Глава 7

Лаборатория напоминала поле после обстрела. Чертежи — на столах, на полу, приколотые к стенам скотчем поверх других чертежей — создавали ту особую топографию отчаяния, которая бывает только у учёного, загнанного в угол собственным пониманием. Рид стоял посреди этого, не видя ничего. Голографический экран над рабочим столом медленно вращал схему украденного прототипа — выжженную у него в памяти до каждого болтика, до каждого спаянного контакта. Зачем Думу это устройство. Ответа не было. Вернее, ответ был, и именно поэтому так тошнило от понимания. Он ударил кулаком по столу. Бумаги разлетелись, показания сенсоров мигнули, диагностическая лента потянулась к полу. — Думай, Ричардс, — сказал он в пустоту. Голос звучал как чужой. — Какую переменную ты не видишь? Уравнения расплывались перед глазами. Впервые за много лет его собственный разум не слушался — словно замок, к которому нет ключа, а ключ всегда был у кого-то другого. Он схватил пальто и вышел. Двери Святилища открылись раньше, чем он поднял руку. Стрэндж стоял на верхней ступени лестницы — плащ ловил сквозняк от открытой двери, лицо было нечитаемым. — Ричардс. — Сухо, как страница старого журнала. — Пришёл, чтобы я снова исправлял твои ошибки? — Мне нужна твоя помощь. Слова скребли горло. Горькие. Необходимые. — Дум использует её. Прототип, её силы — это не просто про могущество. Это про неё. Я не могу… Стрэндж медленно спустился на несколько ступеней, прищурившись. — Не можешь что? Признать, что твоей логике есть предел? — Он остановился достаточно близко, чтобы Рид увидел усталость на его лице — настоящую, не наигранную. — Или всё ещё не можешь допустить, что она, возможно, не хочет, чтобы её спасали? — Ты не видел её, Стивен. Она там. А Дум превращает её в механизм. Он замолчал. Имя Дума на языке всегда ощущалось как пепел. — Если мы не остановим его сейчас — нечего будет спасать. Долгое молчание. Стрэндж изучал его с тем выражением, которое Рид видел у него только в самых безнадёжных ситуациях: когда цена была ясна и он всё равно соглашался. — Тогда нам лучше поторопиться. — Он повернулся к библиотеке, жестом пригласив следовать. — Пока Дум не закончил — и пока от неё не осталось слишком мало, чтобы вернуть. Элла помогала строить. Послушно. Методично. Руки выполняли, что велено, — подавали детали, калибровали частотные диапазоны, удерживали гравитационное поле ровно там, где указывал Дум. Это был не генератор порталов. Это было что-то хуже. Устройство, способное переписать саму ткань реальности. Она понимала это. И продолжала работать. Он появился через три дня после испытания в Центральном парке. Дум вошёл в её лабораторию без стука — как всегда — и поставил на рабочий стол нечто круглое, размером с небольшой арбуз. Сфера из полированного латверийского сплава, явно думботовского производства. Но кто-то — явно тот же, кто разработал доспехи, — внёс в стандартный корпус незапланированные изменения: два больших круглых экрана вместо сканирующих диодов светились мягким янтарным светом, и при взгляде на них почему-то хотелось сказать *привет*. Дум сложил руки за спиной. — Производительность оружия снижается при хроническом недосыпании и изоляции, — произнёс он тоном человека, излагающего результаты эксперимента. — Это нецелесообразно. Элла смотрела на сферу. — Ты подарил мне шар. — Я оптимизировал условия труда. Сфера покатилась к Элле — самостоятельно, без команды — и остановилась у её ноги. Экраны-глаза сузились. Раздалось тихое:

01001000 01101001

Элла наклонилась. Сфера немедленно откатилась на пятнадцать сантиметров и снова остановилась, не сводя с неё янтарного взгляда. — Он пугается? — спросила она. — Он калибруется, — сухо поправил Дум. — Эмоциональный модуль. Экспериментальный. — Его зовут? Пауза, едва заметная. — Это твоя переменная. Он вышел, не прибавив ни слова. Элла смотрела на сферу. Сфера смотрела на Эллу. Потом медленно, с достоинством, покатилась к ней ещё на десять сантиметров. — Ньют, — сказала она. Экраны-глаза вспыхнули ярче.

