То, что было до. Часть 1

За тридцать лет до катастрофы “Скачка”. Площадка для игр не была предназначена для размышлений. Она была шумной, неудобной, полной непредсказуемых траекторий. Крашеный металл горки раскалился под июльским солнцем. Где-то в окне соседнего дома радио бормотало новости — голос диктора, ровный и тревожный одновременно, привычный фон лета тридцать первого. Риду Ричардсу всё это было ясно, и он расположился соответственно: подальше от горки, у края песочницы, где шум стихал до терпимого уровня. Он сидел на деревянном бортике, окрашенном зелёной краской, которая давно начала облупляться, и рисовал палочкой узоры на песке. Не замки. Не дороги. Узоры, которые подчинялись своей собственной логике. Элла заметила его, потому что он был единственным ребёнком, который не играл. Она остановилась так резко, что чуть не упала вперёд, потом выпрямилась и несколько секунд смотрела на него с расстояния. Он не поднимал головы. Для неё это было интересно — как прибор, который должен что-то делать, а не делает. — Привет, — сказала она. Рид ответил не сразу. Он заканчивал линию. Было важно её завершить. Когда поднял взгляд, лицо его было настороженным, но спокойным. — Здравствуй. — Ты не пользуешься горкой. — Нет. — Почему? — Здесь шумно, — ответил Рид. Элла кивнула, как будто это подтверждало её догадку: — Ага. Она визжит. Рид моргнул. Это было точно. Она присела рядом, не задев его рисунки. — Что делаешь? — Ничего… Элла улыбнулась. — Моё любимое “ничего”. Она подобрала свою палочку и стала ждать. Просто… ждала. Рид внимательно на неё посмотрел. Потом немного подвинулся, освобождая место. Они сидели так несколько минут, рисуя линии, которые иногда пересекались. На скамейке неподалёку мать Эллы — Молли Штерн, в ситцевом платье с поясом и белых туфлях на низком каблуке — подняла голову от вязания. Дочь притихла, а это было достаточно необычно, чтобы встревожиться. Она проследила взглядом и увидела Эллу рядом с незнакомым мальчиком. На соседней скамейке — тоже в летнем платье, тоже с вязанием на коленях — сидела Эвелин Ричардс, заметившая сына с незнакомой девочкой. Женщины обменялись робкими улыбками. В улыбке Молли сквозило любопытство, смешанное с облегчением, ведь Элла порой была слишком неуёмным ребёнком. Эвелин же улыбнулась с осторожной надеждой — как мать, который уже давно привыкла, что его сын — запертая комната. Они ещё не знали имён друг друга, но уже признали друг в друге союзниц. Солнце опустилось, площадка опустела. Двое детей всё ещё сидели в песке, тихо выводя общий узор, которого ни один из них не называл. И две семьи, сами того ещё не зная, уже начали сближаться.

