То, что было до. Часть 2

Пять лет до катастрофы “Скачка”. Начищенный линолеум научного корпуса Университета Эмпайр отражал белый свет ламп дневного освещения — ровный, без теней, тот самый, при котором удобно работать и совершенно невозможно думать о чём-то, кроме работы. Рид Ричардс давно вписал этот гул в формулу ежедневного равновесия. Три семнадцать пополудни. Тринадцать минут до перехода из главной лаборатории в кабинет. Порядок. Предсказуемость. Сью только сейчас успела поправить ему галстук — лёгким движением, которое он узнал бы из тысячи других. — Совещание в пять, Рид. Не потеряйся в уравнениях. Он кивнул. А затем стабильность рухнула, как карточный домик. Сначала был смех, как молния перед громом. Смех был таким богатым и непосредственным — в нём звучала та самая интонация, которую он когда‑то слышал на крыше. Тогда она торжествовала над Сатурном и одним выпавшим молочным зубом. Спустя пятнадцать лет эта знакомая частота пробилась сквозь нагромождение когнитивных барьеров — словно горячая игла, легко проходящая сквозь воск. Рид остановился. У арочного окна, откуда открывался вид на тихий внутренний дворик, стояла Элла Штерн. Время не стёрло её черты — напротив, словно искусный мастер, отшлифовало их, придав образу особую глубину. Та самая девочка, что когда‑то бесстрашно лазила по крышам, теперь превратилась в уверенную женщину — и сейчас она вела жаркий спор с доктором Фельдмайер, ни на йоту не уступая в аргументах. Её руки двигались с прежней, но теперь отточенной энергией — выразительно, убедительно, будто каждое движение подкрепляло сказанное. В глазах горел острый ум — тот самый, что когда‑то стремился всё постичь и всех догнать, а теперь спокойно и твёрдо удерживал позицию, не нуждаясь в гонке. Из строгой причёски выбился один медный локон — он трепетно ловил лучи послеполуденного солнца, добавляя её облику едва уловимую нотку непринуждённости. Жужжание ламп над головой стало чуть громче — или это ему казалось? Рид поправил очки. Сделал четыре шага. Остановился ровно в метре от них. — Элоиза Штерн. Имя прозвучало ровнее, чем он ожидал. Она не обернулась сразу — договорила фразу до конца, — и лишь после этого медленно перевела на него взгляд. — Статистическая вероятность нашей встречи здесь составляла приблизительно три процента, — произнёс он ровным голосом. Но Элла знала его слишком хорошо: она уловила ту едва заметную дрожь, что скользнула по кончикам его слов, словно тень, мелькнувшая на гладкой поверхности. Цифры служили ему щитом, надёжным убежищем — он произносил их, будто заклинание, способное удержать его на краю пропасти, не дать потерять равновесие. — Я не учитывал вашего присутствия в этом учреждении, — добавил он, и в этой сухой фразе прозвучала неловкость, которую не смогли скрыть даже безупречные расчёты. Ваше замечание о калибровке дальних сенсоров было логически обоснованным. Однако предложенный обходной путь для ионных помех теоретически нестабилен за пределами магнитосферы. Риск каскадного отказа экспоненциальный. Он осёкся. С детства их связывала особая манера общения — технический спор был для них чем‑то вроде первого языка, своего рода молчаливым рукопожатием. Но теперь этот привычный обмен аргументами повис в воздухе — словно призрак чего‑то давно утраченного, от чего остались лишь едва уловимые