01001110 01111001 01110101 01110100

Звучало как согласие. К концу первой недели Ньют твёрдо установил собственный распорядок дня. В 6:00 он тихо катался по комнате, пока Элла спала. В 6:07 начинал издавать нарастающий бинарный сигнал — не громкий, просто неотступный. В 6:12, когда Элла наконец садилась на кровати с видом человека, готового к разбирательству, он немедленно замолкал и светил глазами с видом абсолютной невинности. — Ты серьёзно? — сказала она как-то утром.

01000111 01101111 01101111 01100100 00100000 01101101 01101111 01110010 01101110 01101001 01101110 01100111

— Это «доброе утро»? Янтарные глаза сощурились. — Нет. Нет, Ньют, «доброе утро» не означает «пора просыпаться». «Доброе утро» означает…

01000111 01101111 01101111 01100100 00100000 01101101 01101111 01110010 01101110 01101001 01101110 01100111

Элла уставилась в потолок. — Дум. Ты сделал это специально. Дум обнаружил, что Ньют его не одобряет, примерно на четвёртый день. Это случилось во время очередного инструктажа: Дум стоял в метре от Эллы, указывая на схему — ничего необычного, — когда сфера тихо вкатилась между ними и остановилась. Оба посмотрели вниз. Ньют смотрел на Дума. Дум смотрел на Ньюта.

01010111 01100001 01110010 01101110 01101001 01101110 01100111

— Что он сказал? — спросил Дум у Эллы, не меняя интонации. — «Предупреждение». Долгое молчание. — Хм. — Дум чуть отступил — не потому что послушался, а потому что это было рационально с точки зрения геометрии рабочего пространства. Так он сказал. — Отладьте эмоциональный модуль. — Нет, — сказала Элла. Пауза. Ньют издал короткий звук, похожий на удовлетворённое жужжание. Хуже всего Ньюту давались тренировки. Не потому что он боялся — бояться он, судя по всему, не умел. Просто каждый раз, когда Элла работала с гравитационным полем и случайно задевала его, Ньют улетал в противоположный угол комнаты с оскорблённым бинарным воплем, — а потом тут же катился обратно с видом существа, которое не собирается позволять какой-то там физике диктовать ему условия. — Ньют, — сказала Элла на третьем повторении, — ты понимаешь, что это опасно?

01011001 01100101 01110011

— И ты всё равно едешь назад.

