут же отвечает мужской, усталый голос: — Да кто? Это, видимо, линин тренер. Дайнеко. Инга набирается смелости и подаёт голос: — Инга. Малинина. Поговорить хочу. Тренер громко матерится и явно не спешит пускать внутрь невольную виновницу пребывания его спортсменки в больнице. Инга готова заныть под дверью мартовским котом — она просто хочет убедиться в том, что Лина цела, извиниться за всё и пообещать, что она больше не будет для неё преградой на Играх. Инга стучится снова и жалостливо выдаёт: — Я хочу убедиться, что Лина в порядке! Дайнеко возмущается: — Лина — это на твой западный манер, да? Все нормальные люди зовут её Полей! Не пущу! А потом раздаётся низкий линин голос — измученный и недовольный, и у Инги замирает сердце. Она не слышит слов Гуменник, но та явно обращается к своему тренеру с просьбой — и Инга сначала слышит крайне возмущенные тренерские пререкания, а потом всё же раздаётся скрип — видимо, стула, — и раздаются спешащие шаркающие шаги. Дайнеко открывает дверь. Он смотрит на Ингу сверху вниз и сквозь зубы выдаёт: — Ромео твой припёрся. С шишкой во весь свой гигантский лоб. Да нормальный у неё лоб! Инга возмущённо раскрывает рот, но она чувствует себя такой оскорбленной, что она от обиды аж не может найти слов. Голос, зато, подаёт Лина: — Виталий Анатольевич, давайте без буллинга. — С буллингом! Инга вжимает голову в плечи и жалостливо заглядывает тренеру за плечо. Лина тоже смотрит на неё — она сидит, облокотившись на подушки, на ней какая-то растянутая, старая футболка с логотипом, видимо, рок-группы. Инга чуть не сходит с ума от облегчения, когда Лина слегка улыбается ей — словно успокаивающе, сразу с порога показывая ей, что она не злится, не винит её. В отличие, видимо, от её извечно беспокойного тренера — мужчина всё ещё преграждает ей путь, буравя её своими холодными голубыми глазами. — Да пустите её, — вновь подаёт голос Гуменник. — Чтобы она тебе ещё одно ребро сломала? Да я лучше сдохну тут у двери как жалкая тварь! Что? Инга таращит глаза и испуганно переспрашивает: — Сломала ребро? Лина закатывает глаза и просит снова: — Она мне ничего не ломала, Виталий Анатольевич. Я тоже хочу поговорить. Идите кофейку попейте, на вас лица нет. Тренер возмущенно оборачивает на неё, и Гуменник лишь продолжает также упрямо смотреть в ответ. Инга наконец расслабляет напряженные плечи, когда тренер наконец выходит из палаты, предупреждающе бросив: — Никаких драм, хватит изводить её, понятно? Вывез, блин, ребёнка на межнар. — Не буду я её изводить, — бурчит Инга, тут же прошмыгивая внутрь и прикрывая дверь. Лина выжидающе смотрит на неё, и Малинина тут же присаживается на стул возле её кровати. Голова немного кружится, но Инга словно перед собой лишь Лину — осматривает её, подмечает покоящуюся на рёбрах ладонь, бледность и серые мешки под глазами. Инга тяжело сглатывает и сразу нетерпеливо спрашивает: — Что с тобой? — Я давно сломала ребро, ещё несколько сезонов назад. — начинает издалека Гуменник. — Даже не заметила сначала… — Не надо хорохорится! — нетерпеливо восклицает Инга. — Просто скажи, как ты! Лина удивлённо смотрит на неё, а потом слегка посмеивается: — Интересно, сколько ошибок ты сделаешь в слове «хорохорится» на письме. У тебя иногда мелькает такой… литературный лексикон. Откуда? Из юри-фанфиков по кей-попу, блять! Она ещё и издевается, как всегда! Как же она раздражает Ингу, как можно быть такой искренне мерзкой, напыщенной? Просто невыносимая девка, неужели нельзя хоть раз нормально ответить на вопрос? Лина, видимо, замечает, что Инга сейчас вскипит, и всё же продолжает: — У меня просто незалеченная до конца трещина. Сильно ушибла, и… боль обострилась. Всё нормально. Я, конечно же, не буду сниматься, если ты об этом так волнуешься. Инга опускает голову. Наверное, она будет влюбляться в Лину всё сильнее с