отголоски. — Это... профессиональное наблюдение. Не личное. Молчание. В нём — эхо захлопнутой двери утраченных возможностей. Вес старого телескопа на холодной крыше. — Вы здесь работаете? — наконец спросил он. — Для вас — доктор Штерн, — сухо ответила Элла. — Факультет астрофизики. Преподаю уже пару лет. Фельдмайер стояла за её плечом, и на лице её читалось выражение человека, внезапно оказавшегося на поле сражения, о котором его никто не предупредил. — Факультет астрофизики, — повторил Рид, не отводя взгляда. — Значит, физика звёзд по‑прежнему ваша специализация. Он сделал паузу, будто взвешивая каждое слово, прежде чем продолжить: — В недавней статье Фельдмайер о квазарах есть несколько сомнительных предположений о релятивистской потере массы. В них чувствуется натяжка — словно автор пытался подогнать уравнение под желаемый ответ. Взгляд на Фельдмайер — тактический, без выражения — и обратно на Эллу. — У вас постоянная должность? Фельдмайер неловко откашлялась, пробормотала что‑то про внезапную неотложную встречу и, стараясь не привлекать к себе внимания, тихо исчезла. — Я похожа на ту, кто годится только для учителя на замену? — Голос Эллы звучал ровно, но в ровной интонации отчётливо проступала знакомая стальная твёрдость. — Мой диплом не поддельный, Ричардс, так, к сведению. Челюсть Рида чуть сжалась. Челюсть Рида едва заметно сжалась — словно он усилием воли удержал на языке слова, которые лучше было не произносить. — Ваши полномочия здесь ни при чём, — произнёс он, и тон его стал тем самым — сухим, выверенным, каким он обычно отвечал рецензентам и упрямым бюрократам. — Я не сомневался в вашей квалификации. Я лишь пытался прояснить ваш статус в этом учреждении... Доктор Штерн. Он произнёс её научную степень медленно, будто взвешивая каждое звучание буквы, — с тем особенным весом, какой обретают слова, когда за ними тянутся пятнадцать лет неотправленных писем, так и оставшихся лежать в ящике стола. Обручальное кольцо на его пальце вдруг поймало луч света — холодный блеск металла на мгновение приковал к себе её взгляд. Что‑то в Элле на секунду дрогнуло и стало мягче — словно сквозь строгую маску взрослой женщины проглянула та самая девочка, что когда‑то уверенно вела Рида за руку в первый школьный день. Но это мгновение растаяло почти сразу, оставив после себя лишь лёгкую тень былой простоты. — Всего доброго, Ричардс. Думаю, у вас есть дела поважнее. Она кивнула в сторону Сью, которая шла к ним по коридору. Прижала бумаги к груди и ушла — быстро, слишком быстро. Рид не обернулся к Сью. — Элла. Она не остановилась. Он сделал один шаг вперёд. — Ты ошибаешься, — тихо сказал он — так, чтобы слышала только она. — Нет ничего важнее... Элла остановилась. Его слова нашли трещину — ту самую, которую она долгие годы старательно цементировала. А как же кольцо у него на пальце? Как же Сью, которая идёт к ним по коридору? Она пришла в себя. — Ничего нет важнее того, что у тебя есть, — сказала она наконец. — Не того, что было. Стряхнула его руку. Ушла. Его рука упала. — Рид? Милый? — Голос Сью за спиной. Он поправил очки. — Сьюзан. — Слишком жёстко. — Всё в порядке. Она смотрела на него спокойно — с тем видом, который означал: я вижу. Не буду говорить вслух, но я вижу. Её рука легла на его локоть, и он наконец повернулся к ней. В коридоре гудели лампы. За окном медленно темнело.