01011001 01100101 01110011

Элла смотрела на него секунду. Потом опустилась рядом на корточки. — Ты знаешь, — тихо сказала она, — ты, пожалуй, храбрее меня. Ньют замигал. Медленно, будто обдумывал. Потом приблизился на несколько сантиметров и мягко коснулся боком её колена. Это был, по-видимому, его способ обнимать. Показания пришли ночью. Рид вскочил, не успев проснуться до конца: сенсоры ревели красным по всему спектру, который он и Стрэндж разрабатывали теоретически — и который не должен был появиться в реальных данных ещё лет десять. Пространственно-временной фон показывал нарастающую волну, не похожую ни на один природный процесс. — Стрэндж! — Его голос сорвался. — Они уже тестируют его. Прототип запущен. Стрэндж материализовался рядом в вихре мистических искр — без плаща, что само по себе говорило о многом. — Покажи. Рид отступил от монитора, его разум уже гнал выкладки. Прототип как источник энергии. Пульсарное ядро Эллы как вектор направления. Схемы экзотической материи из архивных записей Дума. По отдельности — компоненты. Вместе — — Это не оружие, — произнёс он. Тихо. Как произносят вещи, которые лучше бы оказались неправдой. — Это основание. Способ привязать реальность к одной воле. Сделать Эллу двигателем — постоянным, неисчерпаемым. Стрэндж смотрел на данные. Его лицо ничего не выражало. — Дум строит трон. Слова упали в тишину, как камень в колодец. — И если он преуспеет… — Знаю, — перебил Рид. — Мы входим. Сейчас. Дум почувствовал их раньше, чем сработала сигнализация. Он оторвал взгляд от устройства — рука замерла посреди заклинания — и прислушался к тому, как сквозь его защиты продирается что-то упрямое, неэлегантное, полностью лишённое магической деликатности. Наука пополам с мистикой. Два человека, у которых нет иных вариантов. — Как предсказуемо, — произнёс он тихо. Он повернулся к Элле. Ньют в этот момент находился рядом с ней — катился к выходу вслед за хозяйкой, когда Дум произнёс: — Задержи их. Мне нужно ещё двадцать минут. Когда двери лаборатории открылись, в них стояла Астралия. Не Элла. Астралия: фиолетовый металл, пульсарная эмблема, глаза, горящие нечеловеческим светом. Рид видел разницу — он всегда видел её, это была та тонкая грань, которую он гнал в расчётах ночами. Но сейчас грань казалась толщиной в стену. — Элла… — начал он. Она не дала закончить. Взмах запястья — и воздух сгустился, как переохлаждённый металл. Колени Рида подкосились. Стрэндж рванулся в сторону, заклинание уже плелось на кончиках его пальцев. — Эллы нет, — произнесла она. Голос — пустой, ровный, без интонации. — Есть только Астралия. Ньют застыл у стены. Его экраны мигнули — один раз, другой. Эмоциональный модуль обрабатывал данные: два чужака, оружие, поле давления, хозяйка в боевом режиме. Стандартная угроза. Реакция: держаться подальше, не мешать. Но что-то было не так. Ньют смотрел на Рида — на его лицо, на то, как он поднимается с колен не с ответным оружием в руках, а с именем на губах. На то, как он тянется к ней, а не от неё. На то, как Стрэндж работает защитными заклинаниями, а не атакующими. Эмоциональный модуль продолжал обрабатывать. — Вспомни крышу! — крикнул Рид, его вытянутая рука тянулась к ней. — Вспомни Сатурн! В глазах Астралии что-то мелькнуло — на секунду, меньше — тускнея до чего-то почти человеческого. Потом её кулак сжался — и мини-сингулярность расцвела в воздухе между ними. Рид вскрикнул. Его рука закончилась там, где заканчивался контроль над материей. Стрэндж оказался рядом мгновенно — заклинание запечатало рану. Но Рид почти не почувствовал боли. Он смотрел на неё. — Нет, — сказал он. — Нет, не сдамся. Он дотянулся до устройства на поясе — маленький, мерцающий прибор, который он строил именно для этого. Разрыв в контуре Дума. Один шанс. Ньют понял. Не сразу — эмоциональный модуль работал медленнее боевого, это была его главная особенность и главная слабость. Но он работал тщательно. И теперь данные сложились в картину, которую нельзя было не понять. Мужчина с устройством не хотел причинить хозяйке боль. Мужчина с устройством хотел её вернуть. Ньют посмотрел на Рида. Потом на Эллу — на Астралию — которая уже разворачивалась к нему, её поле нарастало. Устройство в руке Рида мигало — ему нужна была доля секунды, чтобы сработать, но контрольный сигнал Дума гасил его прежде, чем он успевал пробиться. Ньют посмотрел на устройство. Он был маленький. Думбот-сфера третьего поколения с экспериментальным модулем. Его броня была рассчитана на осколки и перепады давления, не на прямое взаимодействие с активными пси-контурами. Он это знал. Экраны-глаза медленно повернулись к Элле.

