Вернутся к фанфику

Часть 1

10 апреля 2026, 23:06
Светило солнце. Обыкновенное, ничем не примечательное солнце, которое грело заднее стекло автомобиля и заставляло Джиёна щуриться даже сквозь тонировку. Он сидел сзади справа, рядом сестра, впереди отец за рулём, мать на пассажирском. Она что-то напевала, отец хмыкал в ответ, сестра тыкала его в плечо наушником: «мой любимый артист выпустил новый альбом! Слушай!» Джиён улыбнулся. Ему было двадцать два, и он считал себя почти взрослым. Почти. — Давай, прибавь громкость, — сказал он, и сестра закрутила колёсико. Трек ворвался в уши. Родители что-то говорили про ужин у тёти, про то, что надо купить по дороге. Обыденность, такая скучная, живая обыденность. Кажется... Это случилось между долей и следующей долей бита. Мир — раз, два, три — сложился пополам, как мокрый лист картона. Грузовик вылетел со встречной полосы не резко, а как-то устало, будто ему надоело держаться своей колеи. У отца была секунда, чтобы дёрнуть руль влево. Секунда, в которую Джиён успел увидеть глаза сестры — расширенные, чёрные, такие, в которых уже не было ни одной мысли, только чистый страх. Звук удара не похож на то, что показывают в кино. Там всегда бабах, скрежет металла, крики. На деле — сначала тишина. Вакуумная, неправильная. А потом всё тело ломается, как сухая ветка, которую переступил ногой кто-то большой и тяжёлый. Джиён почувствовал, как его голова ударилась о потолок, потом о стекло, потом о плечо сестры. Внутри что-то хрустнуло — не кость, что-то глубже, но кости кажется тоже. Отец молчал. Мать издала звук — не крик, не стон, а скорее вздох, который перешёл в бульканье. Мир стал красным. Потом чёрным, а потом... никаким. Джиен не терял сознание сразу. Это было хуже. Это было между. Джиён чувствовал запах бензина и железа, раздавленного своим же весом. Чувствовал, как стеклянная крошка въедается в щёки. Пытался пошевелить пальцами — один, другой, третий… Не получалось. Будто кто-то перерезал их и они просто безвольно лежат. Рядом, в миллиметре от его глаза, лежала заколка сестры. Та самая, с блёстками, которую она вцепила в волосы утром, сказав: «Я сегодня прям красотка». Джиён тогда закатил глаза. Сейчас он смотрел на эту заколку и молился — кому? зачем? — чтобы она пошевелилась? Чтобы хоть кто-нибудь пошевелился... Но сестра не дышала. Он знал это по тишине. По той пустоте, что заполнила место, где только что билось живое, смешливое, иногда бесячее, сердце его старшей сестры. Папа... Мама... Но ответом была только тишина. Грузовик, кажется, загорелся. Свет стал оранжевым. Джиён попытался закричать — из горла вырвался сиплый, мокрый хрип. Что-то тёкло по подбородку. Кровь или слюна. Он не знал точно. Он ничего не знал, кроме одной вещи, в которую не хотелось верить больше всего. Все.. умерли? А он — нет... Неужели и ему тогда суждено умереть? Почему-то это было самым страшным. Дальше было как в тумане. Кто-то вытащил его из под металла. Кто-то кричал: «Парень, парень, не спи!». Кто-то нажимал ему на грудь, и это было так больно, что он проваливался в черноту, возвращался, снова видел заколку, снова слышал бульканье матери — или это уже у него в лёгких булькало? Или просто воспоминания перед смертью незаметно пролетели... В следующий раз он очнулся через две недели, или через три... Джиену почему-то все говорили разное время. Да и само понятие как "время" потеряло смысл. Первое, что он увидел, — белый потолок с трещиной, похожей на ветку или позвоночник. Второе — капельницу, входящую в руку, которая ему не принадлежала. Чужая рука, чужая кожа, чужое тело. Он не чувствовал всего, все конечности казались чужими. Джиён попробовал повернуть голову — шея заныла тупой, пульсирующей болью. Он хотел было выдернуть все иголки из себя, но руки совсем не слушались, даже пошевелить пальцем выходило с большим трудом. — Он пришёл в себя, — сказал голос откуда-то сбоку. — Зрачки реагируют. Давление… чёрт, низкое. Зовите реаниматолога. Джиён хотел спросить: «Где мои родители? Где сестра? Что с моей семьёй? Где они?» Но язык не слушался. Вместо этого из горла вырвался звук — тонкий, жалобный, какой издают раненые животные. Медсестра взяла его за руку — но Джиен даже не мог почувствовать тепло чужих рук. Девушка сказала мягко, с профессиональной жалостью: — Всё хорошо. Вы в больнице. Вас спасли. Хоть она и не говорила на счёт остальных, Джиен и так все хорошо понимал. Он знал... Потому что в тот момент, когда тьма отступила, он увидел краем глаза в углу палаты четыре силуэта. Мама, Папа, Сестра. Они стояли молча, не моргая, смотря на него с пустых, разбитых лиц. Джиён закричал, но крик вышел беззвучным. Кажется Джиен ещё несколько раз падал в обморок. Он очнулся не один раз. Он очнулся много раз, но каждый раз думал, что это первый. Джиён лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок...белый...с трещинками. Мысль, что если он опустит взгляд хотя бы на сантиметр ниже и встретится со знакомыми силуэтами страшила сейчас больше всего. Он смотрел на эту трещину очень долго — может, час, может, день, — пока не уловил...движение. Да. Это было движение. Эта трещина зашевелилась. Джиен уставился на нее с широко раскрытыми глазами...она шевелится... Она росла, как корень, выпускала маленькие чёрные отростки, и те ползли по потолку к углу комнаты. В углу стояла мама. Джиён смотрел как-будто сквозь нее, туда, куда уползла трещинка. Он не был уверен, что жив. Мама стояла босиком на холодном кафеле, в том самом платье, которое надела в день аварии — синее, с мелкими цветочками. Только теперь платье было мокрым. С волос капала вода, но на полу не оставалось следов. — Мам, — прошептал Джиён. Голос сел, горло саднило, будто внутрь насыпали песка. — Мам, мне страшно... Она не ответила. Только наклонила голову набок, как делала при жизни, когда не понимала, что он говорит. Но сейчас в её взгляде не было недоумения. Там было что-то другое. Что-то, от чего Джиёну захотелось зажмуриться и не открывать глаза уже никогда. Он зажмурился. Открыл. Мама всё ещё была там. — Уходи, — сказал он. — Пожалуйста. Уходи. Она не ушла. Только сделала шаг вперёд. Один шаг. Босиком. Бесшумно. Джиёна затрясло, он покрылся мелкой дрожью, но не сводил взгляд с мамы. Он попробовал отодвинуться к стенке кровати — и замер от дикой, режущей боли в рёбрах. Что-то хрустнуло внутри, и он понял, что кричит. Но звука не было. Или был, но он его не слышал из-за собственного пульса, который вдруг забился в ушах, как барабан. Дверь палаты открылась. Вошла медсестра — молодая, с короткими светлыми волосами и ярко накрашенными губами. Она что-то сказала, но Джиён не разобрал слов, потому что в тот же момент мама исчезла. Просто растворилась в воздухе, как дым. На её месте осталась только влажная тень на стене. — Вы меня слышите? — спросила медсестра, наклоняясь над ним. — Как вы себя чувствуете? Джиён хотел сказать: «Я видел маму. Она ведь умерла. Почему она здесь?» Но из горла вырвался только хрип. — Молчите, молчите, — медсестра взяла его за руку. Рука была тёплой, живой. — У вас был тяжёлый перелом рёбер и сотрясение. Вы почти три недели прибыли в коме. Вас перевели из реанимации два дня назад. Три недели. Два дня. Джиён не понимал, что это значит. Время расклеилось, рассыпалось на кусочки, как старая мозаика. Он помнил грузовик. Помнил, как сестра кричала — или не кричала? — помнил запах бензина и заколку с блёстками. А всё, что после, было белым шумом. Он лишь отдаленно, как сон, помнил такие же короткие пробуждения, но не был уверен в их реальности. — Моя семья, — наконец выдавил он. — Они...? Медсестра отвела глаза. Всего на секунду. Этой секунды хватило, чтобы Джиён потерял все последние крупицы надежды. — Они в другой палате? — спросил он, хотя знал ответ. — Они живы? — Джиен понимал, что обманывает сам себя, но сейчас это было так необходимо... — Вам нужно отдыхать, — сказала медсестра. Поправляя подушку — Я позову врача. — Джиену стало так досадно и в момент когда он поднял на девушку глаза, сердце странно стукнуло. Он увидел, как её лицо... поехало. Сначала он подумал, что это синий свет от монитора так играется, выхватывая то одну половину лица, то другую. Но нет. Её левая сторона лица осталась прежней: аккуратная бровь, ровный лоб, блестящий глаз с длинной ресницей. А правая — та, что была ближе — поползла вверх и в сторону. Медленно. Мерзко. Будто кто-то потянул за невидимую нить, вшитую под кожу. Её губа дрогнула. Красная линия перекосилась, растягиваясь в улыбку, которая не помещалась на человеческом лице. Уголок рта пополз к виску, оголяя зубы — мелкие, желтоватые, с тёмной каймой у дёсен. Щека собралась в глубокие складки, похожие на шрамы. А глаз... правый глаз остался на месте, но теперь он смотрел не на Джиена. Он смотрел куда-то вбок, закатившись под веко так, что видна была только красная мокрая плоть. Второй глаз — левый, нормальный — продолжал смотреть с прежней профессиональной заботой. — Что-то не так? — спросила она. Голос не изменился — всё так же мягко, с беспокойством. Но рот, перекошенный страшной улыбкой, не закрывался. Он висел на пол-лица открытой раной, из которой пахло той самой сладостью — только теперь Джиен понял, чем именно. Гнилой вишней. Запёкшимся компотом, который забыли в банке на год. Он хотел закричать, но горло сковало. Пальцы вцепились в простыню. Чужое лицо было в пару сантиметров от лица самого Джиена. Всё, что он мог — смотреть в это перекошенное лицо, на котором улыбка жила своей жизнью, пульсируя в такт писку монитора. А она вдруг наклонилась ближе. Её нормальная половина лица выглядела встревоженной, даже испуганной. А перекошенная — улыбалась всё шире. Помада треснула на губе, и из трещины выступила капля — то ли крови, то ли блеска. — Вы просто устали, вам надо отдохнуть, — сказала она. — Поспите. Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Капельница качнулась, и тень от неё метнулась по стене, будто кто-то очень быстрый только что оттуда спрыгнул. Джиён остался один. Он лежал, глядя впотолок, и слушал, как кровь стучит в висках — глухо, тяжело. Пальцы всё ещё сжимали простыню. — Не оглядывайся, — прошептал он сам себе. Губы пересохли, язык прилип к нёбу. — Их нет. Их больше нет. Никого нет. Тень в углу снова дрогнула. Сначала он подумал — лампочка моргнула. Но лампочка горела ровно, тусклым синеватым светом. А тень зашевелилась. Она росла. Не расплывалась, не ползла — росла. Из серого пятна на стене проступали очертания. Мама. Она опять стояла в углу, не двигалась. Просто стояла, опустив руки по швам, как манекен. Её лицо было целым — это пугало сильнее всего. Потому что если бы у неё не хватало половины, как тогда, он мог бы сказать себе: это не она. Это больной мозг рисует картинку. Но лицо было идеальным. Ровным. Спокойным. Слишком спокойным для женщины, которую доставали из смятой машины. — Сынок, — сказала она. Голос был её. До последней ноты. Но он шёл не изо рта. Он шёл отовсюду — из стен, из пола, из капельницы, из подушки. Воздух в палате задрожал, и этот голос проник в него не через уши, а прямо сквозь кожу, в кости, в позвонки. — Почему ты не слушаешься? Он хотел ответить, что слушается. Что он хороший сын. Что он не виноват. Но рот не открывался. Челюсть свело судорогой, и из горла вырвался только хрип. Справа от мамы проявился папа. Тот чуть покачивался Он был в той серой водолазке, разорваной от плеча до пояса, и из разрыва торчали... не рёбра... оттуда высовывались тонкие, синеватые пальцы, которые шевелились, будто пытались выбраться наружу. Папа не сказал ни слова. Он просто смотрел. И улыбался. Его улыбка была нормальной — не страшной, не перекошенной, а той самой, теплой, с которой он всегда смотрел на Джиена. А потом появилась сестра. Она вышла не из угла. Она выросла прямо из стены, будто всё это время была внутри бетона, и штукатурка просто истончилась настолько, что её силуэт проступил наружу. Теперь сердце колотилось так, что рвало грудину. Сестра подошла ближе. На шаг. На два. Её левая нога волочилась. — Привет, братик, — сказала она. И улыбнулась. У неё не было лица. — от виска до подбородка. Вместо щеки и глаза Джиён видел зубы. Несколько рядов, как у акулы, расположенных не там, где нужно. Они росли из пустоты, из чёрной дыры, которая когда-то была её лицом. Зубы были мелкие, острые, кое-где с блестящими пломбами — Языка не было. Вместо него из глубины этой дыры свисала красная нитка — может, сосуд, может, просто гнилая ткань. — Почему ты не с нами? — спросила она. Голос шёл из зубов. Голос шипящий, далёкий, как радио на частоте, которой не существует. — Мы ждём тебя. Мы все ждём. Мама кивнула. Папа перестал покачиваться и медленно поднял руку. Из разрыва в водолазке высунулись те самые синие пальцы — все десять, тонких, длинных, неестественно гибких — и поманили его. Один жест. Иди к нам. — Место рядом со мной, — сказала сестра, и её улыбка из зубов стала шире, хотя шире уже некуда. Из чёрной дыры вместо лица потянуло запахом — не трупным. Запахло той самой вишнёвой помадой, которую оставила медсестра. И ещё — жжёной проводкой. И мокрым асфальтом после дождя...запах аварии. Джиён зажмурился. так сильно, что перед глазами лопнули красные искры. Сдавил челюсть. Сжал простыню. Считал до трёх. До десяти. До тридцати. Тишина. Он открыл глаза. В углу никого не было. Стена была серой, чистой, без единого пятна. Лампочка моргнула один раз. Джиен просто лёг на бок, свернулся калачиком, как делал ребёнком, когда боялся темноты, и уставился на дверь. За дверью кто-то ходил — медсёстры, врачи, живые люди. Но между ним и дверью теперь было не три метра линолеума. Между ними было что-то другое. Сердце колотилось как бешеное. Глаза болели, тело болело. Было желание просто убежать без оглядки. Он не спал в ту ночь. Смотрел в потолок, пока серый рассвет не пополз по стенам, как плесень. Веки тяжелели, но он не давал им закрыться — держал распахнутыми, пока по глазам не пошли слёзы. А потом слёзы кончились, и глаза просто болели. Горели. Сухо трещали, когда он моргал. В следующую ночь было хуже. Потому что организм устал бороться. Тело требовало сна — требовало жестоко. Мышцы ныли. Кости ломило. В голове завелся мерзкий, высокий звон, будто там поселился комар и никак не мог найти выход. Джиён сидел на кровати, привалившись спиной к холодной стене, и смотрел на дверь. Если смотреть на дверь — не заснёшь. Надо просто смотреть на дверь. Он закрыл глаза на секунду. Всего на секунду. И сразу оказался в машине. Запах — первое, что возвращалось. Горячий металл, бензин, что-то сладкое — охлаждайка из радиатора, смешанная с кровью. Потом звук. Грузовик летел — Джиён видел его через стекло, огромную чёрную стену на колёсах, которая росла, росла, росла, заслоняя солнце. Отец крикнул что-то — Джиён не расслышал, потому что в этот момент грузовик ударил. Удар пришёл со стороны отца. Хруст был мокрым. Джиён слышал, как ломаются кости. Всё это трещало и скручивалось, как сухие листи в кулаке. И следом — голова сестры. Когда машину смяло, её инерция бросила вперёд, она стукнулась с таким хрустом о переднее сиденье... так Тяжело. Костяно. С таким звуком, какой бывает, когда роняют арбуз. Его самого сдавило сплющенной дверью, и не осталось воздуха для крика. Только беззвучный, судорожный хрип. Он открыл глаза. Сидел на кровати. Стена за спиной была холодной. Дверь была на месте. Никакой машины. Никакой крови. Щёки были мокрыми. Он не плакал — слёзы текли сами. Организм не слушался Джиена. — Это не по-настоящему, — сказал он вслух. Голос прозвучал чужо, будто не его. — Этого не было. Я выжил. Я здесь. Но он знал, что это было. Всё это было. На третью ночь он перестал закрывать глаза вовсе. Взял зубочистки с подноса, который приносила утренняя медсестра — не та, страшная, а другая, толстая и безразличная, но лицо не было обычным. Джиен нашёл маленькую, тонкую зубочистку. И когда веки начинали тяжелеть, когда сознание начинало его покидать, он втыкал зубочистку себе в бедро. Острый конец входил в кожу легко, как в масло. Боль взрывалась искрой, и сон отступал. К утру на левом бедре было восемь красных точек. Три из них всё ещё сочились. Врачи приходили каждый день. Первый слушал сердце, смотрел зрачки, говорил что-то успокаивающее про «посттравматический стресс». Джиён кивал. Врач уходил. На стене проступало лицо мамы, и Джиён отворачивался к окну. Второй спросил, не хочет ли он поговорить о том дне. Джиён сказал «нет». Врач улыбнулся и спросил снова, но другими словами. Джиён повторил «нет». После ухода врача в углу появилась сестра без лица, и Джиён закрыл глаза ровно на одну секунду — ровно настолько, чтобы снова услышать свист колес. Третий — женщина с резким голосом. Она не улыбалась. Не пыталась быть доброй. Она задавала вопросы — тупые. — Вы видите что-то, чего нет? — Нет. — Слышите голоса? — Нет. — Чувствуете запахи, которых не может быть? — Нет. Она смотрела на него долго. Слишком долго. Джиён смотрел в ответ, стараясь не моргать. Если он моргнёт — он снова окажется там. Женщина-врач повернулась к медсестре — к той, страшной, с красной помадой. Она стояла у двери, сложив руки на груди, и слушала. Лицо у неё было нормальным. Даже красивым, но прошлую картину из памяти уже не убрать. — Галлюцинации, — сказала врач тихо, но Джиён слышал каждое слово. Слышал, как шевелятся её губы. Как скрипит ручка, записывающая диагноз. — Бред преследования, скорее всего, разовьётся позже. Назначьте кветиапин, начнём со ста миллиграммов. Кветиапин. Джиён запомнил это слово. Оно звучало как название яда. Как что-то, что вгоняют в вену, чтобы убить не тело, а душу. Медсестра с красной помадой кивнула. Её лицо оставалось спокойным. Только губы чуть дрогнули — уголок рта дёрнулся вверх, на миллиметр, не больше. Но Джиён заметил. Она улыбнулась... Они явно что-то хотят... Вдруг это правда яд и они хотят убить его? Да, точно... Они все хотят его убить. — Сегодня вечером, — сказала она. И улыбнулась. В тот вечер ему сделали укол. Медсестра вошла без стука. Джиён сидел на кровати, сжимая в кулаке очередную зубочистку — пятнадцатую за день. На бедре уже не осталось живого места, все в красных точках и синяках. — Расслабьте руку, дорогой пациент, — сказала медсестра. Её голос был мягким, почти ласковым. В одной руке она держала шприц — маленький, с тонкой иглой и прозрачной жидкостью внутри. Жидкость казалась чистой, как вода. Но Джиён знал. Яд всегда прозрачный. Он хотел отказаться. Хотел сказать, что не будет. Хотел вскочить, выбить шприц, убежать. Но тело уже не слушалось. Три ночи без сна превратили его мышцы в тряпки. Глаза сами закрывались, и он успевал только мысленно закричать, прежде чем открыть их снова — и снова оказаться в машине. Он протянул руку. Пальцы дрожали. Джиен автоматически поднес вторую руку ко рту и закусил палец. Медсестра взяла его за запястье — холодными, сухими пальцами. Провела по вене, ища место. Нашла. Сжала жгут. Похлопала по сгибу локтя — раз, другой. — Все будет хорошо, это совсем не больно — прошептала она. Её лицо было в двух сантиметрах от его руки. Он видел блёстки на её губах. Видел, как одна блёстка отклеилась и упала на его кожу — красная, крошечная, похожая на каплю засохшей крови. Игла вошла в вену. Легко. Почти без боли. Только холод разлился