***

Виктор фон Дум ждал его у двери лаборатории — опёршись о косяк с тетрадью под мышкой, с видом человека, привыкшего ждать ровно столько, сколько он считает нужным. Рид опаздывал на шесть минут. Этого никогда не случалось. — Профессор, — произнёс Виктор, наблюдая, как тот идёт к нему по коридору с рассеянным видом человека, чьи мысли явно не здесь. — Необычно. Рид прошёл мимо него в лабораторию без объяснений. Виктор проследовал за ним — и в дверях увидел Сьюзан. Он слышал о ней. Слышал, что красива. Это слово не справлялось с задачей. — Фон Дум, — отрывисто сказал Рид, не оборачиваясь от доски, — у тебя двенадцать минут на расчёты теплозащиты. Прототип. Приоритет: сейчас. Обручальное кольцо поймало свет под лампами. Виктор сел за стол и открыл тетрадь. — Конечно, профессор. Но он не сразу начал писать. Вместо этого он украдкой взглянул на Сьюзан. Она стояла у окна, скрестив руки на груди, и смотрела на Рида с выражением, которое Виктор не мог прочитать. Тревога? Ревность? Или что-то более сложное? Когда Рид погрузился в расчёты, Виктор позволил себе небольшую паузу. Он закрыл тетрадь и тихо подошёл к Сьюзан. — Миссис Ричардс, — начал он с лёгким акцентом, который всегда звучал холоднее, чем ему хотелось. — Я не хотел бы показаться бестактным, но я заметил, что после встречи с доктором Штерн профессор ведёт себя... нестандартно. Сьюзан медленно повернула голову. Её глаза были спокойными, но в них затаилась настороженность. — Виктор, я ценю твою заботу, но это не твоё дело. — Возможно, — согласился он, не отводя взгляда. — Однако, как аспирант, я должен быть уверен, что моя работа не пострадает из-за личных обстоятельств профессора. — Он сделал шаг ближе, понизив голос. — Я также должен заметить, что доктор Штерн — не просто коллега. Она — его прошлое. И прошлое имеет привычку вторгаться в настоящее. Сьюзан напряглась. Её пальцы сжались на локтях. — Что ты хочешь сказать? — Ничего, кроме того, что я наблюдателен. — Виктор позволил себе едва заметную улыбку. — Если вы когда-нибудь захотите обсудить... как это влияет на проект, я всегда открыт. Мы ведь все хотим, чтобы миссия прошла успешно. Он отступил, поклонился с излишней церемонностью и вернулся к своему столу. Сьюзан осталась стоять у окна. Она смотрела на Рида, который что-то лихорадочно писал на доске, не замечая никого вокруг. Её сердце колотилось быстрее обычного, но она взяла себя в руки. Она не позволит этому человеку — этому Виктору — посеять сомнения. Но его слова застряли в голове, как заноза.

***

Элла сидела в библиотеке, не видя формул перед собой, когда услышала незнакомый голос. — Так это ты? Молодой человек с лицом, высеченным из чего-то очень твёрдого. Не студент, не сотрудник — что-то среднее. Он смотрел на неё с оценивающим прищуром. — Элоиза Штерн, верно? Та, что ходила с Ричардсом? — Да. В чём дело? — Мир тесен. — Он протянул руку. — Бенджамин Гримм. Тот самый, в которого Рид тогда запустил учебником. Рад снова тебя видеть, космо-девочка. Элла смотрела на руку. Потом взяла её, пожала. — Отомстить пришёл? — За школьную потасовку пятнадцатилетней давности? — Гримм ухмыльнулся. — Нет. Мы с Ридом оказались в одной комнате в общаге. Подружились. Я слышал о тебе. — Доволен увиденным? — Смотря как посмотреть. — Он опёрся на полку с нарочитой небрежностью. — Ты получила то, что хотела? Простой вопрос. Короткий. Он нашёл именно ту трещину, которую слова Рида час назад уже успели зацепить. Элла открыла рот. Закрыла. Мне не нужен твой Сатурн. Последнее, что она сказала ему. — Я... — начала она. — Ты что? — Гримм не насмехался. Просто смотрел — прямо, без дипломатии, как смотрят люди, которым нечего скрывать. Пальцы Эллы дрогнули на краю стола. — Всё в порядке, — сказала она наконец — слишком быстро. — Было приятно познакомиться, Гримм. Мне нужно работать. — Погоди. Она не поверила в его тон — в нём не было ни злобы, ни вызова. Только то грубое любопытство, которое хуже первых двух, потому что честнее. Гримм не уходил. Элла смотрела на него. — Зачем ты пришёл на самом деле? Он пожал плечами. — Рид не умеет говорить о людях. Но когда говорит — повторяет. Твоё имя он повторял. Она ничего не ответила. Гримм кивнул, как человек, получивший достаточно информации, и вышел. Элла осталась одна. Студенческие эссе лежали перед ней. План лекции на завтра. Всё правильное, всё нужное. Всё — не то. Потому что это не Сатурн.

