Глава 6

Бен ждал его в коридоре.Рид успел снять пальто, прежде чем понял, что выхода нет. — Ты к Стрэнджу ходил. — Не вопрос. — Джонни сказал — лекция в университете. А ты был у мага. — Бен, — начал Рид. — Нет. — Слово упало, как кулак на стол. — Сначала ты меня выслушаешь. Каменное лицо было непроницаемым, но Рид знал его достаточно давно, чтобы читать то, что прячется за этим. Он видел там не ярость. Ярость была бы легче. Там была усталость. — Сью умерла восемнадцать месяцев назад, — произнёс Бен. Ровно. Как будто зачитывал по бумаге, потому что иначе не смог бы. — Джонни до сих пор не спит нормально. Я до сих пор захожу в её комнату и жду, что она там. Ты работаешь по двадцать часов в сутки и называешь это горем. А теперь ты пошёл к колдуну — ради неё. Рид не ответил. Бен не требовал ответа. — Я не говорю, что Элла не важна. Она важна. Она всегда была одной из нас. — Пауза, которая весила больше всего остального. — Но, Рид. Ты ищешь её, потому что так легче, чем горевать по Сью. Ты сам это знаешь. Фасад Рида дал трещину. Не сразу — медленно, по краям, как силовое поле под нагрузкой, которую оно не было рассчитано держать. Он отвернулся, его рука легла на дверной косяк. — Она живая, Бен. Я её видел. Она там — с ним — и она не пропала просто так, её забрали, и я… — Знаю. — Голос Бена потяжелел. — Я тоже её видел в парке. Я был в той чёртовой сфере, помнишь? — Он медленно разжал кулаки и снова сложил руки на груди — жест не угрожающий, просто единственный способ держать себя в руках. — Я не прошу тебя её бросить. Я прошу тебя не потерять себя по дороге к ней. Рид наконец повернулся. — Я не могу просто отпустить. — Знаю, — повторил Бен. И, помолчав: — Сью говорила то же самое. О тебе. Рид не нашёл, что ответить. Бен кивнул — медленно, будто поставил точку в разговоре, который оба вели не первый год, — и ушёл. В его шагах по коридору не было ни злобы, ни торжества. Только усталость человека, который слишком долго держит слишком много. Рид рухнул в кресло, когда шаги стихли. Слова Бена не уходили. Они ложились поверх всего остального — поверх схем, поверх расчётов, поверх лица Эллы в Центральном парке, — и не давали думать ни о чём другом. Ты ищешь её, потому что так легче, чем горевать по Сью. Была ли это правда? Рид умел разбирать уравнения любой сложности. Но это уравнение он не мог решить, потому что не знал, честен ли он сам с собой насчёт условий. Он думал об Элле — где-то там, в крепости Дума, её разум закрыт так, что он едва мог коснуться края. Он думал о её смехе в лаборатории. О том, как она воровала его кофе и смеялась над его выражением лица. О том, как она всегда находила изъян в его расчётах — не потому что хотела уязвить, а потому что ей было важно, чтобы он был прав. Той Эллы, может быть, уже нет. Или она есть — где-то под доспехами и новым именем — и ждёт, сама того не зная. Рид встал. Прошёл к доске. Взял мел. Самая тихая, самая упрямая часть его разума уже вела расчёты. Уже искала трещину.