по руке — сначала в локте, потом в плече, потом в груди. Холод, который не был холодом. Это была пустота. Чувство, что из тебя выкачивают не кровь, а что-то другое. Что-то, что делало тебя человеком. Жидкость вошла в вену — Джиён почувствовал, как она течёт внутри. — Тш-ш-ш, — сказала медсестра, убирая иглу. Прижала ватку к ранке — ватка была влажной, пахла спиртом и чем-то сладким. — Сейчас всё пройдёт. И мир поплыл. Не резко, не рывком. Медленно. Как будто кто-то взял реальность за края и начал тянуть, размазывая её, как акварель под дождём. Стены потеряли чёткость — стали мягкими, податливыми. Потолок наклонился, потом выровнялся, потом снова наклонился — и Джиёну показалось, что он плывёт вверх, хотя тело оставалось на кровати. Стены перестали дышать. Это он заметил первым. Тот пульсирующий, живой ритм, который преследовал его всё это время — он исчез. Стены стали просто стенами. Серыми, холодными, мёртвыми. Как и должно быть. Потом исчезла мама. Она стояла в углу минуту назад — Джиён видел её, когда медсестра входила с уколом. С опущенными руками. С лицом, которое было слишком правильным для мёртвой женщины. А теперь угла не было. Была просто стена. И на стене — никого. Папа исчез следом. Джиён не заметил когда. Просто в какой-то момент понял, что уже давно не чувствует на себе его тяжёлого, молчаливого взгляда. Даже сестра оставила его в покое. Это было самое странное. Она никогда не уходила. Она всегда стояла в изголовье каждую ночь, улыбаясь зубами из пустого лица. Шептала «почему ты не с нами» снова и снова, пока эти слова не въелись в его мозг... Её не было. Впервые за много дней Джиён остался один. Не в машине. Не с мёртвыми. Просто один. В палате. На кровати. Веки стали тяжёлыми. Не такими, когда борешься со сном, выдирая себя из него зубочистками. Другими. Тяжёлыми, как руки, которые держат тебя за плечи и осторожно укладывают на подушку. — Отдыхай, — услышал он откуда-то издалека. Голос медсестры. Или не медсестры. Или его собственный голос, который он не слышал уже три дня. Он лёг, тело перестало держать вертикаль. Потолок наклонился в последний раз и замер. Где-то справа пикал монитор — медленно, размеренно, убаюкивающе. Джиён закрыл глаза. И провалился. В никуда. В чёрную, тёплую, абсолютную пустоту. Без снов. Без образов. Без запаха бензина и крови. Просто темнота, мягкая, как одеяло, которое натянули до подбородка. Впервые за всё это время он не пытался закричать. Потому что в этой темноте не от чего было кричать. Там ничего не было. В ту ночь сны не вернулись. Кветиапин держал мёртвую хватку — Только пустота. Как чёрная дыра, Джиён падал в неё без конца и края, и это было похоже на смерть, только без обещания покоя. Он проснулся от того, что кто-то сел на его кровать. Матрас прогнулся под тяжестью — тяжёлой, живой, настоящей. Джиён открыл глаза, не веря, что это снова началось. Ничего не прошло. Отец сидел на краю кровати. Он сидел, положив руки на колени, и смотрел на Джиёна. Его лицо было целым. Не разбитым, не смятым. Только кожа была серой. Той особенной серостью, какая бывает у мяса, которое пролежало в холодильнике слишком долго. И глаза — не карие, как при жизни, а чёрные. Не зрачки — чёрные целиком, от века до века, будто кто-то вынул настоящие и вставил вместо них две угольные пуговицы. — Ты нас бросил, — сказал отец. Голос был его. Каким Джиен его всегда помнил. Но рот не шевелился, голос доносился из того места, где на водолазке была дыра, и оттуда высовывались пальцы. Пальцев больше не было. Вместо них из разрыва сочился густой, медленный свет — не белый, не жёлтый, а какой-то грязно-зелёный, как болотный газ. Свет пульсировал в такт словам. — Мы там, в темноте. А ты здесь, лежишь отдыхаешь — Я не хотел, — прошептал Джиён. Губы не слушались. Язык прилип. — Я же не виноват... — А кто виноват? — спросила мама. Джиён не заметил, когда она появилась. Секунду назад в изножье никого не было — а теперь она стояла там, в своём мокром платье. Не просто влажным — мокрым насквозь, как будто её только что вытащили из воды. С подола капало. Капли падали на пол и не исчезали — оставались лежать чёрными, маслянистыми лужицами, в которых отражался потолок. — Ты сидел сзади, — сказала мама. Её губы двигались, но голос был как будто чужим. — Ты слушал музыку. Если бы ты посмотрел вперёд, ты бы увидел грузовик. — Я был не за рулём! — голос Джиёна сорвался на крик. Он сел на кровати, и рёбра отозвались тупой, ноющей болью — старый перелом, который никак не хотел заживать. — Папа вёл! Папа! Спроси его! Он был за рулём! Он ткнул пальцем в отца. Отец не двинулся. Только чёрные глаза чуть расширились — если это можно было назвать расширением. Скорее, темнота в них стала глубже. Чернее. — Папа, скажи им! — закричал Джиён. — Ты вёл! Ты не справился с управлением! Ты выехал на встречную! Это ты! Ты убил всех! Отец медленно покачал головой. Его серая кожа на шее собралась в складки — неестественные, глубокие, похожие на трещины в высохшей глине. — Ты всегда был невнимательным, сынок, — сказал он. Голос шёл из дыры в груди, и зелёный свет пульсировал чаще, быстрее. — Всегда. Помнишь, как в детстве потерялся в парке? Мы тебя три часа искали. А ты просто играл с муравьями, даже не думал о нас. — Это другое! Это было другое! Совершенно другое! — Джиён вцепился в простыню. — тонкую, больничную, которая рвётся как бумага. — Я был ребёнком! А в машине я не мог ничего сделать! Я сидел сзади! Я был пристёгнут! Я... Я НЕ ВИНОВАТ. Я НЕ ВИНОВАТ. Я НЕ ВИНОВАТ. ЭТО БЫЛА НЕ МОЯ ВИНА. — Не кричи, — сказала Сестра. Она стояла прямо перед ним. Джиён не увидел когда она появилась. Не увидел, как двинулась. Она просто была там — там, где секунду назад был только воздух. Он видел каждую трещину на её разбитой коже. Видел, как осколки стекла всё ещё торчат из её щеки, если мясо, которое осталось ещё можно назвать щекой. Он Видел, как из-под одного осколка сочится что-то густое и жёлтое, не кровь, а что-то другое. Вместо неё — зубы. Ряды зубов, растущие из пустоты, из чёрной, влажной дыры, которая когда-то была её щекой, её скулой, её глазницей. Зубы шевелились. Они тёрлись друг о друга с тихим, мерзким скрежетом. — Нас слышат только те, кто мёртв, — сказала сестра. — Или те, кто скоро умрёт. Она протянула руку. Пальцы были холодными — Джиён почувствовал это за мгновение до того, как они коснулись его щеки. Холод был не как лёд.. Это было другое. Это было отсутствие тепла. Абсолютный ноль. — Ты скоро умрёшь, Джиён? — прошептала сестра. Её единственный глаз — левый, коричневый, с длинными ресницами — смотрел на него с нежностью. С той же нежностью, с какой она смотрела на него при жизни. — Скоро будешь с нами? Он закричал. Широко открыв рот, вывернув горло, выпуская из себя весь воздух, который в нём был. Крик вышел мокрым, хриплым, похожим на рёв раненого зверя. Но она не убрала руку. Она гладила его щеку холодными пальцами, и её зубы всё так же шевелились в такт его крику. Дверь распахнулась. Прибежали медсёстры. Две. Одна — толстая, которую Джиён видел по утрам. Вторая — та, с красной помадой. Они схватили его за руки, за плечи, уложили обратно на кровать. Их пальцы впивались в кожу, удерживая, прижимая к матрасу. — Тише, тише, — говорила толстая. — Вам приснилось. — Не снилось! — Джиён вырывался. Он дёргал руками, пытаясь сбросить их хватку. Простыня сползла, обнажив его бедро — всё в красных точках от зубочисток, в синяках, в свежих следах от уколов. — Она здесь! Она трогала меня! А! Она здесь! Она здесь! Уберите ее! Уберите! Уберите! Медсёстры переглянулись. Толстая посмотрела на вторую. Та едва заметно покачала головой, так что первая тяжело вздохнула и пошла за врачём, пока младшие успокаивали Джиена. — Здесь никого нет, — сказала молоденькая медсестра. Её голос был спокойным, ровным, профессиональным. Она поправила подушку у него за головой — тем же движением, что и в первый раз. Её пальцы скользнули по его волосам, задержались на затылке. — Только вы. И мы. И больше никого. Джиён посмотрел на неё. На её лицо — красивое, с аккуратным лёгким макияжем. На её глаза — тёплые, карие, с длинными ресницами. Такие же, как у сестры. Он перевёл взгляд в угол. В изножье кровати. Никого. Матрас перестал прогибаться. Мокрых пятен на полу не было. Зелёный свет исчез. Только холод на щеке остался. И не проходил. — Выйдите, — сказал Джиён. Голос сел, превратился в шёпот. — Выйдите все. Медсёстры переглянулись снова. Но им оставалось лишь пожать плечами и направится к двери. На пороге молодая обернулась. — Тогда что на счёт врача? Или вы чувствуете себя лучше? — спросила она, — если вам станет плохо просто кричите, как всегда, или там справа у вас под рукой есть кнопка срочного вызова... Но кричать тоже можно. Она улыбнулась и вышла. Джиён пролежал так какое-то время, стабилизируя дыхание. Но неожиданно услышал щелчок двери, — странный, влажный звук шагов по линолеуму. Не как у нормальных людей. Слишком мягкий. Слишком плавный. Будто ноги врача не касались пола, а скользили над ним, оставляя в воздухе невидимый слизистый след. — Джиён-сси? — голос был молодым. Врач присел на край кровати, и матрас прогнулся под его весом — совсем как от отца. — Меня зовут Доктор.... Я хочу вам помочь. Он взял Джиёна за руку. Осторожно. Почти нежно, чтобы не сделать больнее. И в этот момент Джиён понял: он врёт. Не потому, что врач сказал что-то не то. А потому, что его пальцы были тёплыми. Слишком тёплыми... Живыми, слишком настоящими. А в этом месте — в этой палате, в этой больнице, в этой реальности — ничего настоящего уже не осталось. Только холод. Только мёртвые. Только та медсестра с