***

В обычный четверг, когда у Эллы был выходной, позвонил декан с факультета Рида. — Мисс Штерн, ваша специальность близка к специальности профессора Ричардса. Проведите занятие у первокурсников вместо него. Элла вошла в аудиторию со стаканом кофе, просматривая материалы, которые ей передали на ходу. Студенты-первокурсники, привыкшие к клиническим лекциям Рида, уставились на неё с видом людей, обнаруживших непредусмотренную переменную. — Доброе утро. Сегодня я замещаю профессора Ричардса. Она просматривала бумаги. Потом остановилась. Нашла ошибку в домашнем задании. Ту самую, которую Рид делал из года в год — упускал один коэффициент, и всё дальнейшее становилось красиво выглядящей бессмыслицей. — Дети. Вам задавали домашнее задание с этой формулой? Она переписала её на доску. Аудитория зашумела. Один смелый студент поднял руку: — Профессор Ричардс говорил сосредоточиться на векторной составляющей, а не на коэффициенте. Элла поставила кофе на стол достаточно громко, чтобы все вздрогнули. — Хорошо. Тогда скажите мне: почему он продолжает задавать это, если не удосуживается сначала проверить собственную работу? Реакция последовала немедленно и яростная. — Профессор Ричардс гений. Ему не нужно проверять. — У него три докторских степени! — Он просто не успел, у него много дел. Один студент поднялся — долговязый юноша с учебником в руках: — Неправильная? Это невозможно. Он никогда не ошибается. — И тем не менее. — Элла не двинулась. — Молодой человек, запишите ваше решение с этой формулой. Студент написал. Получил 1,148. — Правильный ответ — 3,125, — сказала Элла, помахав листком с ответами. Хаос. Несколько человек буквально вскочили с мест. Девушка с формулами на запястье вышла к доске с видом адвоката на процессе: — Профессор Штерн! Вы не можете так говорить о нём! Он — он же Рид Ричардс! Элла отпила кофе. Стёрла формулу Рида. Написала исправленную. — Знаете, — сказала она, постукивая ручкой по доске, — я тоже так думала. Когда была в вашем возрасте. До того, как поняла, что гении ошибаются точно так же, как все. Пауза. Она повернулась к доске и стерла его формулу. Пыль мела легла на пальцы, и она сжала их в кулак, чтобы скрыть дрожь. Студенты молчали, но она чувствовала их взгляды — обвиняющие, непонимающие. «Как она смеет?». А она смела. Потому что он всегда был прав. Всегда. Но сейчас — сейчас она нашла брешь в его совершенстве, и это была её маленькая победа, за которую она заплатила годами молчания. — И передайте профессору Ричардсу, что он идиот.

***

На следующий день Эллу вызвали на совещание. Мистер Дженкинс, декан факультета Рида, начал с нескрываемым снисхождением: — Мисс Штерн. Вы не должны были так себя вести. Профессор Ричардс... — Идиот. Как я и сказала. Миссис Лерой, декан её собственного факультета, потёрла глаза. Рид сидел у стены и молчал. Элла смотрела на него — прямо, не отводя. Ждала высокомерия. Ждала спора. Дженкинс побагровел. — Это недопустимо! Профессор Ричардс! Рид не шелохнулся. Молчал одно длинное мгновение. Потом тихо произнёс: — Доктор Штерн права. Я неправильно рассчитал коэффициент. Тишина. Дженкинс давился воздухом. Миссис Лерой перестала писать. Элла смотрела на Рида. — Ботан... — тихо вырвалось у неё. Слово повисло между ними. На одно мгновение им снова было по восемь лет — он с мелом на руках, она с телескопом за спиной, оба на крыше под настоящим ночным небом. Потом мир вернулся. Голос Дженкинса резал воздух: — Вы... соглашаетесь с таким поведением?! Рид улыбнулся. Едва заметно — тень той усмешки, которая когда-то принадлежала только ей. — Некоторые уравнения, — тихо сказал он — так, чтобы слышала только она, — требуют пересчёта.