***

Молли, познакомившись с Эвелин, вскоре решила нанести визит. Эллу пришлось уговаривать надеть платье без дыр — просто чтобы выглядеть как приличный человек. Банты на голове смотрелись нелепо, и обе это знали. Молли, держа в одной руке яблочный пирог, в другой — руку своей недовольной дочери, подошла к дому Ричардсов: аккуратный дом с белым штакетником, герань на подоконнике, флюгер в виде петушка на коньке крыши. Типичный дом на типичной улице, где каждый третий соседский муж работал на оборонный завод, а каждая вторая жена выписывала журнал Good Housekeeping. Эвелин открыла дверь с тёплой улыбкой, окинув взглядом взъерошенные Эллины волосы и пирог. — Молли, как приятно! — Весёлая искорка в глазах. — И здравствуй, Элла. Ты выглядишь... очаровательно. Элла надула щёчки, но мать успела сжать её руку прежде, чем началась тирада. Девочка ограничилась скрипучим: — Добрый день, миссис Ричардс. — Зови меня Эвелин. «Миссис Ричардс» заставляет меня чувствовать себя старухой. Она провела их в гостиную. Чистые полы, цветастые дорожки, радиоприёмник в деревянном корпусе в углу, запах свежего кофе. Нормальный дом — если не смотреть на полки, где вперемешку с цветочными горшками стояли учебники по физике и чертёжные тубусы. Матери немедленно погрузились в разговор. Яблочный пирог. Новый рецепт. Цены на масло. Элла заскучала за тридцать секунд. Рид обнаружился в гостиной — сидел на полу у кофейного столика с разложенными бумагами. На нём был аккуратный свитер и очки с линзами такой толщины, что они делали его глаза похожими на те, что были у совят. — Привет. — Элла вошла и впервые за день выглядела довольной. — Помнишь меня? С площадки? Рид поднял взгляд. Мелькнуло узнавание. — Да. Помню. Он смотрел на неё — немного растерянно: платье, бант, совсем не та девочка, что рисовала линии в песке. — Ты... выглядишь иначе. — Ага. Я девочка, а девочкам положено носить платья. Тьфу. — Элла плюхнулась рядом. — А тебе зачем очки? Рид поправил очки — те самым жестом, который станет его фирменным лет на семьдесят вперёд. — Они корректируют зрение. Близорукость. — Бли-зо... — Она запнулась на слове. — Теперь ты выглядишь как типичный ботан. — Ботан? — Он слегка нахмурился — не обидевшись, просто озадачившись. — Это не научный термин. Она взмахнула рукой в сторону его очков и бумаг. — Ну, это иот, кто думает о жуках под камнями вместо того, чтобы кататься с горки! Пауза. Рид смотрел на неё слишком… по-умному. — ...Я тоже этим занимаюсь. — Чем? Жуками или горкой? — Жуками. Мне интересна экосистема под ними. Он ждал снисходительной реплики. Вместо этого Элла вздохнула — точно так же, как её отец, когда студенты задавали глупые вопросы. — Неважно... Но болтовня продолжалась. Эвелин отвлеклась от разговора с Молли — Рид жестикулировал, объясняя что-то, а девочка кивала с видом человека, который понимает примерно половину. — Я никогда не видела, чтобы Риди так оживлённо с кем-то разговаривал, — тихо сказала Эвелин. Молли наблюдала за детьми с улыбкой. — Она понимает его так, как большинство людей не могут. — ...Стоит ли нам вмешаться? — спросила Эвелин. — Он уже добрался до pH почвы. — Ты хочешь прервать именно сейчас, когда наши дети нашли контакт? — Справедливо. Рид действительно читал Элле лекцию о pH почвы. Он говорил быстро, слегка заикаясь на сложных терминах, но его глаза за толстыми стеклами очков горели тем особенным светом, который зажигается только у тех, кто делится самым сокровенным. Элла смотрела на него с видом человека, который случайно открыл дверь в комнату, полную сокровищ, и теперь не может оторвать взгляда. Она не понимала и половины, но чувствовала, как внутри разливается странное тепло — будто кто-то включил лампочку в темном чулане её скуки. Ей вдруг захотелось понять, что такое этот pH, и почему это так важно, что у него дрожат пальцы, когда он рисует схемы на пыльной поверхности стола.