***

Башня Бакстера гудела. Рид стоял за кулисами, глядя на прототип через стеклянную стену. Реактор выглядел именно так, как он задумывал — компактный, почти элегантный, с гладкими контурами охлаждающего контура, о которых он спорил с Эллой три вечера подряд. Тогда она настояла на асимметричной конфигурации, и, как всегда, оказалась права. Он провёл пальцем по краю планшета, где лежала финальная документация. Её имя должно было стоять в соавторах. Он вычеркнул его по требованию юристов Комиссии — «юридически она числится пропавшей без вести, любые упоминания создадут риски». Он подчинился. И теперь каждый раз, видя этот прототип, он чувствовал, как это решение въедается в него, как кислота. Он перевёл взгляд на толпу в атриуме. Журналисты, учёные, чиновники — они ждали от него слов, которые изменят мир. А он стоял и думал о том, что Элла должна была быть здесь, стоять рядом и поправлять его, когда он слишком увлекался терминами. Но её не было. И он шёл на сцену один. Он глубоко выдохнул, взял себя в руки и вышел к трибуне. Атриум был набит до предела: журналисты с фотоаппаратами, учёные в пиджаках, чиновники из Комиссии по атомной энергии, которым любопытство не позволило остаться в своих кабинетах. На сцене возвышался прототип — реактор нового поколения, небольшой, компактный, размером с тумбу, но по плотности излучаемой мощности сопоставимый с тем, что на авианосце занимал три палубы. Рид стоял за трибуной, и глаза его горели так, как они всегда горели, когда он говорил о чём-то, во что верил. Элла увидела его за три секунды до того, как он увидел её. Она стояла в середине толпы — маскировка Дума держалась безупречно, превращая её в обычного репортёра с блокнотом и непримечательным лицом. Но сердце.... Оно колотилось о рёбра с той слепой, мышечной паникой, которую не остановить интеллектом. Она знала эту сцену наизусть. Рид у доски, Рид у трибуны, Рид с маркером в руке — всё та же поза, всё тот же пыл. Что-то в этой неизменности было почти невыносимым. Задание. Она здесь ради задания. Разузнать всё о технологии. Схемы — или сам прототип, если повезёт. Она была готова к тому, чтобы украсть чертежи или скопировать данные. Но Рид, по своему обыкновению, упростил ей задачу: прототип стоял на сцене, открытый, работающий, и охранялся только несколькими техниками. Она сделала шаг вперёд — и услышала голос у плеча: — Ого. А тебя я не помню. Джонни Шторм улыбался ей той улыбкой, которую Элла помнила ещё с тех лет, когда он был просто мальчишкой, слишком красивым для собственного блага. Только сейчас в ней было что-то новое — тонкая, острая внимательность под беспечной поверхностью. Он мягко взял её за локоть и вывел из толпы так непринуждённо, что окружающие, кажется, ничего не заметили. — «Метрополис Газетт»? — повторил он, когда она назвалась, и улыбка сделалась на градус холоднее. — Не слышал о таких. — Небольшое издание, — сказала она ровно. — Бывает. — Он наклонился чуть ближе, голос опустился до заговорщического тона. — Слушай, ты очень умело держишься. Правда. Но я работаю с прессой три года, я знаю в лицо каждого репортёра, который бывает на наших мероприятиях. — Пауза. — И ещё кое-что. Его взгляд остановился на ней — секунду, две — с тем особым выражением, которое бывает у человека, поймавшего знакомый запах, но не понимающего ещё откуда. — Твоя энергетическая сигнатура. — Тихо, почти осторожно. — Рид говорил мне, как она ощущается. Много раз, когда думал, что я не слушаю. Я думал, он рехнулся, но сейчас я… Элла открыла рот — и не успела. Сначала — тишина. Не та тишина, что бывает между словами. Другая — стеклянная, предупреждающая, которую опытный человек учится распознавать за долю секунды до того, как она кончается. Потом стена лопнула. Не взрывом — хуже: она просто перестала существовать в точке диаметром три метра, сложившись внутрь с тем сухим, окончательным звуком, с которым ломается то, что ломаться не должно. Пыль и арматура полетели в зал — люди бросились к выходам, опрокидывая стулья, сшибая штативы с камерами, давя друг друга в дверях. Из пролома вышли — сначала они. Три обезьяны. Не обычные. Первый — горилла ростом с Бена, её кулаки при каждом шаге оставляли вмятины в бетонном полу, глаза светились мутным красным. Второй — орангутан, который на глазах тёк, менял форму, вытягиваясь и сжимаясь, словно состоял не из плоти, а из чего-то более гибкого и менее живого. Третий — бабуин, мелкий на фоне первых двух, но вокруг его ладоней вращались металлические обломки — куски арматуры, гайки, покорёженные секции трибуны, — как спутники вокруг планеты, послушные невидимой воле. Они разошлись по залу, блокируя выходы. И только потом — он. Иван Крагофф вышел из пролома не торопясь. Красно-зелёный костюм, смотревшийся нелепо на бумаге, в жизни имел ту же природу, что и парадный мундир на параде: он был не одеждой — он был заявлением. Профессор, академик, дважды лауреат Сталинской премии, человек, который добровольно вышел в открытый космос без защитного поля, чтобы доказать теорию о космическом излучении собственным телом. Он мог проходить сквозь стены. Он мог становиться нематериальным — полностью, абсолютно, так, что любой удар проходил насквозь, как через дым. Но сейчас он был вполне материален. И улыбался. — Доктор Ричардс. — Его русский акцент не стёрся за годы. Он произносил имя с той точностью, с которой произносят имена противников, которых давно изучили и давно ждали. — Вы позволите выразить восхищение? Ваш реактор — поистине изящная работа. Расщепление нулевого поля без распада элементарных частиц. Я читал ваши публикации. Три из них. Он остановился в центре зала, заложив руки за спину. — Жаль, что все три — засекречены американским правительством и недоступны советской науке. — Взгляд переместился на прототип. — Что, согласитесь, является примером вопиющей научной несправедливости, которую я намерен исправить сегодня. Горилла рявкнула — коротко, командно. Металлические обломки вокруг бабуина пришли в движение. Рид среагировал раньше, чем успел подумать. Его тело вытянулось через весь зал — рука обвила колонну, другая накрыла прототип, создавая живой барьер. Горилла — Михло, Рид помнил имена всех троих — взяла разгон и ударила. Удар, способный смять стальную балку, прошёл сквозь эластичную массу, как кулак сквозь резину: сила погасла, рассеялась, и горилла пролетела дальше, врезавшись в стену. Но Рид не стал ждать, пока она поднимется. Он мгновенно перераспределил массу своего тела, вытянув левую руку в длинный жгут, который обвил ноги гориллы и резко дёрнул вверх, опрокидывая её на спину. Михло взревела от ярости, но не могла высвободиться — эластичная петля держала крепче стали. Орангутан, тем временем, уже перетёк в его сторону, меняя форму быстрее, чем глаз успевал это зафиксировать. Его тело расплющилось, стало тоньше бумаги, и он скользнул под обломками трибуны, пытаясь добраться до прототипа сбоку. Рид, не разрывая контакта с гориллой, выбросил правую ногу в веерообразное полотно, перекрывая путь. Орангутан наткнулся на эту эластичную стену, на мгновение застрял, но тут же начал просачиваться сквозь молекулярные промежутки — его тело текло, как ртуть, медленно, но неотвратимо. Рид стиснул зубы: против такого противника его эластичность была почти бесполезна — он мог лишь замедлить, но не остановить. И тут бабуин — Пётр, третий из команды Крагоффа — поднял арматурины. Десятки кусков металла, болтов, гаек взлетели в воздух, выстроились в остриё и с оглушительным свистом понеслись к Риду. Он был вынужден отпустить гориллу, чтобы уйти в сторону — его тело изогнулось в неестественной дуге, пропуская стальной град над собой, но один обломок задел плечо, оставляя рваную рану. Он даже не почувствовал боли — только холодный расчёт: они теснили его, отрезали от прототипа. Крагофф шагнул вперёд, пока Рид отбивался от обезьян. Профессор вошёл в состояние нематериальности — воздух вокруг него задрожал, контуры тела стали стеклянными, почти невидимыми. Он двинулся к прототипу — медленно, уверенно, сквозь всё. Рид, увидев это, рванул наперерез, выбросив руки вперёд, чтобы схватить призрачную фигуру. Но его пальцы прошли сквозь плечо Крагоффа, как сквозь плотный туман. Он попытался снова — обхватить его целиком, создать вокруг