красной помадой, чья улыбка рано или поздно съезжает в разные стороны. Значит, если этот Доктор — настоящий, — он не отсюда. Он пришёл снаружи. А значит, ему нельзя верить. Никто, кто приходит извне, не может быть добрым. — Расскажите, что вы видели, — попросил Доктор Мягко. Почти по-дружески, перебивая ход мыслей Джиена. Джиён молчал. Он смотрел в угол, где только что стояла сестра. Сейчас там было пусто. Только кафель, и тень от шкафа, и тонкая полоска света из окна. Но тень дышала. Джиён видел, как её край пульсирует — едва заметно, в такт его собственному сердцу. — Они сказали, что я скоро умру, — наконец выдохнул Джиён. Голос прозвучал чужо, будто не его. — Что они ждут меня. — Кто «они»? — Моя семья. Доктор помолчал. Его пальцы — тёплые, живые — чуть сжали руку Джиёна. Ободряюще... Но так фальшиво. — Вы не умрёте, — сказал он тихо, но твёрдо. — Ваше тело идёт на поправку. А вот что происходит у вас в голове... Это называется острый психотический эпизод. Вы пережили сильную травму. Потерю всей семьи. Ваш мозг не справился с болью и начал... дорисовывать реальность. — Дорисовывать? — Джиён усмехнулся. Усмешка вышла кривой, потому что левая половина его лица вдруг перестала слушаться. — Вы думаете, я рисую их? Вы думаете, я хочу их видеть? — Я думаю, вы хотите с ними поговорить. Попросить прощения. Или обвинить. Или просто... убедиться, что они всё ещё где-то есть. Возможно вы вините себя в случившемся? — Я не сумасшедший, — Джиён сжал зубы. Челюсть хрустнула — громко, мокро, будто внутри что-то треснуло. — Я их правда вижу. Они здесь. Прямо сейчас. Стоят у вас за спиной. Доктор не обернулся. Это была ошибка. Нормальный человек обернулся бы. Хотя бы на секунду. Хотя бы краем глаза. Но этот — нет. Он продолжал смотреть на Джиёна с тем же спокойным, усталым лицом, и Джиён косо посмотрел на него... Может ли быть, что он один из них? — Я верю, что вы их видите, — Сказал доктор. — Но они — не ваша семья. Это проекция вашей вины и страха. — Вины? — Джиён дёрнулся, но врач не отпустил его руку. — Какой вины? Я не виноват в аварии. Я сидел сзади. Я был пристёгнут. Да и откуда вы знаете? — Джиён выдернул руку. Его пальцы оставили на ладони врача красные полосы. Ногти... Он и не заметил, когда перестал их стричь. — Вы видели мою семью? Вы знаете их? Знаете? Нет. Вы ничего не знаете. Вы просто читаете умные книжки и думаете, что всё можно объяснить таблетками. Доктор помолчал. Секунду. Две. Его лицо не изменилось — всё та же усталая участливость. Он снова аккуратно взял ладонь Джиена в свои руки. И когда заговорил снова, в его голосе появилось что-то новое. Что-то острое. Что-то, чего Джиён не ожидал. — Вы уверены? — В чём? — Что вы были пристёгнуты. Джиён замер. Воздух в палате стал тяжёлым. — Что вы сказали? — Вы слышали, — доктор наклонился ближе. Его глаза — карие, усталые — вдруг стали глубже. Темнее. В них отражался не свет из окна, а что-то другое. Что-то чёрное и влажное. — Вы сидели сзади. Вы слушали музыку в наушниках. Вы отстегнули ремень, потому что он давил на плечо. Вы всегда это делали. Мама говорила вам сто раз. Но вы не слушали. — Неправда, — голос Джиёна сорвался на шёпот. — Я не... — Вы отстегнули ремень за три минуты до удара, — продолжал Доктор. Его голос стал ровным, почти механическим. Безжалостным. — Ты же хотел достать телефон из рюкзака. Рюкзак лежал на полу. Ты нагнулся, так что отстег ремень и забыл застегнуть. И когда грузовик ударил, тебя выбросило. Поэтому ты выжил. А они — нет. Потому что они были пристёгнуты. Они не могли двинуться с места. Они просто сидели и ждали, пока металл раздавит их. А ты упал на пол между креслами и остался жив. — Заткнись, — прошептал Джиён. Его начало трясти. Мелко, часто, как в лихорадке. — Заткнись. Этого не было. — Было, — Доктор не повышал голоса. Он говорил тихо, почти ласково, и от этого каждое слово врезалось глубже иглы. — Ты знаешь, что было. Ты просто не хочешь вспоминать. Потому что если вспомнишь, придётся признать, что это ты убил свою семью. Ты. Своими руками. Идиотская привычка. Идиотский телефон. Из-за него они мертвы. — Заткнитесь! — закричал Джиён. — Это вообще не причем! Ничего бы не изменилось! Он вырвал руку — с такой силой, что ногти оставили на коже врача четыре глубокие красные полосы. Отпрянул к стене, прижимаясь спиной к холодному кафелю, и смотрел на Доктора расширенными, безумными глазами. — Ты не врач! — крикнул он. — Ты один из них! Вы пришли меня мучить! Убирайтесь! — Джиён, я здесь, чтобы... — Убирайтесь! Вон! Вон отсюда! Он схватил стакан с тумбочки — пластмассовый, лёгкий — и швырнул в Доктора. Стакан ударил врача в плечо, отскочил и покатился по полу, оставляя за собой мокрый след. Доктор не двинулся с места. Он сидел на краю кровати, смотрел на Джиёна своими тёмными, усталыми глазами, и на его губах медленно расцветала улыбка. Неправильная. Не та, что была в начале. А та, которую Джиён уже видел на лице медсестры. Перекошенная. Слишком широкая, нечеловеческая. — Ты прав, — Сказал доктор. Его голос изменился. Стал ниже. Глубже. В нём зазвучало что-то влажное, булькающее, будто он говорил не горлом, а открытой раной. — Я не врач. Ты скоро умрёшь. Умрёшь. Умрёшь хехе. Ты тоже. Ты должен был умереть с ними. Из-за тебя, из-за тебя они умерли. Ты умрёшь. Он встал. Медленно. Плавно. Слишком плавно для живого человека. Его тело двигалось как-то неправильно — суставы сгибались не в ту сторону, позвоночник выгибался дугой, а тень на стене за его спиной опаздывала. Она двигалась через секунду после него, как будто была отдельным существом, которое просто притворялось тенью. — Кто ты? — прошептал Джиён. Губы дрожали. Зубы стучали. Он вжался в стену так сильно, что лопатки заныли. — Кто ты, чёрт возьми? Доктор, или то, что называло себя доктором, наклонил голову. Шея хрустнула. Громко. Мокро. Как будто внутри неё что-то сломалось. — Умрёшь — сказал он. — Я знаю правду, ты умрёшь, умрёшь. Я пришёл напомнить тебе. Каждую ночь. Каждый укол. Каждую секунду, пока ты ещё дышишь... Ты не заслужил жить. — Лицо искривилось в такой улыбке, что уже было страшно смотреть, каждое слово сопровождалось мерзким ехидным смешком. Он шагнул к Джиёну. — УБЕРИТЕ ЕГО! — орал он, колотя кулаками по стене. — КТО-НИБУДЬ! УБЕРИТЕ ЕГО! УБЕРИТЕ ЕГО ОТСЮДА! Дверь распахнулась. В палату быстро вбежали медсёстры — Они схватили Джиёна за плечи, прижали к кровати. — Тише, тише, — говорила старшая — Вам показалось. Здесь никого нет. — Он здесь! — Джиён вырывался, тыча пальцем в сторону врача. — Он стоит там! Доктор ! Он сказал... он сказал, что это я их убил! Медсёстры переглянулись. Та, светленька, медленно повернула голову туда, куда указывал Джиён. Там никого не было.. — В этом корпусе и нет докторов сегодня... и не должно было быть, — сказала медсестра. Её голос был ровным, спокойным, профессиональным. — Те забирать приедут только завтра утром. Джиён замер. — Что? — Вы разговаривали сами с собой, — сказала толстая медсестра, поправляя ему подушку. — Мы слышали из коридора. Вы кричали на пустое место. Как и всегда впрочем. — Нет, — Джиён покачал головой. — Нет. Он был здесь. Он сидел на кровати. Он держал меня за руку. Он был... он был тёплым... Живым. Медсестра с красной помадой подошла ближе. Села на край кровати — туда, где только что сидел Доктор... Доктор... доктор? Матрас прогнулся под её весом. Точно так же. С тем же звуком. — Вы устали, господин, — сказала она. Её лицо было нежным, красивым. — Вам просто нужно поспать. Она погладила его по голове. Её пальцы были холодными. Абсолютно холодными. Как у мёртвой. Джиён смотрел на неё, и в его голове медленно, как в киселе, ворочалась одна мысль: если доктор был галлюцинацией... то те красные полосы от ногтей..? А чужая кровь у него под ногтями? Он посмотрел на свои пальцы. Кровь была там, сердце пропустило удар, он медленно, дрожа поднял руки к лицу медсестры и сказал, что Доктор правда был, вот, его кровь! Девушка недоверчиво взяла его за руки, повертела их рассматривая и просто отпустила. — да—да мы поняли, обязательно посмотрим по камерам и будем держать в курсе дела. — она слегка наклонилась к старшей и шепотом спросила,— "когда подействует лекарство?" — Джиен все слышал... Они не верят ему. Джиён просто смирился и сам лег в постель. Уже было всеровно... Ему никто не верит... Они все заодно. Хотят свести его с ума. Чтобы начал считать себя психом, но они не дождуться, я их раскусил. Демоны... Все демоны. Джиён остался один. Он смотрел в потолок и чувствовал, как холод на щеке медленно сползает вниз, к шее, к груди. Как он растекается внутри, замораживая лёгкие, сердце, желудок. Они вернутся, — подумал он. И он был прав. Через час, когда лекарство начало выветриваться, мама снова стояла там же. Папа сидел на стуле рядом с кроватью. А сестра лежала рядом с ним на кровати, положив свою разбитую голову ему на плечо, и шептала: — Мы ждём, братик. Мы всегда будем ждать. Джиён опять не спал в ту ночь. Он смотрел в потолок и считал трещины. И ждал утра, когда придут врачи и сделают новый укол. Новую дозу кветиапина. Новую порцию пустоты. Но что-то подсказывало ему — скоро и пустота перестанет помогать Ему кололи уколы каждый день. Каждое утро в палату входила медсестра. Иногда та, толстая, или та со светлыми волосами. Иногда другая — молоденькая, с дрожащими руками, которая боялась попасть в вену и каждый раз тыкала иглой три-четыре раза, прежде чем находила нужное место. Джиён запоминал дни по медсёстрам. Он уже сбился со счёта. После уколов мир становился вязким. Воздух густел. Джиён подносил ложку ко рту, и ложка плыла по воздуху слишком медленно, оставляя