каждым днём, с каждым новым разговором и случайным прикосновением. Она — соперница, которую она всегда мечтала встретить на соревнованиях. Сильная, с железной, несгибаемой волей, со своим неповторимым почерком. Достойная сопереживания и обожания. И Инге неимоверно жалко, что всё в их судьбе складывается именно… так. Случайная встреча много лет назад, и потом Лина, совсем как прекрасная, заколдованная царевна, с которой Инга сравнивала её ещё с самой первой олимпийской тренировки, была заточена во внутренних, тесных стартах, наблюдая за Малининой. Всё в их истории было несправедливо. И до абсурда глупо — сплошная катастрофа. Лина успокаивающе берёт её за руку — на секунду, две, и тут же отпускает. Инга с отчаянием в голосе шепчет: — И зачем ты это сделала? Зачем было так подставляться под удар, рисковать перед произвольной? Инга даже не может поднять на Лину глаз, когда та спокойно, обречённо произносит: — Потому что я в первую очередь человек, а потом спортсменка. Вот и всё. Быть человеком, а не спортсменом, не просто машиной для исполнения элементов. До Лины Инга совсем забыла, каково это — сочувствовать, видеть в сопернице такую же сломленную льдом и бесконечным трудом юную девушку, а не её набор элементов и занятые на турнирах места. Инга наконец смотрит на неё — встречается взглядом с усталыми зелёными глазами и мотает головой: — Всё равно… Не нужно было. — Ты можешь выиграть. Мне же ничего не светит, так почему бы не помочь тебе победить хотя бы так? Инга впервые думает, что, может, кто-то достоин победы больше, чем она. Малинина подрагивающим голосом всё же подводит всему этому итог, вопреки собственному желанию просто обнять Лину и поблагодарить за всё, что она ей подарила — осознание собственной ценности, пробудившуюся спустя столько лет эмпатию, первые искренние чувства. Она просто проговаривает: — Нам… Нам, наверное, лучше теперь держать друг от друга подальше. До конца соревнований. Лина отводит глаза и промаргивается. Она кивает: — Да. Все и так с ума со всей этой истории сходят. Не понимают, что между нами происходит. — Мы сами не понимаем, — грустно пожимает плечами Инга. Гуменник снова улыбается ей, и Инга ощущает, что млеет от накатывающей на неё нежности. Она снова прячет взгляд — она не может смотреть на эту… эту… дуру. Она выдыхает и предлагает хоть как-то загладить свою косвенную вину: — Я знаю одну мазь, она правда быстро помогает при ушибах… Название не помню, но я потом тебе его напишу. В Инсте. И всё. — Только без ошибок пиши, пожалуйста. Не хочу, чтобы у меня перед произвольной позеленела кожа или вырос рог на лбу как у тебя. Инга раздраженно шлепает её по плечу, и Лина слегка хрипловато смеётся. В палате становится тихо, а потом Инга тяжело выдыхает и просит: — Будь аккуратнее. И удачи тебе, сделай всё, что можешь. А ты можешь много. Инга правда в это верит — Гуменник необыкновенна, и она точно сможет подняться со своего двенадцатого места несмотря на боль и давление, в этом просто не может быть сомнений. Улыбка Лины становится слегка шире, её губы слегка дрожат, и она признаётся: — А я ведь когда-то мечтала, что ты мне это скажешь. Не сотвори себе кумира, конечно, но само так получилось. Инга так сильно не хочет уходить, но мама сказала ей возвращаться побыстрее и отдыхать. Лина напоследок говорит: — Я желаю тебе, конечно же, победить, — она слегка мешкает, но всё же завершает мысль. — Но самое главное, чтобы в итоге ты гордилась собой. Малинина наконец встаёт со своего места и нерешительно подходит ближе. Она быстро, робко целует Лину в макушку, от чего та издаёт наигранно громкое «фу», но тут же смотрит на неё сверкающими глазами. Они, однако, наполняются тоской, когда Инга делает первые шаги к двери. Нужно уйти быстрее — иначе потом Инга просто не сможет это сделать. — Удачи, Инга… — И тебе, Поля.