01000101 01101100 01101100 01100001

Одно слово. Её имя. Потом он набрал скорость — больше, чем когда-либо разгонялся раньше, — и влетел прямо в источник контрольного сигнала. Разряд был коротким. Ньют упал. Не плавно — резко, как падает вещь, из которой ушла энергия. Он ударился о пол и покатился — медленно, по инерции — и остановился у стены. Янтарные экраны мигнули ещё дважды. Медленно. Тише. Потом погасли. В контрольном контуре открылась трещина. Одна секунда — меньше секунды — но Риду хватило. Он активировал устройство. Мир вспыхнул. Элла остановилась. Доспехи мерцали, фиолетовый свет в глазах пульсировал, угасал — вспыхивал снова — и гас, как умирающая звезда, которая никак не может решить, закончен ли её ресурс. Она увидела Ньюта. Маленький. Неподвижный. Глаза тёмные. Что-то внутри неё сдвинулось с места — не сила, не сингулярность. Что-то, у чего не было технического названия и которое Дум не учёл в своих расчётах. Рид сократил расстояние между ними. — Риди? — вырвалось у неё — хрипло, надломленно, чужим голосом, который был её собственным. Тем самым. Которым она давно не говорила. Его рука — та, что осталась, — поднялась к её голове, пальцы запутались в волосах. — Да. — У него перехватило горло. — Да, это я. Я здесь. — Слишком громко, — прошептала она, её пальцы вцепились в его куртку. — Звёзды кричат… — Тогда слушай меня вместо них. Он прижался лбом к её лбу. Машина Дума в соседнем секторе застонала, сгибаясь под собственной нестабильностью — источник энергии пропал, контур разорван, расчёты рассыпались. Дум взревел где-то за стенами. Последние пластины доспехов упали с тихим звоном — разбитое стекло, никак не металл. И под ними была просто Элла. Она прижалась к нему — не Астралия, не оружие — и из неё вырвался звук: рыдающий, облегчённый, давно сдерживаемый. Сингулярность в её ядре пульсировала раз — яростно — и схлопнулась. Гравитационный колодец погас сам собой. Машина умерла. Рид не выпустил её. Стрэндж уже плёл портал — быстро, без лишних слов — и голос Эллы, тихий и безошибочный, донёсся сквозь обрушивающийся потолок: — …Я хочу домой. Рид поднял Ньюта последним, уже когда портал светился прямо за его спиной. Сфера была тёплой — остаточное тепло от разряда. Лёгкой. Молчаливой. Янтарные экраны не горели. Он убрал её за пазуху и шагнул в портал.