за собой размытый след, как палец на запотевшем стекле. Голоса в коридоре звучали из-под воды — глухие, тягучие, неразборчивые. Его собственные мысли превращались в кашу: он начинал фразу и забывал её через секунду, оставляя язык беспомощно ворочаться во рту. Но хуже всего были осмотры. Его вели по длинным коридорам — медсестра впереди, Джиён сзади, шаркая больничными тапками по линолеуму. Лампы на потолке горели неровно. Одна моргала. Вторая светила синим. Третья не горела вовсе, но в ней что-то шевелилось — Джиён видел тень за матовым стеклом, силуэт, который поворачивался вслед за ним. Стены шептали его имя. — Джи-и-и-ён, — тянули они. — Джи-и-и-ён, по-че-му ? Он не оборачивался. Оборачиваться было нельзя. Потому что если обернуться, стены замолчат, и тогда тишина станет такой громкой, что лопнут барабанные перепонки. — Не обращайте внимания, — говорила медсестра с красной помадой, когда он начинал вертеть головой. — Это просто трубы. Вода шумит. Джиён знал, что это не трубы. Он слышал разницу. Трубы шумят белым шумом — ровным, безликим, как статика. А стены шептали с интонацией. С насмешкой. На осмотрах его трогали. Много. Слишком много. Врачи в перчатках мяли его живот, заставляя дышать глубоко и часто, пока рёбра не начинали болеть. Светили в глаза яркой лампой, так что зрачки сжимались в точки, а потом долго не могли расшириться обратно. Стучали молоточком по коленям — нога дёргалась сама по себе, как у куклы... Или это обычный осмотр. — Рефлексы в норме, — бормотал врач, записывая что-то в карту. Один раз — тот, молодой, с блестящими глазами — решил проверить его реакцию на боль. Взял иглу. Ткнул в плечо. Джиён дёрнулся, но не закричал. — Не чувствуете? — спросил врач, нажимая сильнее. — Чувствую, — ответил Джиён. — Всё я чувствую. Он врал. Он чувствовал слишком много. Каждый укол, каждое прикосновение, каждый взгляд оставлял на его коже след — невидимый, но горячий, как ожог. А потом этот жар уходил внутрь, в кости, в спинной мозг, и оставался там. Он сдавал кровь из вены каждый день... Наверно. Медсестра новенькая каждый раз извинялась перед уколом. «Простите, простите, я не хотела», — бормотала она, когда игла промахивалась и вена лопалась, оставляя под кожей синий, расплывающийся синяк. Джиён не отвечал. Он смотрел на потолок и считал трещины. Это стало чем-то привычным, так он отвлекался. Однажды она не могла попасть в вену целых семь минут. Семь минут игла рыскала под его кожей, как червяк, разрывая ткани, задевая нервы. Джиён молчал. Только прикусил губу так сильно, что потекла кровь — тёплая, солёная... Интересный вкус. — Всё, всё, получилось, — выдохнула медсестра, когда игла наконец вошла в вену. Тёмная, густая кровь потекла по прозрачной трубке в пробирку. Джиён смотрел, как она заполняет ёмкость — медленно, пульсируя в такт его сердцу. И ему показалось, что в крови что-то шевелится. Маленькие, прозрачные червячки, которые извивались в красной массе, пытаясь выползти наверх. Он моргнул. Червячки исчезли. Но осадок остался. Ему делали ЭЭГ. На голову прилепили холодные датчики — штук двадцать, наверное. Они липли к коже, как пиявки, высасывая не кровь, а что-то другое. Мысли. Воспоминания. Душу. Джиён сидел в кресле с закрытыми глазами, и слышал, как электричество гудит в его мозгу. Гудит не ровно, а с перебоями — то громче, то тише, то сбивается на высокий, почти ультразвуковой свист... Как всегда. — Хорошо, — говорила женщина-техник. — Теперь глубоко вдохните. Задержите дыхание. Откройте глаза. Он открыл глаза. И увидел на экране монитора свой мозг — зелёные волнистые линии, которые прыгали вверх-вниз, как кардиограмма сумасшедшего. И между этими линиями, в промежутках, он увидел. Они смотрят на него, следят за ним... Пристально наблюдают из тени. Они появлялись на секунду и исчезали, но Джиён успевал разглядеть. Они сидели у него в голове, между электрическими импульсами, и смотрели на мир его глазами. — Всё готово, — сказала техник, отклеивая датчики. — Можете идти. Джиён встал. Голова кружилась. Перед глазами плыли зелёные пятна — отпечатки его собственного мозга на сетчатке. — Вы там что-нибудь нашли? — спросил он, кивнув на монитор. — Что-то, что объяснило бы, почему я их вижу? Техник посмотрела на него с недоумением. — Я не врач. Я просто снимаю показания. А что вы видите ? Джиён кивнул, проигнорирован вопрос. Конечно. Просто снимает показания. Просто смотрит на его мозг и не видит того, что там внутри. Как и все остальные. Но Джиен был уверен, что-то в голове его тревожит. Ночью, когда лекарство выветривалось, он оставался один с ними. Мама висела в углу, ее голова кажется вращалась как у совы, а волосы закрыли все лицо. Папа сидел на привычном месте. Сестра сидела по другую сторону кровати. Они говорили. Всё время говорили. О том, как он их бросил. О том, как он живёт, пока они гниют в земле. О том, как он скоро к ним присоединится. — Заткнитесь, — шептал Джиён в потолок. — Заткнитесь. Заткнитесь. Заткнитесь. Они не замолкали. Он начал бормотать себе под нос — обрывки фраз, бессвязные слова, которые помогали заглушить их голоса. «Не надо, не надо, не надо», — повторял он снова и снова, как мантру. Потом слова обрели смысл. Он начал спорить с ними. Вслух. Громко. Так, что в соседних палатах начинали беспокоиться и дёргать кнопки вызова. — Вы меня не заберёте! — кричал Джиён в пустоту. — Я не пойду с вами! Я здесь останусь! Я живой! Я не готов умирать! Мама молчала. Папа молчал. Только сестра улыбалась своей улыбкой из зубов и качала головой. — Ты уже не живой, братик, — шептала она. — Ты просто ещё не понял. Он прикусывал палец. Сначала легонько, просто сжимая зубами, чтобы почувствовать границу между сном и реальностью. Но граница стиралась слишком быстро. И тогда он начинал кусать сильнее. Зубы входили в кожу, прокусывали её, добирались до мяса. Боль была настоящей. Живой. Значит он жив. Кровь выступала медленно, густыми каплями. Джиён слизывал её. Настоящая кровь — не та, что снится в кошмарах. На утро на пальце оставалась глубокая, синеватая ранка. Медсестра перевязывала её, не задавая вопросов. Она уже привыкла, что этот постоянно в ранах. Однажды его начало трясти. Это случилось после укола. Лекарство вошло в вену, и вместо привычной вязкой пустоты Джиён почувствовал, как тело наливается тяжестью. А потом — как по позвоночнику пробежал холодный электрический разряд. Мышцы свело. Сначала руки — пальцы скрючились, как когти. Потом ноги — они вытянулись и замерли, твёрдые, как доски. Потом челюсть — она сжалась так сильно, что Джиён услышал, как скрипят зубы. Он упал с кровати. Ударился головой об пол — больно, но боль тут же утонула в судороге. Всё тело билось в конвульсиях, выгибалось дугой, стучало пятками по линолеуму. Джиён не мог дышать — грудная клетка застыла, лёгкие отказывались расширяться. Он открыл рот, пытаясь вдохнуть, но из горла вырвался только хрип — сухой, рваный, похожий на собачий лай. — Судороги! — услышал он откуда-то. — На бок его! На бок! Чьи-то руки перевернули его. Чья-то ладонь засунула ему в рот что-то твёрдое — пластиковую ложку, чтобы не прикусил язык. Джиён вцепился в эту ложку зубами, чувствуя, как эмаль трескается под давлением. В глазах потемнело. Потом снова посветлело. Он лежал на боку, лицом к стене. Рядом стояли медсёстры. Та, с красной помадой, держала его за плечо и что-то говорила врачу по телефону. Джиён не слышал слов. Только ритм. И тиканье часов на стене. Он потерял сознание на минуту. Или на час. Или навсегда. Когда очнулся, был вечер. В палате горел тусклый ночник. Кто-то переодел его в сухую рубашку — на старой была слюна и рвота. Он не помнил, когда его вырвало. Наверное, во время припадка. Джиён сел на кровати. Голова гудела. Тело ломило, будто его переехал грузовик. Снова. На тумбочке стояла тарелка с кашей. Утренняя. Остывшая. Серая, комковатая, с плёнкой на поверхности. Джиён кажется не ел уже два дня... или больше? Или меньше? — еда вызывала тошноту, запах казался отвратительным, вкус напоминал бумагу. Но сегодня он взял ложку. Просто потому, что больше не мог чувствовать, как желудок сворачивается в узел от голода. Он зачерпнул кашу. Поднёс ко рту. Запах — пресный, чуть сладковатый, с ноткой химии. Как всегда. Положил в рот. Начал жевать. Каша была комковатой — это нормально. Но один комок оказался слишком твёрдым. И слишком упругим. Джиён надавил на него языком, пытаясь раздавить, но комок не раздавливался. Он пружинил. Он шевелился. Он имел форму. Джиён перестал жевать. Выплюнул всё содержимое рта в ладонь. Каша. Серая, безвкусная масса. И в ней — что-то белое, изогнутое, длиной сантиметра два. Джиён поднёс ладонь к глазам. Пальцы дрожали. Это был червь. Мелкий, белый, полупрозрачный, с тёмной точкой на одном конце — головой. Он извивался в каше, медленно, вяло, как будто только что проснулся. Его тело блестело от каши. Джиён смотрел на червя. Червь смотрел на него — если у червей вообще есть чем смотреть. Тошнота подкатила мгновенно. Горячая, кислая волна поднялась от желудка к горлу, сжимая пищевод, выворачивая его наизнанку. Джиён не успел отвернуться — его вырвало прямо на кровать, на простыню, на одеяло. Жёлтая, горькая жидкость смешалась с остатками каши. Во второй волне вышли куски чего-то тёмного, почти чёрного — может, крови, может, того, что осталось от вчерашнего ужина... Значит вчера он ел. Он блевал, пока в желудке не осталось ничего, кроме спазмов. Пустых, сухих, болезненных. Лёгкие горели. Глаза слезились. На подбородке висела нитка слюны, смешанной с желчью. Тарелка с кашей стояла на тумбочке. Джиён схватил её дрожащими руками. В каше что-то