***

В тот вечер Молли обнаружила дочь в библиотеке мужа. — Я НЕ ВЕРЮ В ЭТУ ТЕОРИЮ О КОЛЬЦАХ САТУРНА! ОН ВСЁ ВЫДУМАЛ! — кричала Элла, прижимая к груди монографию такого формата, что сама едва удерживала её. Гарольд Штерн потёр виски. — Что на неё нашло? — Что-то, что сказал Рид, — ответила Молли, с трудом сдерживая улыбку. — Мальчик в толстых очках, который думает, что он Эйнштейн? — Будь поласковее. Он блестящий. Элла, только недавно научившаяся самостоятельно читать свою любимую книжку со сказками, пыталась взять монографию штурмом. Она хмурилась над каждым вторым словом — а вторым словом было «приливный», третьим — «резонанс». — ПАПА! — Она подошла к нему с книгой, готовая расплакаться от раздражения. — Объясни! Гарольд взял монографию. Взглянул на первую страницу. — «Предел Роше для приливного разрушения в кольцах астероидов»? — Он поморщился. — Это немного выше твоего уровня, дорогая. Нижняя губа задрожала с хирургической точностью. — Рид это понимает. Гарольд посмотрел на жену. Жена смотрела в стену. Он вздохнул. — Ладно. Жили-были космическое мороженое, которое растянулось слишком далеко от планеты... На следующее утро Элла явилась к Ричардсам, как комета: влетела в дверь, которую едва успела открыть Эвелин, и закричала в глубину гостиной: — ТЫ БОТАН! ТЫ НЕПРАВ! КОЛЬЦА САТУРНА СДЕЛАНЫ ИЗ КАМНЕЙ И ЛЬДА, А НЕ ИЗ ГАЗА! Рид, читавший в кресле, едва не уронил книгу. Поправил очки. Встал. — Прошу прощения? — Кольца Сатурна в основном изо льда и камня! Не из газа! И Рид — впервые в жизни публично обвинённый в том, что он неправ — взорвался. Между двумя детьми завязался спор с цитированием источников и размахиванием книгой как оружием. Натаниэль Ричардс, привлечённый шумом, остановился в дверях. Взял монографию у Эллы. Увидел имя на обложке. — Гарольд Штерн... — Он прочитал медленно. — Тот самый, который утверждает, что вывел формулу для релятивистских коэффициентов сопротивления во сне? Элла закивала, не понимая слов, но чувствуя восхищение. — Это мой папочка! Он изучает звезды и космос! Рид резко повернулся к ней. — Твой отец пишет те статьи?! — Ага. Натаниэль с силой захлопнул монографию. Гарольд Штерн был его заклятым оппонентом в трёх отдельных академических журналах. Человек, чьи поправки к его расчётам регулярно появлялись в редакционной почте, подписанные аккуратным угловатым почерком. Он схватил обоих детей за шиворот. Элла и Рид взвизгнули одновременно. — Ай! — Отпусти! Они протестовали всю дорогу до крыльца Штернов, болтаясь, как нашкодившие котята. Натаниэль постучал так, что пошатнулась жестяная цифра «14» у двери. Гарольд открыл. Оба отца посмотрели друг на друга. — Нат. — Хэл. — Значит, ты тоже вбил своей дочери в голову ложные знания? — Натаниэль сунул монографию обратно. — Это правда. Последние данные... Потом начался настоящий спор. Оба защищали не только свои теории — оба защищали собственных детей. Молли спустилась на шум, увидела картину — плачущих детей, орущих мужчин — и потёрла переносицу. — Ради всего святого... Натаниэль схватил сына за руку: — Чтобы я больше не видел твою дочь рядом с моим сыном! Гарольд подхватил Эллу и захлопнул дверь. Звук был такой, что оба мужчины на секунду замолчали по разные стороны.

***

Дверь захлопнулась с глухим звуком, от которого Рид вздрогнул. Он стоял на тротуаре, маленькие пальцы всё ещё в хватке отца, и смотрел на закрытую дверь. Натаниэль зашагал прочь по улице. За дверью Элла уткнулась лицом в плечо Гарольда и расплакалась — не от боли и не от страха. Она понимала. Рид ушёл. И это была её вина. Шли дни. Элла ерзала у окна, наблюдая, как дети гоняют велосипеды по улице. Светило солнце. Небо было безоблачным. И она была заперта. — Это несправедливо. — Ты сама этого добилась, — вздохнул Гарольд, не отрываясь от газеты. Она пыталась сбежать. Пыталась залезть на дерево. Торговалась: «Можно я просто посижу на крыльце?» Гарольд был неумолим. Рид проводил всё больше времени один. Уравнения. Чертежи. Схемы вещей, которых пока не существовало. Эвелин зашла к нему вечером — тихо, потому что он боялся громких звуков. — Риди... Может, стоит навестить доктора Моргана? Рид напрягся. Он знал этот тон. Осторожный. Значило — мать беспокоится. Ему не нравилось быть причиной беспокойства. — Я в порядке, мама. Слова прозвучали слишком ровно. Он не смотрел на неё. Эвелин протянула руку и убрала волосы с его лба. — Ты ведёшь себя не так, как обычно. Рид молчал. Обводил пальцем край чертежа. Под карандашными линиями угадывалась орбита — круг вокруг чего-то большого, с кольцами. Эвелин не стала настаивать. Потрепала его по голове и вышла. — Нэт, я думаю, ты перегнул палку, — сказала она вечером мужу. — Рид мог бы завести друга. Единственного за все шесть лет своей жизни. Натаниэль не отрывался от бумаг. Напряжение в его челюсти говорило само за себя. — Гарольд Штерн — лжец. Его исследования в лучшем случае сырые. А эта девочка такая же упрямая и крикливая, как её отец. Пауза. — ...Я не могу рисковать, позволив Риду ввязаться в этот хаос. Но они оба знали: Рид уже был ввязан.