***

Когда она открыла глаза, первым делом решила, что это сон. Потолок был не тот. Не каменный, не латверийский. Светлый, с мягкими матовыми светильниками вместо прожекторов, со знакомым чуть слышным гулом вентиляции, который она помнила ещё по ночам в лаборатории, когда они с Ридом забывали выключить оборудование. Башня Бакстера. Она боялась в это верить. Рука Рида сжимала её пальцы — крепко, как будто он не позволял себе разжать до тех пор, пока не убедится, что она не исчезнет снова. Он дремал в кресле рядом: ссутулившийся, небритый, с кругами под глазами и перевязанной рукой, которая лежала на краю койки с той неловкостью вещи, к которой ещё не привыкли. Её рука дёрнулась. Он проснулся мгновенно — как просыпаются люди, которые долго не позволяли себе спать глубоко. — Привет. — Голос сорван. — Привет. Ты здесь. Элла смотрела на него. Потом медленно подняла свободную руку и коснулась его лица — неуверенно, проверяя. — Не сон, — сказал он сразу. — Ты дома. Она выдохнула. Долго. Как выдыхают что-то, что держали в себе годами. — Я причинила тебе боль, — выдавила она. — Рука… Рид коротко фыркнул — влажный, надломленный звук, который должен был быть смехом. — Зато теперь Стрэндж должен мне три ритуальных услуги. — Он чуть наклонил голову к перевязанному запястью. — Кстати, ты теперь официально бьёшь сильнее Бена. Никому не говори. Элла подавилась — смехом или рыданием, она и сама не поняла. Её пальцы сжали его рубашку. — Идиот. — Да. Он наклонился и коснулся губами её лба. Она почувствовала, как что-то в ней перестало держаться. — Скучал по тебе, — пробормотал он. — Каждый чёртов день. Снаружи по коридору разносились приглушённые голоса. Джонни что-то с жаром пересказывал. Бен что-то проворчал в ответ. Рид не поднял головы. — Они хотят тебя видеть, — тихо сказал он. — Знаю. — Не обязательно сейчас. — Нет. — Она сжала его руку. — Я закончила прятаться. Рид изучал её секунду. Потом кивнул. — Тогда я рядом. Бен попросил её поговорить на третий день. Не в медблоке — он заглянул, когда она сидела на подоконнике в коридоре с чашкой чая, которую ещё не рискнула попробовать, и просто сел рядом. Без предисловий, без дипломатии. — Ты помнишь меня? — спросил он. — Конечно. — Нет, я имею в виду — помнишь меня до всего этого? Когда ты ещё была просто Элла, которая воровала кофе Рида и объясняла мне, почему мои силы нарушают законы Ньютона? Она чуть улыбнулась. — Ты никогда не понимал объяснений. — Зато всегда слушал. Бен посмотрел в окно. На улице был серый нью-йоркский день, такой обычный, что от него щипало в глазах. — Рид нас не щадил. Всё это время. — Не обвинение — просто факт. — Каждая миссия, каждый вылет — он гнал вперёд, потому что если остановиться, то нужно было думать. О Сью. О тебе. О том, что он ничего не смог сделать. Элла молчала. — Я злился на тебя, — сказал Бен. — Не на тебя, конечно. На то, что ты стала для него — на этот крюк, который не давал ему дышать. — Он помолчал. — Но сейчас смотрю на него, и он первый раз за три года выглядит как живой. — Бен… — Не надо. — Он поднял огромную руку. — Я не прошу тебя ни за что извиняться. Я просто говорю тебе: мы рады, что ты вернулась. Все. Даже Джонни, хотя он скорее умрёт, чем скажет это нормально. Элла смотрела на него — на это каменное лицо, в котором при желании можно было прочитать всё что угодно, нужно только смотреть достаточно внимательно. — Спасибо, — сказала она наконец. Бен пожал плечами. — Ещё раз дашь мне улететь в гравитационный пузырь — поговорим об этом снова. — Он встал. — Чай пей. Остывает. Он ушёл, не оглядываясь. Элла посмотрела на чашку. Взяла её. Сделала глоток. Просто чай. Тёплый и немного горький. Это было хорошо. Медблок начал меняться постепенно. Сначала — старый коврик у кровати, который Рид принёс с таким видом, будто это была строго научная необходимость. Потом — диагностическая панель, которую он перекалибровал так, чтобы показания пульсара отображались не тревожным красным, а нейтральным синим. Потом Стрэндж провёл два часа, прочерчивая в воздухе сдерживающие контуры — полосы энергии, почти невидимые, обнимающие нестабильное ядро как надёжная обмотка вокруг реактора. — Не двигайся, — сказал Стрэндж, когда последний контур лёг на место. — Это не лечение. Это стабилизация. Будет держать примерно двенадцать часов. — А потом? — Потом придёшь снова. — Он убрал руки. — Или Рид