***

Они вышли из деканата вместе — оба победители, оставив оба факультета в полном замешательстве. — Лицо Дженкинса было бесценно! — Элла засмеялась и изобразила его выражение. — Твоё чувство юмора не улучшилось, — сказал Рид — сухо, с тем точным безразличием, которое у него никогда не было безразличием. — Зато твоя привычка не проверять расчёты — та же самая. Рид резко остановился. Элла едва не врезалась в него. — Это другое. Я проверяю, когда это важно. Это было упражнение для первокурсников. Элла приподняла бровь — тот самый взгляд, что она бросала ему в детстве, когда он утверждал что-нибудь очевидно неправильное. Рид выдохнул через нос. — ...Ты наслаждаешься этим. — Немного. Коридор тянулся перед ними — солнечный свет сквозь пыльные стёкла, далёкий гул вентиляции и катушечных вычислительных машин из ближайшей лаборатории. Они шли рядом, и Рид был на полшага ближе, чем требовала вежливость. Как в старые времена. Они остановились у стенда — старая университетская экспозиция, под стеклом телескоп и несколько учебников. В угловом стекле было тонкое, почти незаметное разбегание трещины. Элла заметила его первой. — Это наша работа, — тихо сказала она. — Да. Молчание. Не неловкое — другое. — Ты всегда говорил, что космос совершенен, — произнесла она, не глядя на него. — Поэтому мы здесь. Она долго смотрела на трещину в стекле. — Помнишь, как я сказала, что мне не нужен твой Сатурн? Рид кивнул. Молча. — Это было глупо. — Голос стал тише. — Я всегда хотела туда. Всегда. Рид замер. Он стоял, не двигаясь — и что-то в его лице менялось медленно, как меняется выражение у человека, который привык прятать всё важное за цифрами и теперь не находит, за что спрятаться. — Сатурн всё ещё там, — медленно сказал он. — Знаю. — И вот мы здесь. — Пауза, которая длилась чуть дольше. — Наверное, навечно прикованные к этой Земле. Он поправил очки. — Нет. — Слово вышло резче, чем намеревалось — слишком близко к чему-то похожему на надежду. — В следующем месяце я запускаю зонд. — Очень намеренная пауза. — Ты могла бы просмотреть спецификации полезной нагрузки. Если тебе интересно снова исправлять мои ошибки. Непроговорённое висело между ними — как нерешённая задача с не хватающей переменной. Останься.