***

В ту ночь, когда Рид лежал и смотрел в потолок, в окне появилось лицо. — Псс, ботан! Он вздрогнул так, что очки съехали. Элла сидела на подоконнике, как летучая мышь, — в джинсах и клетчатой рубашке, с рюкзаком за плечами, совершенно довольная. — Что ты здесь делаешь?! — срочным шёпотом, бросив взгляд на дверь. — Докажу тебе, что ты неправ! Или прав! Не знаю — вылезай! — Как ты вообще забралась на второй этаж... Он не мог не восхититься этим — несмотря на обстоятельства. Но риск был слишком велик. — Если родители увидят тебя... Она схватила его за руку и потянула наверх — на крышу второго этажа. Рид был худым, так что сопротивления не получилось. — Садись, сейчас выясним! Она вытащила из рюкзака отцовский телескоп. Ночь была тёплой и ясной. Под ними дышал спящий квартал — тёмные дома, редкие фонари, запах скошенной травы и остывающего асфальта, откуда-то издалека стрекот цикад. Элла сосредоточенно ставила телескоп на крышу — с той уверенной сноровкой, которая бывает у детей, когда они тайком пользуются вещами взрослых. Телескоп был старый, честный прибор: тёмно-коричневый корпус с латунными кольцами окуляра, наводочный винт с насечкой — стёрся там, где Гарольд клал большой палец. Элла обращалась с ним аккуратно, хотя делала вид, что это само собой разумеется. — Сегодня Сатурн особенно хорошо виден с земли, — сказала она. — А с твоей крыши вид ещё лучше. Рид смотрел, как она наводит трубу, и его сердце колотилось где-то в горле — не от страха, а от осознания того, что она сделала. Она перелезла через забор, забралась на крышу, украла отцовский телескоп — всё ради того, чтобы доказать что-то ему, Риду, который всегда был один. Потом он прильнул к окуляру. Мир сузился до холодного металла и запаха пыльного стекла. А потом он увидел это. Это было совсем не похоже на фотографии в учебниках. Там Сатурн был плоским, двумерным, напечатанным на дешевой бумаге. Здесь он был живым. Шар, подвешенный в бархатной темноте, с кольцами, которые действительно отбрасывали тень на его бледную поверхность. Рид не мог дышать. Ему казалось, что он слышит, как этот шар гудит на своей невероятной орбите, и этот гул отзывается эхом в его собственных костях. — Говорила же тебе, — прошептала Элла, и её голос прозвучал откуда-то очень далеко, из другого мира. — Так кто неправ? Он медленно выпрямился. В горле стоял ком, и он не мог его проглотить. — ...Твой отец всё равно идиот, — выдохнул он, но в голосе не было злости, только благоговение. — Но ты признаёшь, что неправ! Внизу скрипнула входная дверь. Оба замерли. — Тебе надо уходить, — прошептал Рид. Элла рванула к краю крыши. Рид влез обратно в окно, с глухим стуком приземлился на пол, бросился к кровати. Дверь открылась. — Рид? Он стоял посреди комнаты с самым невинным видом, на который был способен. Щёки пылали. — Д-да. Всё хорошо. Я просто хотел посмотреть... на звёзды. Эвелин подошла к окну, чтобы закрыть его. Элла на дереве замерла — и, судя по звуку, почти не дышала. Пожалуйста, не смотри наверх. Занавеска дрогнула. Окно скрипнуло и закрылось. Рид беззвучно выдохнул. — Рид. — Эвелин взяла его лицо в ладони, приподняла. Он инстинктивно напрягся, но удержался. — Ты знаешь, что можешь поговорить со мной, правда? Что-то внутри него не устояло. Он умел скрывать эмоции — но лгать матери не умел совсем. — Я знаю, — прошептал он. Тем временем Элла спустилась и проскользнула в дом — прямо в руки отца. — Элла, — сказал Гарольд голосом, опасным в своём спокойствии. — Где ты была? — ...Дышала воздухом. — С ветками в волосах? Домашний арест продлили ещё на месяц. Но Сатурн стоял перед глазами. Не только из-за спора. Из-за слов, которые Рид успел сказать, пока они ещё сидели на крыше плечом к плечу под настоящим ночным небом: «Мы должны увидеть его своими глазами. Не через телескоп». Это двигало её вперёд.