научится делать это сам, что займёт у него недели три и бессчётное количество попыток с переменным успехом. Рид, стоявший у стены с блокнотом, поднял голову. — Я уже почти разобрался с третьим слоем. — Второй всё ещё нестабилен. — Это временно. Стрэндж посмотрел на Рида. Потом на Эллу. Потом на Рида. — Боже мой, — произнёс он с интонацией человека, которому открылось что-то давно очевидное. — Вы оба одинаковые. Элла посмотрела на свои руки — бледные, без фиолетового свечения под кожей — и осторожно пошевелила пальцами. Постоянная грызущая боль в костях притупилась. Стала фоновым гулом вместо крика. — Святые угодники, — выдохнула она. — Я выгляжу… нормально. — Нормально с оговоркой, — поправил Стрэндж. — Счётчики Гейгера за тридцать метров срабатывают по-прежнему. Не гаси пульсар на улице без предупреждения. Из неё вырвался смех — удивлённый, настоящий. Это было не исцеление. Но это было начало. На кухне пахло домом. Чеснок шипел на сливочном масле, овощи доходили на малом огне — и обугленный хлеб Джонни, который, судя по всему, был единственным блюдом, которое ему покорялось с постоянством. Элла застыла в дверном проёме, держась за косяк. Рид и Стрэндж спорили у плиты. — …если просто учесть молекулярную структуру тканей пищевода, то оптимальная температура… — Рид, — произнёс Стрэндж с той кротостью, которая хуже открытой угрозы, — если ты ещё раз скажешь «трофическая эффективность», я превращу твой обед в брокколи. — Это научный термин. — Это скучно. Джонни прислонился к стойке, ухмыляясь, и запустил в Эллу хлебной крошкой. — Добро пожаловать назад. В замке Дума было столько драмы? — Больше, — сказала она. — Вот это жизнь. На столе стояла одна тарелка. Картофельное пюре, тушёная морковь, булочка — неподжаренная, что говорило об особых усилиях. Элла смотрела на неё, как на прибор, от которого не знаешь чего ожидать. — Откалибровали pH, снизили температуру, — сказал Рид, нервно переминаясь. — Стрэндж добавил защитный слой для слизистой. Можем остановиться в любой момент, если… — Знаю. Бен подтолкнул тарелку ближе. — Малыш, не думай. Просто ешь, пока я не съел. Она взяла вилку. Наколола морковь. Комната замерла. Тёплая. Мягкая. Немного пресная. Она проглотила. Никакой боли. Просто еда, тяжело и правильно лежащая в желудке. Джонни взвыл от восторга и едва не опрокинул стул. Бен хлопнул её по спине так, что зубы встряхнулись. Рид что-то бормотал о нормах усвоения питательных веществ с видом человека, который сдерживает ликование методами, доступными ему. Стрэндж молча налил себе чай и выглядел удовлетворённым. Элла откусила ещё. Потом ещё. Пюре было маслянистым. Булочка — чуть недопечённой в середине. Идеально. Когда Элла попросила кого-нибудь сходить с ней по магазинам, она имела в виду — кого-нибудь, кто не будет читать лекцию о молекулярном составе тканей. Джонни вызвался прежде, чем она договорила. — Подождите, — сказал Рид. — Я тоже могу… — Ты в прошлый раз объяснял продавцу консистенцию помады через квантовую механику, — отрезал Джонни. — Сиди. Рид открыл рот. — Сиди, — повторил Джонни. Рид сел. Джонни оказался неожиданно компетентным. Или, по крайней мере, у него был иной вид некомпетентности — он не знал ничего о текстурах и составах, зато точно знал, что ей нравится, потому что несколько раз поймал её замерший взгляд на правильных вещах. — Вот это, — сказал он, вытащив с вешалки простое бордовое платье. — Мне не идёт красный. — Это не красный, это бордо. И тебе идёт. Я видел, как ты смотрела. — Я смотрела потому что… — Примерь. — Он уже нёс платье к примерочной. — Если не понравится, я лично сожгу его. Я умею. Она засмеялась — тихо, немного удивлённо. В примерочной она простояла дольше, чем нужно. Не потому что платье не подошло. Потому что оно подошло, и это означало что-то — что она ещё помнит, как хотеть что-то для себя. Что это ей позволено. Когда вышла, Джонни смотрел на неё с выражением, которое он немедленно спрятал за ухмылкой. — Что я говорил. — Он отвернулся, якобы изучая витрину. — Кстати. Я рад, что ты вернулась. Рид не умел объяснять, почему он такой. Только с тобой становилось понятно. Элла молчала. — Это не обвинение, — добавил он. — Просто чтоб ты знала. — Знаю, — сказала она. Снаружи пела Пятая авеню, и впервые за очень долгое время этот звук не казался ей чужим. Папарацци объявились через неделю. Элла спешила по Пятой авеню — капюшон низко, руки в карманах — когда вспышки начались. — Астралия! Сюда! — Правда, что вы встречались с Думом? — Кто ваш дизайнер доспехов? Пульсар отозвался — резкий тепловой всплеск под грудиной. Тротуар качнулся. Она задела газетный киоск, таблоиды посыпались на землю. Её собственное лицо — наполовину в тени, с фиолетовыми глазами — смотрело с каждой обложки. **«НОВАЯ ЗАГАДОЧНАЯ ЖЕНЩИНА Ф4: ГЕРОЙ ИЛИ УГРОЗА?»