шевелилось. Не один червь — много. Маленькие, белые, они копошились в серой массе, выползали на поверхность, падали обратно, снова выползали. Десятки. Может, сотни. — Твари, — прошептал Джиён. Голос сорвался, превратился в сип. — Твари! Он швырнул тарелку в стену. Фарфор разлетелся на куски. Каша растеклась по кафелю жирным, серым пятном, и в этом пятне черви извивались уже быстрее — как будто свобода придала им сил. — Вы все хотите меня убить! — закричал Джиён. Он вскочил с кровати, простыня сползла на пол, обнажив его ноги — худые, бледные, в синяках от уколов. — Вы кладёте червей в мою еду! Вы травите меня! Вы вкалываете мне яд! Он метался по палате, натыкаясь на стены, на шкаф, на кресло. Пальцы скребли по кафелю, пытаясь найти что-то — что угодно. Ногти сломались, под ними показалась кровь. Джиён не чувствовал боли. Только панику. Чистую, животную, выжигающую всё внутри. На тумбочке, рядом с пустым стаканом, лежала зубочистка. Та самая, которой он колол себя в бедро, чтобы не заснуть. Тонкая, острая, деревянная. Джиён схватил её. Сжал в кулаке так, что она хрустнула, но не сломалась. Он поднёс зубочистку к левой руке. К запястью. Там, где под тонкой, бледной кожей пульсировала синяя, толстая вена. — Вы хотите мою кровь? — прошептал он. Губы тряслись. Слёзы текли по щекам. — Хотите, чтобы я умер? Заберите. Заберите всё. Но я не дам вам меня сожрать. Не дам! Он нажал. Остриё зубочистки впилось в кожу — больно, остро и так по-настоящему. Кровь выступила сразу — красная, яркая, живая. Джиён провёл зубочисткой вдоль вены, оставляя тонкую, красную линию. Неглубоко. Не смертельно. Просто царапина. Но он хотел глубже. Он хотел вскрыть её, эту вену, выпустить всю кровь, которая кормила этих тварей, этих червей, этих мертвецов, которые не оставляли его в покое. — Господин... Квон Джиён! Остановитесь! Дверь распахнулась. В палату ворвались медсёстры — две, три, четыре. Кто-то схватил его за руку, вырывая зубочистку. Кто-то повалил на кровать, прижал плечи к матрасу. Кто-то вкатил укол — быстрый, резкий, без подготовки, прямо через ткань больничной рубашки. Мир поплыл. — Они хотят меня убить, — прошептал Джиён, глядя в потолок. Голос стал тихим, детским, беспомощным. — Мама, папа, сестра И вы. Вы все. Вы заодно. — Никто не хочет вас убивать, — сказала медсестра. Она держала его за руку — ту, с которой он пытался вскрыть вену. Её пальцы были холодными, сухими, и Джиён вдруг понял, что они совсем не похожи на руки живого человека. Они были слишком гладкими... Прям как у сестры... Слишком мёртвыми. — Врёшь, — выдохнул он. — Ты такая же, как они. Медсестра улыбнулась. — Вам нужно отдохнуть. Джиён закрыл глаза. И снова оказался там, в машине. — Приятных снов, — прошептал кто-то над ухом. И хруст металла стал громче. После этого Джиён провалился в чёрную, густую темноту. Без снов. Без хруста. Без голосов. Только пустота. Когда открыл глаза, было утро... Или вечер. Он уже не различал. Серый свет сочился сквозь жалюзи, лёг на пол косыми, полосатыми тенями. Палата пахла дезинфекцией и чем-то сладковато-гнилостным — тем самым запахом, который преследовал его повсюду. Джиён лежал на боку, подтянув колени к животу, и смотрел на стену. Белая краска. Трещина... Чёрное пятно там, где отклеились обои от сырости. Всё как всегда. На запястье — бинт. Свежий, белый, с капелькой крови, проступившей сквозь марлю. Джиён посмотрел на него, потрогал пальцем. Больно... Значит, он всё ещё жив. Значит, это был не сон. Он сел на кровати. Голова закружилась — комната поплыла, стены наклонились, потом выровнялись. На тумбочке стоял новый стакан с водой и тарелка с чем-то, накрытая салфеткой. Джиён не стал смотреть, что там. Он больше никогда не будет смотреть на еду. В палату вошла медсестра — молоденькая. Она поставила на тумбочку поднос с лекарствами: три белые таблетки и одна жёлтая, крупная, с неприятно-гладкой поверхностью. — Вам нужно это принять, — сказала она тоном, не терпящим возражений. Джиён молча взял таблетки. Сглотнул, запил водой. Язык ощутил горький, химический привкус. Яд, который должен был заглушить мёртвых. Но мёртвые не заглушались. Медсестра ушла. Джиён остался один. Он сидел на кровати, раскачиваясь вперёд-назад, и смотрел в угол. Мама не приходила. Папа не приходил. Даже сестра молчала. Может, таблетки начинали работать. Может, мертвецы просто устали от него. А может, они готовили что-то новое. Джиён закрыл глаза. Но неожиданно он уловил лёгкие шорохи... Вот и вернулись... но когда открыл — на стуле, где обычно сидел отец, кто-то был. Но это был не отец. Кот. Маленький, чёрный, с белым пятном на груди — как галстук-бабочка. Он сидел на краю стула, поджав лапы, и смотрел на Джиёна жёлтыми, немигающими глазами. Шерсть у него была гладкой, блестящей, как мокрая галька. И он не дышал. — Ты кто? — прошептал Джиён. Кот моргнул. Медленно. По-кошачьи. Сначала один глаз, потом другой. А потом он спрыгнул со стула — бесшумно, как тень, которая вдруг обрела форму — и подошёл к кровати. Прыгнул на матрас. Прошёлся по нему мягкими, неслышными лапами. И улёгся у Джиёна на коленях. Он был тяжёлым. И холодным. Не ледяным, как мёртвые, а просто... лишённым тепла. Как камень, который долго лежал в тени. Джиён протянул руку. Пальцы дрожали. Он коснулся кота — шерсть была мягкой, но под ней, сквозь кожу, прощупывались кости. Слишком выступающие. Как будто под этой красивой чёрной шкурой не было мяса — только скелет. — Ты настоящий? — спросил Джиён. Кот поднял голову. Посмотрел на него жёлтыми глазами. И ответил. Не голосом. Джиён просто понял. Как понимают, что пора вставать или что кто-то смотрит на тебя со спины. Джиён замер. Потом медленно, очень медленно погладил кота по спине. Шерсть была гладкой. Холодной. Живой. Кот мурлыкнул. И в этом мурлыканье Джиёну послышалось что-то успокаивающее. Единственное успокаивающее за долгое время. — Ты останешься со мной? — спросил он. Кот не ответил. Просто закрыл глаза и положил голову на лапы. Но Джиён понял: останется. С этого дня кот был с ним всегда. Джиён назвал его Хэ — «свет». Потому что в той темноте, в которую он падал каждый день, этот маленький чёрный комок шерсти был единственным, что не хотело его убить. Или хотело. Джиён уже не мог отличить. Кот ходил за ним по пятам. Когда медсёстры забирали Джиёна на процедуры, Хэ шёл следом — бесшумный, тёмный, скользящий между ног. Он сидел на подоконнике, когда Джиёну делали ЭЭГ, и смотрел на кривые чёрточки на аппарате жёлтыми, немигающими глазами. Он лежал у него на коленях во время осмотров, и ни один врач его не замечал. — У вас тут кто-то есть? — спросил однажды молодой врач, когда Джиён погладил кота прямо при нём. — Кот, — ответил Джиён. — Он же вам не мешает? Врач посмотрел на его руки — на то, как они гладили пустоту — и что-то быстро записал в карту. — Нет, конечно, нет, — сказал он Джиену, — но медсестре шепнул увеличить дозу. Джиён засмеялся. Смех вышел сухим, рваным, похожим на кашель. Он смеялся, пока медсестра не сделала ему укол, а Хэ сидел у него на плече и мурлыкал — глухо, низко и так обволакивающе. Но кот не всегда был спокойным. Иногда, по ночам, когда мертвецы возвращались, Хэ вставал на краю кровати, выгибал спину дугой и шипел. Шипение было не кошачьим — а громким, похожим на скрежет тормозов. И тогда мама исчезала. Папа отступал в тень. Даже Сестра замолкала, прижимая разбитое лицо к стене. — Хороший мальчик, — шептал Джиён, гладя кота по чёрной, холодной спине. — Хороший. После этого, вместе с котом, Джиён начал понемногу выбираться из палаты. Не сразу. Сначала он просто сидел на кровати, гладил Хэ по чёрной гладкой спине и слушал, как тот мурлычет. Мурлыканье было обычным — низким, вибрирующим, тёплым. Никаких голосов из кошачьего горла. Никаких раздвоенных языков. Просто кот. Обычный кот. Джиену так не хватало этой реальности. Хэ был самым настоящим котом, он требовал еду, ложился на самые тёплые места, хоть в палате тёплых мест не было, но он умудрялся их находить, царапал обивку кресла и один раз даже скинул стакан с тумбочки. Медсестра, которая пришла на шум, посмотрела на разбитый стакан, потом на Джиёна, потом на пустой пол и лишь ушла тяжело вздохнув. Джиён улыбнулся. Хэ сидел на подоконнике и вылизывал лапу. — Хитрая морда, — прошептал Джиён. Кот поднял голову, посмотрел на него жёлтыми глазами и чихнул. Обычно. По-кошачьи. Впервые за долгое время Джиён почувствовал что-то, кроме страха и тошноты. Он почувствовал тепло. То, которое бывает, когда рядом есть кто-то живой. Даже если этот кто-то — маленький чёрный кот с белым пятном на груди. — Ладно, — сказал Джиён, спуская ноги с кровати. — Пойдём гулять. Кот спрыгнул с подоконника и потянулся — передние лапы вперёд, задние вверх, спина дугой. Обычная кошачья разминка. Джиён надел тапки — мягкие, больничные, с тонкой подошвой — и встал. Голова слегка закружилась, но он устоял, опёршись на спинку кровати. — Пошли, — сказал он коту. Хэ посмотрел на дверь и мяукнул. Коротко. Требовательно. И пошёл вперёд. Джиён открыл дверь — впервые за много дней он делал это не по принуждению, а сам — и вышел в коридор. Коридор был длинным, выкрашенным в бледно-зелёный цвет, с люминесцентными лампами на потолке. Пахло хлоркой и чем-то сладковатым — тем самым запахом, который преследовал его повсюду. Но сейчас, с котом, идущим впереди, этот запах казался не таким удушающим. Хэ шёл медленно, высоко подняв хвост. Его лапы бесшумно ступали по линолеуму. Время от времени он оборачивался — проверял, идёт ли Джиён за ним. — Иду, иду, — бормотал Джиён. — Командир. Они прошли мимо сестринского поста. Толстая медсестра смотрела в монитор