***

Даже сквозь домашний арест Элла нашла способ. Её комната постепенно превращалась в то, что отец назвал бы «несанкционированным исследовательским центром». Книги из его библиотеки исчезали и возвращались с заложенными страницами. На стенах появились карты созвездий — нарисованные от руки, с поправками и стрелками. Тетради заполнялись формулами, которые она понимала наполовину, и рисунками, которые понимала целиком. Математика давалась тяжело. Но она грызла её с упрямством, которое Гарольд про себя называл «материнским» — имея в виду это как комплимент. Соседские мальчишки заметили это. Однажды у площадки. — Сумасшедшая девчонка, — бросил один. — Смотри — карты со звёздами. Ты что, к ним полетишь? Другой выхватил листок. — Разговаривать с ними будешь? Рид смотрел в окно. Мысли его были где-то в другом месте — пока не стали здесь. Он увидел кружок мальчишек. Увидел Эллу с прижатыми к груди бумагами. Руки сжались в кулаки. Он не любил конфронтацию. Ненавидел её, если честно. Но что-то щёлкнуло — то место внутри, которое обычно обрабатывало всё в уравнения и не реагировало иначе. Он взял учебник по квантовой механике. Вышел. — Отдайте ей, — тихо сказал он. Трое мальчишек обернулись. — Или что? Заплачешь? Учебник нашёл голень с геометрической точностью. Потом был хаос. Потом — они победили. С синяками, разбитыми очками Рида и порванными бумагами Эллы. — Твой папа тебя убьёт, — сказала Элла, держа в руках осколки линз. Плакала — не от боли, от злости и облегчения сразу. — Оно того стоило, — пробормотал Рид, вытирая кровь с губы. — СТОИЛО?! Твой отец тебя прибьёт! Рид пожал плечами — и поморщился, потому что движение задело рёбра. Он знал, что Натаниэль рассердится. Впервые ему было всё равно.

***

Год спустя обнаружилось, что все приёмные комиссии частных школ придерживаются одного мнения: Риду нужно социализироваться. Натаниэль и Эвелин долго спорили. В итоге — обычная школа. Для Рида это было примерно как оказаться в эпицентре постоянного взрыва. Первое сентября. Рид стоял у школьных ворот и не двигался. Новый портфель. Свежо заточенный карандаш в руке — крепко, как штурвал. Во дворе кричали, толкались, смеялись — весь этот непредсказуемый человеческий хаос, который он так и не научился обрабатывать в числа. Эвелин присела рядом. — Рид. Ты сможешь. Он смотрел в землю. Потом его схватили за запястье и дёрнули вперёд. Элла стояла там в отутюженной форме с чуть уязвлённой гордостью — ей тоже пришлось надеть. Она смотрела на Натаниэля без тени страха. — Проходите. Он садится со мной. Лицо Натаниэля переменилось. Опять эта девочка Штерн. Неподалёку курил Гарольд — и с гордостью наблюдал, как его дочь ведёт кого-то за собой в жизнь. — Хэл, — процедил Натаниэль. — Нат. — Гарольд лениво выдохнул дым. — Расслабься. Это просто школа. Элла уже тянула Рида к входу, не дожидаясь взрослых. — Давай, ботан! У нас места в первом ряду! Рид сделал один неуверенный шаг. Потом ещё один. Карандаш он так и не выпустил.

***

За двадцать три года до катастрофы “Скачка”. Несколько лет спустя школа обнажила то, что Элла и без того знала и не хотела признавать. Рид знал ответы на все вопросы. Рид читал учебники, которые не задавали. Рид скучал на математике, в то время как она с трудом справлялась с задачами за прошлый урок. Для него это было как дышать. Для неё — как грести против течения. Она стискивала зубы и не показывала. — Это высшая математика? — спросила она однажды, кивнув на книгу у него в руках. — Продвинутое исчисление, — ответил Рид небрежно. — То есть математика уровня колледжа. — Да. Он сказал это без высокомерия — просто как факт. И это было хуже высокомерия. Элла смотрела на него со смесью раздражения и чего-то более горького. Злость была понятна. Это второе чувство она не умела называть. В тот октябрьский день радио заговорило по-другому. Они сидели в классе, когда в коридоре начали собираться учителя — один за другим, тихо, с лицами людей, получивших новость, которую ещё не успели переварить. Потом из учительской донёсся голос диктора — отчётливее обычного, потому что кто-то прибавил громкость. Советский Союз запустил первый искусственный объект в космос. Маленький металлический шар с антеннами. Стопятидесятикилограммовый. Кружит вокруг Земли прямо сейчас. Класс зашумел — тревожно, растерянно, так, как шумят, когда правила игры меняются прямо в середине партии. Элла обернулась к Риду. Рид не шумел. Он замер, как статуя, и его лицо, всегда такое спокойное и отстранённое, вдруг стало похоже на лицо человека, который увидел призрака. В его глазах не было тревоги — только лихорадочный расчёт. Он смотрел сквозь стену, сквозь время, туда, где летел этот маленький металлический шар. Его пальцы сжались в кулак на парте до белизны. — Они сделали это, — прошептал он так тихо, что Элла услышала только потому, что её слух был натренирован улавливать его голос в любом шуме. — Они сделали это первыми. И Элла смотрела на него краем глаза и чувствовала, как что-то острое и холодное вонзается под рёбра. Он был так далеко от неё в этот момент — там, на орбите, где ей, возможно, никогда не быть. Впервые в жизни она поняла, что такое страх. Не перед темнотой или высотой. Перед тем, что он уйдёт туда без неё.