него вакуумную капсулу из собственного тела, — но нематериальность игнорировала любую физическую преграду. Рид отчаянно искал решение: может быть, если окружить его электромагнитным полем? Но времени не было — Крагофф уже почти добрался до реактора. — Советская наука тоже умеет учиться на чужих ошибках, Ричардс, — усмехнулся профессор, и его рука, прозрачная, как стекло, потянулась к кожуху прибора. Рид понимал: он проигрывает. Всё, что он мог — это замедлить Крагоффа на секунды, но этого было недостаточно. В голове проносились уравнения, варианты, но все они упирались в одну непреодолимую стену: против нематериальности нет физического контрудара. Он уже почти смирился с потерей, когда вдруг гравитация в зале изменилась. Маскировка спала — просто растворилась, как туман, — и в зале стало на тон светлее. Пурпурный металл доспехов поглощал свет и отдавал его обратно иначе, чем должен был. Пульсарная эмблема на груди пульсировала — медленно, размеренно, как прибор, работающий в штатном режиме. Элла стояла между Крагоффом и прототипом. Крагофф остановился. Его рука, наполовину прошедшая сквозь кожух прибора, замерла. — Что ещё за… — Отзови их. Три слова. Тихо — без крика, без угрозы в голосе. Но гравитация в радиусе десяти метров от неё была уже не той, что секунду назад. Горилла, начавшая было подниматься, снова осела: сила, давившая на неё сверху, была не физической — она была математической, точной, как теорема. Обломки арматуры вокруг бабуина развернулись и повисли остриями к нему. Иван Крагофф вернулся в материальное состояние. Не потому что испугался — он не боялся. Потому что понял: нематериальность работает против физического воздействия. Против гравитационного поля, переписывающего уравнения пространства прямо вокруг тебя — нет. Нематериальность — это свойство тела. Гравитация не интересуется телом. Он смотрел на неё. Долго. Профессиональным взглядом человека, который привык смотреть на явления природы как на задачи. — Интернализированная сингулярность, — произнёс он наконец. Не испуганно — восхищённо. Восхищение учёного, который нашёл то, что искал дольше, чем сам помнит. — Невероятно. Стабилизированная. Доспехи латверийского производства, судя по сплаву. — Взгляд переметнулся к Риду, потом обратно. — Значит, Дум уже добрался до неё раньше нас. — Нас? — переспросила Элла. — Советская академия наук фиксировала выброс вашей сигнатуры семь лет назад, — сказал Крагофф, и в его голосе не было ничего, кроме абсолютной академической честности. — Мы искали вас. Вы — уникальный объект. Вы понимаете, какой вклад в науку… — Убийрайся. — …могло бы дать изучение… — Убирайся. Гравитация резко выросла в четырёх точках зала — там, где стояли обезьяны. Михло рухнул на колени — не от удара, просто весить вдруг начал вчетверо больше, чем секунду назад. Орангутан расплылся в лужу и не смог принять форму назад: масса тела, помноженная на вчетверо возросшую константу, не позволяла молекулам двигаться быстро. Арматура вокруг бабуина вдруг стала весить как якорные цепи. Крагофф смотрел на это две секунды. Потом посмотрел на Рида — с выражением человека, который решил отложить один эксперимент ради другого. — Следующий раз, Ричардс. — Коротко, по-деловому. — И вам, Астралия — если вы когда-нибудь решите поработать на правильную сторону истории… Вспышка красного света. Пустота. Гравитация вернулась к норме, и три обезьяны одновременно телепортировались вслед за хозяином, оставив только вмятины в полу, смятую трибуну и тишину, которая после всего этого звенела. Рид стоял, тяжело дыша, прижимая руку к раненому плечу. Кровь сочилась сквозь пальцы, но он почти не замечал этого. Все его внимание было приковано к фигуре в пурпурных доспехах, которая стояла к нему спиной, глядя на прототип. Он видел её профиль, знакомые линии плеч, тот самый наклон головы, который она всегда делала, когда сосредотачивалась. Сердце колотилось где-то в горле. Элла стояла спиной к нему. Она смотрела на прототип — небольшой, матовый, тёплый ещё от работы реактора. Она знала его форм-фактор наизусть: они с Ридом спорили об этой конфигурации охлаждающего контура три вечера