и не подняла головы. Молоденькая медсестра стояла у окна и пила кофе. Она проводила Джиёна взглядом — долгим, тяжёлым — но ничего не сказала. — Она смотрит, — тихо сказал Джиён коту. Хэ остановился, обернулся, посмотрел на медсестру. И зашипел. Тихо, но отчётливо. Шерсть на его спине встала дыбом, хвост превратился в пушистую чёрную дугу. Медсестра отвернулась первой. — Хороший мальчик, — прошептал Джиён. Он нагнулся и погладил кота. Шерсть была мягкой, тёплой. Обычной. — Пошли дальше. Они пошли дальше. Коридор тянулся и тянулся. Лампы на потолке моргали — одна, другая, третья. Джиён заметил, что некоторые двери были закрыты, а некоторые приоткрыты, и из-за них доносились странные звуки: чей-то плач, чей-то смех, чей-то монотонный шёпот. Другие пациенты. Такие же, как он. Или хуже. Или лучше. Коридоры были такими длинными, Джиену казалось, что он уже минут десять ходит если не больше. Хэ шёл впереди, не оборачиваясь. Его хвост плавно покачивался из стороны в сторону. И вдруг стены поплыли. Это случилось резко — Джиён моргнул, и зелёная краска на стенах начала течь вниз, как расплавленный воск. Лампы вытянулись в длинные, светящиеся нити, потолок поднялся выше, чем должен был, и где-то там, в вышине, Джиёну почудились лица. Размытые. Серые. Они смотрели на него сверху вниз. Он остановился. Сердце забилось быстрее. Пол под ногами стал мягким, податливым, как мокрая глина. — Хэ, — позвал он. Голос дрогнул. Кот обернулся. Посмотрел на него. И мяукнул. Обычно. Громко. Требовательно. Этот звук разрезал плывущую реальность, как нож — масло. Стены перестали течь. Лампы перестали вытягиваться. Потолок опустился на место. Только лица наверху — если они вообще были — исчезли. — Спасибо, — выдохнул Джиён. Кот дёрнул хвостом — «не задерживайся» — и пошёл дальше. Джиён пошёл за ним. В конце коридора была лестница. Хэ ловко спрыгнул на несколько ступенек вниз, обернулся и снова мяукнул. Джиён спустился следом, держась за перила. Перила были холодными, металлическими, с шершавой поверхностью. Настоящими. — Ты знаешь, куда идёшь? — спросил Джиён. Кот фыркнул. Как будто вопрос был глупым. Они спустились на первый этаж. Здесь пахло по-другому — едой, кофе, горячим хлебом. В конце короткого коридора горела жёлтая вывеска: «Кафетерий». Джиён остановился. Он не был в кафетерии с того дня, как его положили в больницу. Медсёстры приносили еду в палату — серую, безвкусную, иногда с червями. Но сейчас ему захотелось зайти. Он давно не ел, все отдавал коту. Джиён улыбнулся. Впервые за долгое время — настоящей, не кривой, не больной улыбкой. — Ладно, командир. Пошли есть. Он толкнул дверь. Внутри кафетерий оказался маленьким и почти пустым. Пластиковые столы, пластиковые стулья, автомат с кофе в углу и стойка, за которой стояла пожилая женщина в синем фартуке. Она смотрела в телефон и подняла голову, только когда Джиён подошёл к стойке. — Чего тебе? — спросила она без особого интереса. Джиён посмотрел на витрину. Там лежали бутерброды в плёнке, какие-то салаты в пластиковых контейнерах и булочки — круглые, посыпанные сахарной пудрой, с розовой глазурью сверху. Они выглядели как нормальная еда. Не больничная. Не серая. — Две булочки, — сказал Джиён. — С глазурью. — Одну? — переспросила женщина. — Две, — повторил Джиён. Он посмотрел на Хэ. Кот сидел у его ног, подняв голову, и внимательно следил за булочками. — Одну мне, одну... другу. Женщина пожала плечами. Она положила две булочки в бумажный пакет, пробила чек. Джиён расплатился — у него были деньги? Откуда? Он не помнил, чтобы ему давали деньги... Он не помнил, что брал из с собой. Но в кармане больничных штанов лежала смятая купюра, и он отдал её, не думая. Он взял пакет, сел за столик у окна. Хэ прыгнул на стул напротив — ловко, бесшумно — и уставился на пакет. — Терпение, — сказал Джиён. Он достал одну булочку. Надкусил. Сладко. Мягко. Глазурь липла к губам. Это было самое вкусное, что он ел за последние... он не знал, сколько. Недели. Месяцы. Вечность. Хэ мяукнул. Громко. С требованием. Джиён отломил кусочек второй булочки и положил на стол перед котом. Хэ понюхал — нос его дёрнулся, усы шевельнулись — и начал есть. Мелко, аккуратно, как воспитанный кот. Крошки падали на пластиковую столешницу. — Ты странный, — сказал Джиён, жуя. — Ты появился из ниоткуда. Ты шипишь на мертвецов. Ты меня выводишь из... этого. Из того, когда стены текут. И при этом ты просто кот... Ты ведь просто кот? Хэ поднял голову. На его мордочке была глазурь — белая, розовая, сладкая. Он моргнул. И мяукнул. Коротко. Как будто сказал: «Ну да. Просто кот. А ты чего хотел?» Джиён засмеялся. Тихо, но настояще. — Ты даже не знаешь, кто я, — сказал он. — Я попал в аварию со своей семьёй, все умерли кроме меня. Все. И теперь они приходят ко мне каждую ночь и зовут к себе. А ты на них шипишь. Как будто можешь их прогнать. Кот перестал жевать. Посмотрел на Джиёна. И вдруг — медленно, торжественно — перешагнул через стол и улёгся у него на коленях. Свернулся клубком. Замурлыкал. Тепло разлилось по животу, по груди, по горлу, которое сжималось от слёз. — Ты глупый кот, — прошептал Джиён, гладя Хэ по спине. — Ты не можешь меня спасти. Кот мурлыкал громче. — Но спасибо. Что пытаешься. Они сидели так долго. Джиён доел свою булочку, потом доел кусочки, которые отломил для кота, потому что Хэ наелся и отвернулся от еды с кошачьим достоинством. Он пил воду из пластикового стаканчика, который взял у стойки. Кот спал у него на коленях, иногда вздрагивая во сне и прижимая уши — наверное, видел что-то. Может, тех же мертвецов. Может, других. Когда Джиён встал, чтобы уйти, женщина за стойкой смотрела на него странно. — Ты не доел, — сказала она, кивая на пустой стул напротив. Джиён обернулся. На стуле, где сидел кот, ничего не было. Ни крошек. Ни глазури. Только чистое пластиковое сиденье. — Мы всё съели, — ответил Джиён. — Спасибо. — Вторую булку ты даже не тронул, — сказала женщина. Она подошла к его столику и забрала пустой бумажный пакет. — вон лежит целая. И что за бардак? Глазурь на стуле... Кто тут сидел? Но Джиена уже и след простыл. Он вышел из кафетерия. Кот шёл впереди, высоко подняв хвост. На его мордочке всё ещё была глазурь. Они пошли обратно по коридору. Лампы снова моргали. Где-то далеко кто-то плакал. Где-то близко кто-то смеялся. И опять Джиёну показалось, что за ним следят — из-за каждой двери, из каждой тени, из каждого квадратного сантиметра потолка. Взгляды были тяжёлыми, холодными, мёртвыми. Он чувствовал их кожей, позвоночником, затылком. — Не оборачивайся, — сказал он себе. — Просто иди за котом. Хэ шёл ровно, не торопясь. Его хвост покачивался в такт шагам. Он не оборачивался. Он знал, что Джиён идёт. Они поднялись по лестнице. Прошли мимо сестринского поста — толстая медсестра спала, уронив голову на руки. Медсестры с красной помадой не было. Прошли мимо палаты старика, который всё время мычал. Мимо палаты женщины, которая кричала по ночам, как Джиен... Но до него ей ещё далеко. Когда они дошли до своей двери, Джиён остановился. Посмотрел на кота. Хэ сидел на пороге, поджав лапы, и смотрел на него жёлтыми глазами. — Знаешь, — сказал Джиён, — сегодня я впервые за долгое время почувствовал себя... нормально. Не хорошо. Не плохо. А нормально. Спасибо тебе. Кот моргнул. Медленно. И толкнул дверь мордочкой— дверь приоткрылась, и он скользнул внутрь, в палату. Джиён зашёл следом. Он лёг на кровать. Кот запрыгнул рядом, покружился на месте, улёгся у него на груди. Замурлыкал. — Ты пахнешь булкой, — сказал Джиён. — Сладкой. Он закрыл глаза. Сегодня призраки его не донимали. Может, потому что Хэ лежал у него на груди и мурлыкал. А может, потому что сегодня был хороший день. Он проспал три часа без снов. Первый раз за много дней. Проснулся от того, что кот лизнул его в нос. Шершавым, кошачьим языком. Обычным. — Иду, иду, — пробормотал Джиён, улыбаясь в потолок. — Что, есть хочешь? Кот мяукнул. Джиён сел на кровати. На тумбочке стояла тарелка с кашей. Серая, комковатая, с плёнкой на поверхности. Он взял тарелку, подошёл к окну и высыпал кашу на улицу. — Мы больше это не едим, — сказал он коту. — Мы теперь ходим в кафетерий. Кот сидел на подоконнике, смотрел на падающую кашу и жмурился от солнца. Солнце было настоящим. Жёлтым. Тёплым. Впервые за долгое время Джиён подумал, что, может быть, он не умрёт сегодня. Может быть, не завтра. Может быть, он ещё поживёт. С котом. В этом сумасшедшем доме. Среди мёртвых, которые приходят по ночам, и живых. Он погладил Хэ по спине. Шерсть была мягкой. Тёплой. Обычной. — Пошли, — сказал он. — Ещё по одной булке? Кот мяукнул. И они пошли. Вместе. Они снова пришли в кафетерий. Женщина за стойкой, каждый раз встречала его одинаково. Она смотрела на дверь, вздыхала всем телом и кричала. — Опять ты?! Джиён каждый раз вздрагивал, а Хэ сидел у его ног и спокойно умывался лапой. Кота не волновал чужой крик. Кота волновали только булочки. — Одну? — рычала женщина, уже доставая пакет. — Две, — тихо говорил Джиён. — Нет у меня двух! — Но вы всегда... — Вот. — Она бросила на стойку одну булочку — круглую, с розовой глазурью, присыпанную сахарной пудрой. — Подарок. Ешь и уходи. Джиён взял булочку. Она была тёплой. Он посмотрел на кота — Хэ сидел с таким видом, будто ничего не случилось, будто он и не ждал своей порции. Но Джиён знал. Он отломил половину, положил на стол перед котом и сел есть сам. Кот съел свою половину. Быстро, но аккуратно, как всегда. Потом облизнулся, посмотрел на Джиёна и мяукнул — коротко, довольно. — Тебе понравилось? — спросил Джиён. Кот моргнул. — Мне тоже. Тётя смотрела на них из-за стойки. Вернее, она