** Рука Джонни обхватила её локоть с другой стороны — Рид был слева, и она не заметила, когда они оба появились. — Двигайся, — сказал Рид тихо, загораживая её плечом. — Не смотри на камеры. — Я не… — Знаю. Двигайся. Такси. Дверь захлопнулась. Крики остались снаружи. Элла прижала лоб к холодному стеклу. Герой или угроза. Она смотрела на своё отражение. Бледное, с чуть светящимися венами — почти незаметно, только если знать куда смотреть. — Привыкнешь, — сказал Джонни. — Мне привыкать к тому, что меня называют угрозой? — К тому, что тебя вообще замечают. — Он пожал плечами. — Разница важная. Рид ничего не сказал. Просто взял её руку. Первая пресс-конференция была назначена на пятницу. В пятницу утром Элла сидела перед зеркалом и выбирала серьги. Это заняло непропорционально много времени. Не потому что серьги имели значение. Потому что пока она выбирала серьги, ей не нужно было думать о том, что будет потом — о камерах, о вопросах, о словах «Астралия» и «Дум», произнесённых вслух на весь мир. Она услышала шаги. — Сейчас, Джонни, я не могу выбрать между… — Это не Джонни. Она обернулась. Рид стоял в дверях — в костюме, который сидел не совсем правильно: один рукав укорочен под перевязанное запястье. Он смотрел на неё с тем выражением, которое она знала только в его лаборатории — поздно ночью, когда он забывал делать вид, что не смотрит. — Ты прилично выглядишь, — сказала она, потому что молчать было невыносимо. — Стрэндж угрожал мне галстуком. — Он потянул за воротник. — Что-то про командное единство. — Мог выбрать бабочку. — Пробовал. Джонни поджёг. Он подошёл ближе. Его отражение появилось рядом с её в зеркале. — Волнуешься? — В ужасе. Его рука легла ей на плечо — тёплая, твёрдая. — Ты не скажешь ничего лишнего. Просто. Уверенно. Как будто он учёл все переменные и нашёл результат неизбежным. Она встретилась с ним взглядом в зеркале — и вдруг ей было шестнадцать, они сидели сгорбившись над телескопом в его гараже, и его голос нашёптывал ей созвездия: *смотри, Эл, вот это Кассиопея. Царица, которая считала себя прекраснее богов.* — Эй. Его большой палец прочертил линию по её ключице. — Они тебя полюбят. — Не все. — Тогда они идиоты. Это вырвало у неё смех — дрожащий, но настоящий. Рид улыбнулся — по-мальчишески, мимолётно — и взял левую серьгу у неё из руки. — Держи. Он потянулся через неё, чтобы закрепить её. Его дыхание коснулось её шеи — знакомое, тёплое. — Вот. — Тихо. — Теперь ты к звёздам подходишь. Элла коснулась серьги. Её пульс выровнялся. За дверью нарастал гул репортёров. Рид протянул руку — ту, что заканчивалась перевязанным запястьем, потому что он никогда не скрывал свои шрамы. — Готова? Она взяла её. — Да. Вместе они шагнули в свет. Его нашли на третий день. Не в медблоке — в лаборатории Рида, на рабочем столе рядом с осциллографом. Кто-то убрал его туда аккуратно, и этот кто-то сделал вид, что ничего не знает. Элла не спросила кто. Она просто сидела рядом — долго, без слов — и смотрела на тёмные экраны. Потом сказала тихо: — Ты знал, что это опасно. И всё равно поехал назад. Ньют не ответил. За спиной Элла услышала шаги — Рид, по звуку. Он не сел, не заговорил. Просто встал рядом и положил руку ей на плечо. — Я работаю над восстановлением эмоционального модуля. Корпус не повреждён. Ядро… — Он остановился. — Я не знаю, сколько времени займёт. Но я разберусь. Элла кивнула. Она смотрела на тёмные янтарные экраны и вспоминала, как он катился к ней снова и снова после каждого раза, когда гравитационное поле его отбрасывало. Как агрессивно вставал между ней и Думом, издавая крошечные предупреждающие сигналы. Как его последнее слово было её именем. — Он был храбрее меня, — сказала она. — Он был весь в тебя, — ответил Рид. Они помолчали. За окном лаборатории светилось ночное небо — то самое небо, которое она когда-то обещала себе увидеть с другой стороны. Там мерцали звёзды — холодные, далёкие, и всё равно свои. Жди, Ньют. Мы разберёмся.