***

Холодный ноябрь. Последние листья, редкий снег. Миссис Финч объявила в классе: — ...Он получил грант на обучение в Массачусетском технологическом! Наш Рид едет в MIT! Тринадцатилетний мальчик принял письмо с печатью МТИ так, словно давно его ждал. Потому что ждал. Элла наблюдала за ним — за этой маленькой самодовольной улыбкой, за тем, как он кладёт конверт в портфель аккуратным движением человека, который убирает выполненную задачу. Конечно. Конечно, именно он. Конечно, в тринадцать. Пропасть между ними продолжала расти. Дома Гарольд не успел спросить, что случилось, — Элла уже стояла над своими тетрадями и расчётами с руками, занесёнными над ними. — ЭТО БЕССМЫСЛЕННО! Я НИКОГДА НЕ БУДУ ДОСТАТОЧНО УМНОЙ ДЛЯ MIT — ИЛИ ДЛЯ КОСМОСА! Гарольд не дал им упасть. Взял из её рук. Долго смотрел. — ...Ты думаешь, Рид родился, зная, как решать задачи по исчислению? Элла замерла. — Он тоже этому учился, — тихо сказал отец. — И он не переставал пробовать. Пальцы медленно разжались. Тетради остались. — Но Рид — гений. Гарольд не стал спорить с этим. Только прислонился к стене и чуть улыбнулся. — Да. И ты — упрямица. Это тоже работает. Она всё равно не хотела провожать его. Родители заставили. Она нашла его у машины — он укладывал рюкзак в багажник с методичной точностью, проверяя каждую застёжку. — Ну что, ботан. Готов? Рид выпрямился. На её голосе что-то остановило его — горький тон под привычным приветствием. Он смотрел на неё молча. — ...Почти. — Конечно. Ты же никогда ничего не забываешь. Слова вышли сами. Она это услышала — и возненавидела то, как они прозвучали. Завистливо. Мелко. Рид замер. — Что это значит? — Ничего. Просто то, что ты думаешь, что ты такой идеальный. Он захлопнул багажник. — Прекрати. Тихо. Достаточно, чтобы она замолчала. Его лицо — обычно ровное, без лишних выражений — имело то странное напряжение, которое она никогда раньше не видела. — Ты можешь злиться на меня за отъезд сколько угодно. Но не делай вид, будто мне легко. Ты ничего не знаешь о том, как я работал. Элла вздрогнула. Рид никогда — ни разу — не повышал на неё голос. Не в этом смысле. — Да неужели? — Её голос дрожал. — Это то, что даёт тяжёлая работа — место в космосе, которого у меня никогда не будет! Слова вырвались прежде, чем она успела их остановить. Уродливые. Сырые. Настоящие. И Рид — впервые — выглядел по-настоящему шокированным тем, что она сказала. Они оба застыли. Она первая нашла слова. Не те, которые хотела. Те, которые были готовы. — Мне не нужен твой Сатурн. И ты мне тоже не нужен! Она крикнула это с такой силой, что слова обожгли ей горло. Она развернулась и побежала, не чувствуя ног, не видя дороги, только слёзы, которые застилали глаза и мешали дышать. Рид бросился за ней. Он никогда не бегал так быстро. Его новый портфель с бумагами MIT хлопал по спине, очки сползли на нос. Он не думал о том, что скажет, не думал о формулах. Он просто знал, что не может дать ей уйти вот так. — Элла! Его голос сорвался, превратившись в хрип. Она не остановилась. Она влетела в калитку и захлопнула её перед его носом, и звук этот был как выстрел. Он остановился, тяжело дыша, и уткнулся лбом в холодный металл калитки. Бумаги MIT выпали из портфеля и разлетелись по мокрой траве, и он смотрел на них, но не видел. Он слышал только её рыдания за дверью и свои собственные попытки дышать. Впервые в жизни у него не было ни уравнений, ни ответов. Только Сатурн. Всё ещё там, на небе, и эта пропасть была теперь не только между ними и звездой.