***

Виктор не испытывал энтузиазма по поводу нового состава группы. Его собственные расчёты двигались в правильном направлении. Его идеи были точны. Присутствие Штерн создавало ненужную переменную в отлаженной системе. Хуже того — в присутствии Штерн Рид Ричардс вёл себя как человек, а не как машина, что делало работу с ним значительно сложнее. Кроме того, Рид теперь всегда был занят. И Сьюзан оставалась без наблюдателя. Виктор считал себя достаточно дисциплинированным, чтобы не смотреть. Это был серьёзный просчёт с его стороны. Через несколько дней после сцены в деканате Виктор застал Сьюзан в коридоре. Она стояла у окна, глядя на двор, где Рид и Элла оживлённо обсуждали чертёж. Их плечи почти касались. — Они снова вместе, — тихо сказал Виктор, подходя сзади. Сьюзан вздрогнула, но не обернулась. — Ты следишь за ними, Виктор? — Её голос звучал спокойно, но в нём чувствовалась сталь. — Я слежу за эффективностью работы, — парировал он. — И я вижу, что профессор тратит больше времени на разговоры с доктором Штерн, чем на анализ данных. Это влияет на график. Сьюзан наконец повернулась к нему. В её глазах читалась усталость, но также и решимость. — Ты думаешь, я не замечаю? — спросила она. — Я вижу, как он на неё смотрит. Я видела это с того самого дня в коридоре. Но я также знаю, что он любит меня. Что у нас есть. Это просто... старая дружба. — Дружба? — Виктор позволил себе усмешку, в которой не было веселья. — Миссис Ричардс, простите мою прямоту, но я изучал людей достаточно долго, чтобы отличить дружбу от того, что я вижу. То, что между ними — это незаконченное дело. И оно может разрушить всё, что вы построили. Он сделал шаг ближе, понизив голос до доверительного шёпота. — Я не враг вам. Я — человек, который ценит порядок и результаты. Если вы когда-нибудь захотите, чтобы я помог вам... сохранить ваше положение, я всегда рядом. Сьюзан смотрела на него долгим взглядом. В её голове проносились мысли: «Он манипулирует. Он хочет использовать меня против Рида. Но... что, если он прав? Что, если Элла действительно угроза?» Она отступила на шаг. — Я ценю твою заботу, Виктор, — сказала она ровно. — Но я справлюсь сама. И советую тебе сосредоточиться на своих расчётах, а не на моей личной жизни. Она развернулась и ушла, оставляя Виктора в коридоре с холодной улыбкой на губах. Он не сомневался, что его семена упали в благодатную почву.

***

В гараже дома Шторм-Ричардсов рождалось чудо. Первый ракетный двигатель — хромированный, с ребристыми охлаждающими трубками, с запахом металла и топлива, — лежал на верстаке, требуя последнего прогона испытаний. Элла была в руке по локоть, когда Рид потянул её за рукав. — Ужин. — Ещё две минуты. — Сьюзан ждёт. — Рид, если ты не дашь мне проверить эту последовательность зажигания ещё разок... Из кухни донеслось: — ЭЛЛА! РИД! СТОЛ ЧЕРЕЗ ПЯТЬ МИНУТ, ИЛИ Я БЕН СОЖРЕТ ВАШ УЖИН! Рид молча посмотрел на Эллу. — Четыре, — добавила Сьюзан из кухни. Они успели вовремя — еле-еле. За столом уже сидел незнакомый Элле молодой человек: загар, светлые волосы, улыбка человека, которому с детства говорили, что он красивый, и который принял это как данность. — Элла, это Джонни, — сказала Сьюзан. — Мой брат. Джонни, это Элла. Джонни вскочил так, что стул едва устоял. — Вы и есть та самая пресловутая доктор Штерн! Много о вас слышал. Элла пожала ему руку. — Я тоже о вас. Особенно о рекламе геля для душа. Сьюзан шёпотом спросила у Рида: — Это хорошая идея? — Нет, — ответил Рид, не отрываясь от сцены. — Гель для душа продаётся, что тут скажешь, — беспечно ответил Джонни. — Зовите меня просто Джонни. — Ладно. Можешь иногда называть меня Эллой, — ответила она. Она поймала взгляды Рида и Сьюзан — чуть слишком значительные, чтобы быть случайными. Поняла замысел. Она убьёт Рида после ужина. Рид это тоже понял — примерно секунд на пять позже, чем стоило, — и откашлялся. Сьюзан невинно потягивала вино. — Итак, Джонни, расскажи о своей последней рекламной работе. — О! Новый ролик зубной пасты... Элла наклонилась к Риду: — Ты труп. Бен давился смехом рядом. К середине ужина выяснилось, что Элла и Джонни совершенно не подходят друг другу как пара, зато идеально подходят как компания. — Как Земля, Сатурн и Нептун организуют вечеринку? — начал Джонни. — Они её планируют, — без паузы ответила Элла. Бен поперхнулся. Сьюзан зажмурилась от терпения. Рид сидел с видом человека, которому показывают абстрактную скульптуру и просят её почувствовать. — Я не понял. — Они её планируют, гений, — мягко произнесла Сьюзан. — А. — Так всегда работает его мозг — всё буквально, — объяснила Элла Сьюзан. — Он однажды пытался рассказать мне шутку про «тук-тук», не зная, что нужно спрашивать «кто там?» — Не понимаю, откуда я должен был это знать, — пробормотал Рид. — Поверь, Сью, это бесполезно. Сьюзан смотрела на них обоих с видом человека, которому всё понятно — причём уже давно. Но к концу ужина Рид сказал то, ради чего позвал всех. — АНСА хочет организовать пилотируемую миссию с моей командой. Для испытания протоколов навигации в дальнем космосе. За столом воцарилась тишина. — АНСА хочет вас всех. Четверых. — Он поправил очки. — Мы вылетаем через шесть месяцев. Бен осторожно поставил вилку. Джонни побледнел на три тона. Элла медленно поднялась. Её руки подрагивали. — НА САТУРН?! Голос Эллы сорвался на крик. Она вскочила из-за стола, задев бокал, который покатился по скатерти. Джонни поймал его на лету, но она ничего не заметила. Она смотрела только на Рида. На его очки, на его взъерошенные волосы, на ту самую, почти незаметную улыбку, которую он прятал за маской безразличия. Рид замер, когда её руки вцепились ему в плечи. Он почувствовал, как дрожат её пальцы. Его собственный разум на секунду заело — он не был готов к такой реакции. К тому, что её лицо, обычно такое спокойное и насмешливое, вдруг стало открытым и беззащитным, как у той двенадцатилетней девочки, которая когда-то потащила его на крышу. — Сатурн, — подтвердил он. Тихо. И тогда Элла — тридцать один год, доктор наук, человек, который умеет держать лицо в любой ситуации, — обняла его так, что у него перехватило дыхание. — Сатурн, — прошептала она.

