Суббота.

На утро субботы Соня Каспбрак вернулась домой. Она не решилась сразу войти в комнату сына. Вместо этого она прошла в гостиную, тяжело опустилась в кресло и включила телевизор, приглушив звук. Ей не было страшно — ей было неловко. Но это чувство быстро сменилось привычным раздражением. Она уже репетировала в голове сцену: как она отчитает Эдди за грязный пол или немытую кружку, как заставит его извиняться, а потом «милостиво» накормит его супом. В соседней комнате Ричи чувствовал каждое её движение. Тепло его тела передалось Эдди, и тот спал глубоким, безмятежным сном — впервые за долгое время без кошмаров о прокажённых. За одну эту ночь Эдди получил от «грязного мальчишки» Тозиера больше искренней любви и защиты, чем от матери за всю жизнь. Но Ричи не спал. Он слышал, как заскрипели половицы под тяжелым весом Сони, слышал мерцание телевизора. Соня Каспбрак чувствовала себя победительницей. Слухи о смерти Генри Бауэрса и его дружков грели ей душу. Теперь Эдди снова был только её: слабым, напуганным, сломленным. Именно таким она хотела видеть его всегда — своим маленьким, вечно больным мальчиком, который никогда не выпорхнет из гнезда. Она так увлеклась своими мечтами о вечном контроле, что не услышала тихих, кошачьих шагов. Лишь когда в комнате внезапно похолодало, а за спиной возникло чужое присутствие, она вздрогнула. — Эддичка? — позвала она, не оборачиваясь. Её голос сочился приторной, удушающей любовью. — Это ты, милый? Тебе снова приснился кошмар? — Эдди спит, Соня. И он будет спать долго. Соня резко обернулась. Сердце болезненным комом подкатило к горлу. Перед ней стоял Ричи, но это не был тот шут и балабол, которого она презирала. На нём был черный костюм, маска была сдвинута, обнажая лицо с пустыми, выжженными яростью глазами. В руке он сжимал самый большой нож из её собственного кухонного набора. — Тозиер?! — взвизгнула она, пытаясь подняться. — Как ты вошёл? Вон из моего дома! Сейчас же! — Ты построила для него тюрьму, Соня, — тихо, почти ласково сказал Ричи, делая шаг вперёд. — Ты называла это любовью, но ты просто медленно высасывала из него жизнь. Ты сделала его инвалидом в его собственной голове. Ты — самая страшная инфекция в этом городе. — Я его мать! Я знаю, что для него лучше! — закричала Каспбрак, лихорадочно потянувшись к телефонной трубке. Её не волновало, что она может разбудить больного сына — она хотела уничтожить угрозу своему контролю. Ричи одним молниеносным движением перерезал телефонный провод. — Ты *была* его матерью. Теперь ты — препятствие. Ты заставила его верить, что он болен, но знаешь что? Завтра он проснётся абсолютно здоровым. Потому что тебя больше не будет в его мыслях. Соня увидела блеск стали и попыталась закричать, но Ричи набросился на неё с яростью сорвавшегося с цепи зверя. Это не было «чистое» убийство, как с мистером Кином. Это была кровавая месть. Он наносил удары за каждый запрет, за каждую таблетку-пустышку, за каждое слово «грязный мальчишка», за все те годы, что она калечила душу Эдди. Она боролась, хрипела и царапалась, но Тозиер был неумолим. С каждым ударом он шептал, словно читал заклинание: «Это за Эдди. За его страх. За его слезы. За его сломанную жизнь». Когда всё закончилось, в гостиной воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь шорохом помех из телевизора. Ричи стоял посреди комнаты, тяжело дыша. Его руки и одежда были залиты кровью той, кто дала Эдди жизнь, но так и не дала ему свободы. Главный монстр Дерри был повержен. Ричи вернулся в спальню. Эдди по-прежнему спал, его лицо в свете луны казалось фарфоровым. Тозиер присел на край кровати, стараясь не запачкать белоснежные простыни. Он осторожно убрал прядь волос со лба друга, случайно оставив на его коже яркую кровавую полосу — словно клеймо новой жизни. — Всё кончено, Эдс, — прошептал Ричи, не сводя глаз со спящего. — Больше никакой мамы. Никаких таблеток. Больше никто не заставит тебя задыхаться. Я буду твоим воздухом. Я буду твоим единственным лекарством. Он наклонился и запечатлел на щеке Эдди мягкий, почти благоговейный поцелуй. Теперь они были свободны. Завтра они исчезнут. Завтра начнется их новая жизнь в лесной глуши, где шёпот листвы заглушит крики прошлого. Ричи поднялся, поправил маску и бесшумно вышел через окно, растворившись в холодном субботнем дожде. Кровь на его руках быстро смывалась водой, но он знал, что этот запах останется с ним навсегда. Как и Эдди. Ему надо было смыть все улики с себя, чтобы потом вернуться к Эдди невинным. Он быстро добежал до леса, который находился недалеко от их домов, бросил там все вещи и подошёл к луже. Ему нужно было оставить на руках минимальное количество крови или убрать её вообще. Оказалось, это не так просто: дождь, хоть и был сильным, не сделал лужи глубокими. Кое-как