подряд, пока не нашли компромисс. Его фамилия была в документации. Её — нет. Оба молчали. Её сигнатура. Та самая — вплетённая в ткань пространства вокруг неё, как инициалы в угол схемы. Он знал её наизусть. Он гнал расчёты этой частоты столько ночей, что она стала частью его собственной памяти. — Элла. — Эй, ботан. Два слова. Но в них было всё: двое детей у телескопа, спор о кольцах Сатурна, крыша в сентябре, когда звёзды были такими близкими, что, казалось, достаточно вытянуть руку. Обещание, которое дают только в детстве — потому что только в детстве ещё верят, что обещания нерушимы. Рид выдохнул. — Ты помнишь. — Как я могу забыть? Ты пообещал мне вселенную. — В её голосе появилась трещина. — И Энцелад. — И Энцелад, — повторил он. Шаг. Ещё шаг. — Элла. Уходи с ним. Пожалуйста. Я найду способ — мы найдём способ снять зависимость, отделить сингулярность без… — Рид. — …без потери стабильности. У Стрэнджа есть ритуалы, которые… — Рид. Он остановился. Она смотрела на него — и в этом взгляде было столько всего, что он не умел расшифровать: что-то тёплое и что-то непреодолимое, что-то, что хотело остаться, и что-то, что давно приняло решение уйти. — Я не та, которую ты ищешь. — Тихо. Без жестокости — просто честно. — Та Элла, которую ты помнишь, любила тебя так, что злилась на тебя за твою лёгкость. За то, что тебе всё давалось просто, а ей — нет. Это было настоящее. И это прошло. — Не прошло. — Рид. — Её пальцы сжались на корпусе прототипа. — Ты сдержи одно обещание. Одно из всех. — Какое? — Не ищи меня. — Это причинит тебе боль, которую ты не переживёшь. — Или тебе. Она не ответила на это. Подняла прототип — он поднялся сам, слушаясь гравитационного поля, — и шагнула назад. — Прощай, Рид. — Мы ещё увидим Сатурн, — сказал он. Тихо. Упрямо. — Я обещал. Что-то в её лице на секунду сломалось — и тут же собралось обратно. Она взмыла в воздух. Корпус прототипа светился в её руках, как звезда за секунду до того, как погаснуть. Она исчезла. Остался только след в пространстве — лёгкое, еле заметное искривление, которое рассеивалось, пока он на него смотрел.

***

Латверия встретила её холодом и высотой. Замок Дума стоял над долиной так, как стоят вещи, которые не принято обсуждать: очевидно, окончательно, без лишних слов. Элла материализовалась в тронном зале с прототипом в руках, и несколько секунд просто стояла — прежде чем вернуть дыхание в нормальный ритм. Дум поднял взгляд от развёрнутых на столе схем. Не торопясь, он подошёл и взял прототип. Повернул его в руках — методично, как хирург, осматривающий инструмент после операции. Кивнул. — Хорошая работа. — Там был Крагофф, — сказала Элла. — Знаю. Я предполагал, что он придёт. — Дум поставил прототип на стол. — Он давно следит за энергетическими разработками Ричардса. Мне было интересно, как ты справишься с неожиданной переменной. Она ждала. — Ты справилась. — Это прозвучало не как похвала — как результат эксперимента, внесённый в протокол. — Контроль над полем был точным. Нематериальность — слабость, которую ты интуитивно нашла. Это важнее, чем кажется. Он снова взял прототип. Поднёс к свету — к старомодному, масляному, который Элла так и не привыкла видеть в его замке рядом с самым передовым оборудованием на планете. — Ты виделась с Ричардсом. Не вопрос. — Да. — И? Элла молчала три удара сердца. Четыре. — Я взяла прототип, — сказала она наконец. — И ушла. Дум повернулся к ней. Долгим взглядом изучал её лицо — с той же методичностью, с какой только что изучал прибор: ища изъян, слабое место, место, где что-то не сошлось. — Твоя привязанность к нему, — произнёс он наконец, — является единственным фактором, который я не могу просчитать заранее. — Пальцы в лате чуть сжались на кожухе прибора. — Это меня беспокоит. — Я здесь, — сказала Элла. — Ты здесь. — Он кивнул медленно. — Пока. Это слово осталось висеть в холодном воздухе тронного зала — не угрозой, не предупреждением. Просто констатацией. Дум всегда предпочитал простые факты риторике. Элла взглянула на прототип в его руках. На своём — их, когда-то, — прототипе не было её имени. Здесь тоже не будет. Она развернулась и вышла.