***

Они вышли на крышу университета, как в старые добрые времена. Ночь была холодной и ясной, и над городом висели звёзды, такие же далёкие и манящие, как много лет назад. Элла замёрзла, но не хотела уходить. Рид стоял рядом, и его плечо почти касалось её плеча. — Ты не уйдёшь опять? — спросил он, глядя в небо. Голос его звучал ровно, но в нём слышалась та же уязвимость, что и девятнадцать лет назад. — Нет, — сказала она, и этот ответ был тяжелее всех её диссертаций. — Я больше никуда не уйду. Он едва заметно кивнул, и в этом кивне была такая долгая разлука, что Элла не выдержала и снова взяла его за руку. Его пальцы были холодными, но они сжали её руку в ответ. — Сатурн всё ещё там, — сказал он, глядя на яркую точку в небе. — Да, — ответила она. — И мы наконец-то летим к нему. Вместе.

***

Сьюзан стояла в дверях гаража, глядя, как Рид и Элла склонились над двигателем. Их головы почти соприкасались, они говорили на своём языке цифр и формул, и в этом языке не было места для неё. Она чувствовала, как внутри разрастается холодная пустота. Виктор был прав. Но она не могла позволить себе проиграть. Не сейчас. Она подошла к столу и положила руку на плечо Рида. — Рид, — сказала она мягко, но в голосе послышалась сталь, — нам нужно поговорить. Наедине. Рид поднял голову. В его глазах мелькнуло удивление, затем вина. — Конечно, Сью. Элла отстранилась, её лицо стало непроницаемым. — Я подожду в библиотеке, — сказала она сухо и вышла, не оглядываясь. Виктор, незаметно стоявший в тени, удовлетворённо улыбнулся. Игра только начиналась.