он вымыл руки и быстрым шагом вернулся к Эдди домой. Через час он убрал всё: кровь с пола, ножи, разбитые вещи вокруг, но не знал, куда деть труп. В его голове сложился план: оставить всё как есть, забрать Эдди и быстро уехать. Ричи так и сделал. Он вошёл в комнату друга и сел в кресло у стола. Тозиер понял, что быть в сырой и грязной одежде глупо, поэтому надел вещи, которые лежали у Каспбрака на стуле: футболку и штаны. Они немного давили, ведь Эдди был меньше ростом, но обращать на это внимание в данной ситуации было неуместно. Его очки блестели, будто новые, а лицо выглядело умиротворённым. Спустя пять минут после начала заседания Эдди зашевелился. Его ресницы дрогнули, и он издал тихий стон. — С добрым утром, Эдс, — прошептал Тозиер. Его голос был мягким, как бархат. Каспбрак открыл глаза. Сначала в них было лишь сонное замешательство, но когда он увидел Ричи, улыбнулся. Это была привычная реакция, рефлекс, но вспомнив события вчерашнего дня — о том, что сегодня должна была приехать его мать, а в квартире было абсолютно тихо — он тихо спросил: — Ричи... Который час? Почему так тихо? Где мама? Тозиер встал и подошёл к кровати. Он сел на край так близко, что их колени соприкоснулись. — Тише, Эдс, всё хорошо. Теперь всё будет хорошо. Твоя мама... она больше не будет кричать. Она больше не будет давать таблетки, которые делают тебя слабым. Она ушла. В груди Эдди кольнуло ледяное предчувствие. — Что значит «ушла»? Рич, ты... ты выглядишь странно. Ричи взял руку Эдди в свою. Кожа Эдди была бледной и холодной. Ричи начал медленно поглаживать его большой палец, смотря прямо в глаза. — Я освободил тебя, Эдди. Я убрал всё, что мешало тебе дышать: банду Генри, Грету, её отца... а утром — её. Теперь между нами никого нет, весь мир — это ты и я. Каспбрак застыл. Сердце забилось о рёбра. Он попытался выдернуть руку, но хватка Тозиера была сильнее — не грубой, но неоспоримой. — Ты... ты что сделал, Ричи? — голос Эдди сорвался на шёпот. — Мама? МАМА! Он попытался вскочить, но Ричи обхватил его за плечи и прижал к себе. Это было объятие, от которого невозможно было спастись. — Не ходи туда, Эдс. Тебе не нужно этого видеть. Посмотри на меня. Просто смотри на меня. — Пусти! Ты сумасшедший! Ты убил её?! — Каспбрак начал задыхаться; в лёгких послышался знакомый свист. — Мой ингалятор... мне нужен... мой... — У тебя нет астмы, Эдди, — Тозиер прижал его голову к своей груди, заставляя слушать ровный, размеренный стук сердца. — Это была их ложь. Дыши моим воздухом, слышишь? Просто повторяй за мной... Вдох... Выдох. Эдди зарыдал; его тело сотрясали конвульсии ужаса. Он почувствовал запах крови, который не смогла перебить никакая хлорка — он исходил от кожи Ричи. — Почему?... Зачем?... — голос Эдди стал обессиленным; он начал говорить с всхлипами. — Потому что я люблю тебя, — просто ответил Ричи. — Никто никогда не любил тебя так, как я. Все хотели от тебя чего-то: твоя мать хотела твоего послушания, Генри — твоей боли, Кин — твоих денег... а я просто хочу, чтобы ты был. И чтобы ты был моим. Тозиер отстранился и взял лицо Каспбрака в ладони. Он нежно вытер слёзы с его щёк своими "окровавленными" пальцами. — Мы уезжаем, Эдс. У меня есть место далеко в лесу, за Пустошью; там есть домик. Я уже всё приготовил; там нас никто не найдёт. Мы будем жить там до тех пор, пока не сгорит этот чёртов мир. — Я не поеду с тобой... — прошептал Эдди, хотя его воля таяла под этим безумным, обожающим взглядом. — У тебя нет выбора, радость моя. У тебя никого не осталось, кроме меня. Ты — это я, а я — это ты. Ричи поднял Эдди на руки, будто тот ничего не весил. Эдди был слишком слаб и слишком сломлен психически, чтобы сопротивляться. Эдди уткнулся лицом в плечо Ричи, продолжая тихо плакать. Тозиер бережно вынес его из комнаты, стараясь шагать как можно тише. Они миновали закрытую дверь в гостиную — Ричи на мгновение задержал дыхание, чувствуя, как за этой дверью замерла сама смерть, но он не позволил Эдди обернуться. Они покинули этот дом, который в один миг перестал быть для них обоих чем-то важным. Ричи умел водить — жизнь на улице и вечные авантюры научили его многому. Он осторожно уложил Эдди на заднее сиденье массивного автомобиля Сони Каспбрак. Машина, пахнущая лавандовым освежителем и стерильностью, теперь казалась Ричи трофеем. Он сам сел за руль, вцепившись в него дрожащими пальцами. Мотор тихо взревел, и они плавно отъехали от обочины. Ричи вел машину уверенно, направляясь прочь из города, туда, где за густыми деревьями скрывался тот самый старый дом, в котором он прятался всю последнюю неделю. В зеркале заднего вида отражались огни засыпающего Дерри, но Ричи не смотрел назад. Он смотрел только вперёд, в темноту леса, где их ждала новая, пугающая, но наконец-то свободная жизнь.