***

Мама уходит, вроде бы, поговорить с прессой, которая выстроилась под окнами медпункта Олимпийской деревни, и Инга остаётся наедине с собой. Ей тоскливо и не по себе — и извечное одиночество, которое обычно ощущается не так остро, накатывает с новой силой. Нужно перестать думать о Лине… Необходимо. Но не может — в голове лишь её мягкий взгляд, тёплые слова и безграничная забота, которой Ингу мало кто одаривал. Как же на душе гадко. И ещё в больнице ужасно скучно. Инга вопреки материнским упрёкам всё же открывает социальные сети — бросается с головой в ТикТок. Она примерно представляет, что её ожидает. Вся лента в видео того самого момента — журналистов на тренировке было много, поэтому случившееся было снято со всевозможных ракурсов. Вот Стеф, якобы никого не замечая, проносится у Инги едва ли не перед носом, и та резко меняет траекторию и на полной скорости летит в борт — и к ней молнией бросается Гуменник. Малинина с силой влетает в неё, Лина ударяется своими несчастными рёбрами об ограждение, и они обе оседают на лёд. Ромео и Джульетта, ни дать ни взять. Выглядело это, конечно, феерично. Идеальный контент для эдитов — и Инга морщится, когда листает ленту и действительно видит бесконечное множество замедленных версий видео под самые слащавые треки. Какой кошмар. Инга в страхе и ужасе открывает комментарии. «всё произошедшее в лоре ингалин за последние 24 часа похоже на бред шизофреника» Инга слегка улыбается, но следующие комментарии тут же заставляют её лишь нахмурится. «я бы дала малининой врезаться после её твита, поля намного лучше меня» «Слышали, как Малинина сразу стала на неё орать? Истеричка больная лечи голову» «у нас будет самая позорная и скандальная оч за всю историю вида… поле здоровья» «я стала гомофобкой из-за инги малининой» «Американка как всегда ради шоу и показухи подвергла риску другую спортсменку… Она до этого распихивала и Шайдорову, и японок, теперь последствия куда страшнее, Полечка мы с тобой» «поля будет в произвольной??? если нет я желаю малининой завалить всё и даже ойлера не прыгнуть» «Малинина – отвратительное создание! Из-за её придурковатых замашек наша Полечка чуть не расшиблась! Зачем идти на четверной аксель на Олимпиаде, если ты его никогда не приземляла?! ДУРА!!!!» Две тысячи лайков под последним комментарием. Ого. Так много людей считают исполнить четверной аксель в произвольной идиотской затеей? Но у Инги всё в полном порядке с техникой и круткой, она исполняла его ранее на тренировках, почему бы не попробовать? Это представляется настолько невозможным? И неужели её правда настолько недолюбливают теперь? Из-за Лины, которая, видимо, своим достойным сдержанным поведением и искусным катанием действительно всех влюбила в себя. Инга же своим многолетним пафосом и наполеоновскими замашками лишь оттолкнула от себя поклонников. Мама, наверное, была права, когда посоветовала ей в Интернет сегодня не заходить — но когда Инга слушалась? Идиотка, как всегда идиотка. Инга откладывает телефон как раз тогда, когда в палату возвращается Скорнякова. Она, очевидно, подмечает, что на дочери и лица нет. — Тебе нехорошо? Тебя хотят уже вечером отпустить, говори, если тебе плохо. — Нет, просто… Просто душновато. Мама идёт к окну и молча приоткрывает его. Вновь внимательно смотрит на дочь: — Тебе Гуменник что-то не то сказала? Инга тут же крутит головой: — Нет-нет, мы нормально поговорили. Условились не пересекаться до конца соревнований. Мама, наверное, сама того не осознавая, говорит добивающие Ингу слова: — Вы потом, надеюсь, вообще никогда не пересечётесь. Испортили друг другу всю Олимпиаду. Пусть эта доходяга дальше сидит дома. Инга горько поджимает губы — у неё в голове много озлобленных, отчаянных ответов на это. Её мать, наверное, даже не догадывается, насколько её дочь одинока, насколько она отравлена извечным соперничеством и погоней за медалями, и как сильно Лина за это короткое время поменяла её взгляды и отношение к соперничеству, как она перевернула её мир. Лина спасла её — и Инга не хочет с ней расставаться. — Не называй так мою соперницу. Это хамство. Мама вскидывает брови: — Инга, прекрати, пожалуйста. Сама понаписала фразочки не лучше. Эта девчонка тебе никто, чтобы ради неё огрызаться на своего тренера. На тренера. Не родителя — тренера. Инга зарывается лицом в подушку и холодно, отстранённо говорит: — Окей. Мне тебе больше нечего сказать. Скорнякова смеётся, будто считает, что чувства Инги — это придурь, не больше. Мама с очевидной ухмылкой в голосе парирует: — Ну и ладно. Вернёшься домой и найдёшь себе наконец нормального парня. Поймёшь, какая это всё глупость, не стоящая ни твоей репутации, ни золота Игр. Инга устало прикрывает глаза и просто надеется проспать до самого вечера, лишь бы спастись от этих издевательств и собственных самоуничижительных мыслей.

***

Ингу правда отпускают вечером — они с мамой возвращаются на автобусе в Олимпийскую Деревню. Лину, вроде, собираются ещё подержать до завтрашнего утра, и Инга, когда уезжала, с тяжестью на сердце приметила вновь входящего в медпункт Дайнеко — с пакетом с фруктами. Он… хороший, заботливый, на всё ради Лины готов. Ей повезло. Инга даже не прощается с матерью, просто молча выходит из автобуса и идёт к себе. На душе гадко, голова всё ещё побаливает, и она уже скучает по Лине. Очень сильно. Она не знает, как доживёт до конца Олимпиады, чтобы хотя бы просто с ней по-человечески попрощаться перед тем, как они разъедутся в свои страны. Она заворачивает за угол с рюкзаком наперевес, но ей тут же приходится притихнуть. В небольшой аллее, в тени деревьев напротив друг друга стоят двое — высокий, широкоплечий парень и низенький, с копной волнистых волос. Инга накидывает на голову капюшон худи и тихо прокрадывается в кусты, по-шпионски затаившись. Это же… Это Сергей Лазарев? Или как там его. И её Эйдан. Эйдан Гленн — гламурный красавец-блондин, приметивший, видимо, очередную жертву своих чар. Действуют они, видимо, в этот раз так себе, потому что Сергей равнодушным тоном выдаёт на ломанном английском: — Нет, я ни одной песни Тейлор Свифт не знаю. Я такое не слушаю. Вообще не понял, зачем ты мне скинул её песни. — Они напомнили мне о тебе. Особенно альбом «Lover». Сергей скрещивает руки на груди и смотрит на Эйдана с таким искренним непониманием, что Инга готова на месте скончаться от величайшего кринжа. Боже, Эйдан, как же ты так? Инга уже знает, что Сергей — очень колкий на язык, и даже плохое знание английского не помешает этому… этой диве втоптать жалкого американского гея в грязь. — А ты тоже мне напоминаешь песню. «Баобаб». Ай донт андастанд факин щит. Это всё. Эйдан не сдаётся и подходит ближе, поправляет свои золотые кудри — Аполлон, не иначе. Он с придыханием признаётся: — Ты так горячо материшься. Этот акцент… Ты какой-то метис? — Я наполовину армянин. По сощурившимся глазам Эйдана видно, что он активно думает. Он вскидывает руку перед собой и тараторит: — Подожди-подожди, не подсказывай. Армения, Армения… Это где Австралия, да? Новая Армения. Точно. Он довольно щёлкает пальцами, подмигивает, видимо, ожидая восторгов от своего объекта обожания. Инга — тоже американка, у неё тоже не было географии в школе. Она не знает, правильный ли это ответ, но судя по неловко отведенным глазам Сергея — мимо. Эйдан неловко прокашливается и наконец решительно делает комплимент: — Адриан, ты такой красивый. Просто молодой Зейн Малик. — Я тоже не знаю, кто это, — снова перебивает, как оказывается, Адриан. — Он очень красивый! — убеждает его Эйдан. — Я тащился по нему всю старшую школу. Знаешь, старшая школа, футбол, черлидинг… И он на постерах в моей комнате. И тут ты. Совсем как постер. Адриан задумчиво хмыкает, явно не зная, куда себя деть. Чёрт, надо спасать. Инга наконец вываливается из зарослей, и оба парня испуганно вскрикивают. Адриан выругивается на русском, прижимая руку к груди: — Блять, Малинина! Ты меня доведёшь до приступа! — Я искусственное дыхание умею делать, — вновь подаёт голос Эйдан, и уже становится просто невыносимо. Инга берёт друга под локоть и настойчиво тянет его в сторону от его восточной фантазии. Адриан облегчённо вздыхает и тут же машет им рукой, протягивая довольное «бай-бай». Эйдан возмущённо зыркает на неё, но всё же послушно тянется за коллегой по сборной. В их дуэте она всегда была лидером, всё-таки. Они плетутся в сторону домиков американской сборной, и Инга невольно интересуется: — Чёрт, ты так смело подкатил к парню из России! У тебя вообще нет тормозов? Эйдан хлопает ресницами: — Так если этот принц правда запал мне в душу? Жизнь слишком коротка, чтобы сдерживать чувства. Инга грустно усмехается. Может, ей стоит чему-то у Эйдана поучиться. Они ненадолго затихают, а потом Гленн с заботой в голосе интересуется: — Ты в порядке? Как себя чувствуешь после случившегося? — Хуёво. Но не потому, что у меня травма. Вроде бы всё в порядке, а с головой у меня и так всегда всё было плохо. Просто… Её развозит. Они останавливаются, и Эйдан прижимает разрыдавшуюся Ингу к себе, зажимая её в кольце своих рук. Она, задыхаясь, твердит: — Они все пишут, что я — абсолютная тварь, что я — самовлюбленная, психованная, просто истеричка… Что я испортила Лине всю Олимпиаду… Эйдан гладит её по спине, по голове и молчит, позволяя выговориться. — Со мной просто никогда такого не было, я никогда не чувствовала, что могу… Что могу полюбить! И я просто не знаю, что с этим делать. У Инги опять болит голова, она рыдает сильнее, прижимаясь ближе к тому, кто внезапно решил стать для неё опорой. Эйдан может тоже заниматься самолюбованием, он временами наивен, но в критический момент он всё же готов подставить своё плечо. Он наконец подаёт голос: — Всё наладится. Главное, что вы обрели друг друга, верно? Соревнования закончатся, а то, что возникло между вами — только начнётся. Инга безумно хочет в это верить, иначе она просто лишится своей последней надежды.