смотрела на Джиёна. Она не задавала вопросов. В этой больнице все привыкли к странному. — Ты бы поел нормально, — сказала она вместо этого. — А то худеешь прямо на глазах. — Я ем, — ответил Джиён, гладя кота по спине. Он не сказал про червей. Он вообще никому не говорил про червей. Только Хэ знал. Джиён доел булочку, аккуратно вытер крошки со стола, поднял кота на руки и вышел. Тётя покачала головой и убрала недоеденную половину в мусорку. Однажды, когда его вели на осмотр, Джиён увидел незнакомого человека. Коридор был длинным, выложенным белой кафельной плиткой, которая отражала свет ламп так, что глазам становилось больно. Санитар — молодой парень с безразличным лицом — вёл Джиёна под локоть. Хэ, как всегда, шёл впереди, высоко подняв хвост. А потом кот остановился. Шерсть на его загривке встала дыбом. Не от страха — от чего-то другого. От удивления? От узнавания? Джиён не понял. Он поднял глаза туда, куда смотрел кот. В конце коридора стоял мужчина. Высокий. Очень высокий. В белом халате, который сидел на нём как дорогой костюм. Тёмные волосы зачёсаны назад, открывая лоб. Руки в карманах. Поза — спокойная, даже расслабленная. Но что-то в этой позе было такое, от чего Джиён перестал дышать. Мужчина повернулся. И на секунду — всего на секунду — Джиёну показалось, что это ангел. Лицо было красивым. Не той красивой, которую показывают по телевизору или печатают на обложках. Другой. Нечеловеческой. Слишком светлой. Глаза — тёмные, глубокие, как два колодца без дна — смотрели сквозь бумаги, он стоял и разговаривал с кем-то, даже не смотря на Джиена. И по лицу незнакомца скользнула улыбка. Лёгкая, едва заметная, чуть грустная. Джиён замер. Его ноги приросли к полу. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом забилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. — Кто это? — прошептал он, вцепившись в руку санитара. Ногти впились в чужую кожу, но санитар даже не поморщился. — Главврач, — равнодушно ответил тот, даже не взглянув на Джиёна. — Чхве Сын Хён. Идёмте, не отвлекайтесь. Сын Хён. Джиён повторил имя про себя. Сын Хён. Сын Хён. Оно было тёплым, как чай. Как первая булочка с глазурью. Как мурлыканье кота на груди. Мужчина в белом халате повернулся и пошёл прочь. Его шаги были бесшумными — или это просто коридор был слишком длинным, и звук не долетал. Он скрылся за поворотом, и Джиёну показалось, что вместе с ним исчез свет. Лампы стали тусклее. Воздух — тяжелее. — Идёмте, — повторил санитар и потянул его за локоть. Джиён пошёл. Но всё оставшееся время осмотра он думал о главвраче. О его лице. О его глазах. О том, как тот смотрел на бумаги, а эта лёгкая улыбка...это было так интимно. Это чувство... надежда? Она пришла неожиданно, как удар током, и оставила после себя странное, щемящее чувство в груди. Джиён не знал, что с ним делать. Он забыл, как это — надеяться. Надежда была опасной вещью для человека, чей мозг истёк кровью от потерь. Надежда обещала что-то хорошее. А хорошее всегда заканчивалось плохо. Когда Джиен вернулся в свою палату, он улёгся на кровать — Не надо надеяться, — сказал Джиён коту. — Надеяться — глупо. Хэ поднял голову, посмотрел на него жёлтыми глазами и облизнулся своим шершавым языком, как обычным. — Ты прав, — вздохнул Джиён. — Глупо — это прям про меня. Он закрыл глаза. И в ту ночь мама пришла, как всегда. Но почему-то её голос звучал тише. А лицо отца в углу было не таким чёрным. Джиён знал, что это ненадолго. Но даже короткая передышка была подарком. На утро Джиена ждал сюрприз. К нему пришел психолог Они разговаривали. Довольно долго. Джиён рассказывал про аварию — снова и снова, в деталях, в красках, в запахах. А психолог слушал, кивал и записывал. Он никогда не перебивал. Никогда не говорил «это неправда». Только иногда задавал вопросы: «Что вы чувствовали, когда увидели грузовик?», «Что сказала мама перед тем, как исчезнуть?», «Вы злитесь на отца?» — Я не злюсь, — ответил Джиён. — Я бы хотел, чтобы он жил. Чтобы все они жили. А я бы умер. Это было бы справедливо. — Почему вы так думаете? — Потому что я сидел сзади. Если бы я сел спереди, может, отец заметил бы грузовик раньше. Или я бы закричал. Или... — Или ничего бы не изменилось, — мягко сказал психолог — Грузовик вылетел на полной скорости. У вашего отца не было шансов. Ни у кого из вас не было. Джиён замолчал. Он знал, что психолог прав. Но знание не убирало голоса. Не возвращало семью. Не заставляло стены перестать дышать. Они сидели в кабинете — Джиён на стуле, врач за столом, Хэ на подоконнике. Солнце светило в окно, и кот жмурился, подставляя морду тёплым лучам. — Мы переводим вас в психиатрический диспансер... Джиён не удивился. Он уже понял, что с ним что-то не так. Нормальные люди не разговаривают с мёртвыми по ночам. Нормальные люди не боятся есть еду, потому что им кажется, что в нём плавают зубы. Нормальные люди не видят червей в каше. Но он ведь нормальный, разве нет? — Там есть условия для длительной терапии, — продолжал врач — Вам нужно больше времени, чем может дать обычная больница. — Там будет лучше? — спросил Джиён. Голос прозвучал ровно. Он уже не ждал чудес. — Я надеюсь, — ответил врач. — И постараюсь вас навещать. Джиён посмотрел ему в глаза. Тот отвёл взгляд — быстро, но Джиён успел заметить. Так смотрят люди, когда врут. Когда знают, что не придут, но хотят, чтобы ты ушёл спокойно. — Хорошо, — сказал Джиён. — Спасибо. Он встал, взял кота на руки и вышел. В коридоре Хэ вывернулся, спрыгнул на пол и пошёл вперёд. Его хвост был поднят, лапы ступали уверенно. Он куда-то вёл Джиёна. — Куда мы? — спросил Джиён. Кот мяукнул. И свернул в узкий, тёмный коридор, в котором Джиён никогда раньше не был. Лампы здесь горели через одну — половина потолка была в темноте. Пахло сыростью, старыми трубами и чем-то ещё — мылом? Шампунем? Джиён не понял. Стены были выкрашены в бледно-голубой, местами облупившийся. Пол — холодный кафель, местами треснувший. Хэ шёл быстро, иногда оборачиваясь — проверял, идёт ли Джиён. — Иду, иду, — бормотал Джиён, стараясь не смотреть по сторонам. В тени между лампами ему чудились лица. Размытые. Серые. Они смотрели. И вдруг в конце коридора он снова увидел его. Главврач. Чхве Сын Хён. Стоял у окна, повернувшись в профиль. Свет падал на его лицо — и Джиён снова почувствовал ту самую боль. Ту, от которой хочется смотреть и закрывать глаза одновременно. Как на солнце. Как на что-то слишком прекрасное, чтобы быть настоящим. Джиён остановился. — Сын Хён, — прошептал он. Имя вырвалось само собой. Главврач повернулся. И в этот момент стены поплыли. Не так, как раньше — медленно, вязко. А резко, рывком, будто кто-то дёрнул реальность за край. Лампы вытянулись в светящиеся нити, пол стал мягким, как болото, и Джиён начал проваливаться. — Нет, нет, нет, — забормотал он, хватаясь за стены. Пальцы скользили по гладкому кафелю, не находя опоры. Голова закружилась, перед глазами поплыли чёрные пятна. Грудь сдавило — он не мог дышать. Хэ замяукал. Громко. Тревожно. Не так, как обычно — требовательно или довольно. А так, как мяукают коты, когда чуют беду. Когда земля уходит из-под лап. Кот развернулся и побежал назад. — Хэ! — крикнул Джиён. Он побежал за ним. Коридор сужался. Сначала Джиён этого не заметил — он просто бежал, смотрел на чёрный хвост впереди и старался не упасть. Но потом стены стали ближе. Он задел плечом одну, потом другую. Кафель царапал кожу даже сквозь больничную рубашку. Коридор сжимался. Джиён бежал, согнувшись, почти на четвереньках. Стены давили на рёбра, на плечи, на голову. Он даже начал задыхаться от нехватки воздуха в лёгких. Света почти не было — только где-то далеко, в конце, маячил бледный прямоугольник. Дверь. — Хэ! — снова крикнул Джиён. Голос звучал глухо, будто он кричал в подушку. Кот не оборачивался. Он бежал — быстрый, чёрный, как сгусток тьмы в этом сужающемся аду. Джиён споткнулся. Упал на колени — больно, костяшки ударились о кафель. Стены сдавили его со всех сторон. Он не мог поднять голову — потолок был в нескольких сантиметрах от макушки. — Я не пролезу, — прошептал он. — Я не... Кот остановился у двери. Обернулся. И замяукал — коротко, резко, как приказ. Джиён пополз. На четвереньках, царапая локти, сдирая кожу с коленей. Стены тёрли его бока, выдирали волосы, царапали лицо. Он не видел ничего, кроме чёрного хвоста и бледного прямоугольника двери. Он влетел в неё за секунду до того, как коридор сомкнулся полностью. Дверь захлопнулась за его спиной — он сам захлопнул, навалившись всем телом. Прижался спиной к холодному дереву, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в пальцах. — Хэ, — выдохнул он. — Хэ, ты здесь? Кот сидел у его ног, спокойный, как ни в чём не бывало. Он поднял лапу и начал мыть её — не спеша, с достоинством, как будто только что не бежал от сужающегося коридора, который хотел раздавить их обоих. Джиён сполз по двери на пол. Посидел так минуту. Другую. Потом поднял голову и осмотрелся. Это была душевая. Небольшая комната, выложенная белым кафелем. Три душевые лейки на стенах, пластиковые табуретки, кран с ржавой ручкой. На полках — бутылочки с шампунем, мыло, мочалки. Пахло влажным деревом, мыльной пеной и чем-то чистым, почти стерильным. — Душевая, — сказал Джиён. — Нам же... нам же нужно было в душ. Перед переводом. Кот посмотрел на него. Моргнул. И мяукнул — довольно, как будто сказал: «Ну да. Я же тебя сюда и вёл». — Ты... — Джиён не нашёл слов. Он просто протянул руку и погладил кота по голове. — Спасибо. Кот потёрся о его ладонь. Мурлыкнул. Джиён встал. Ноги дрожали, но он устоял. Подошёл к крану, повернул ручку. Вода потекла — сначала ржавая, потом прозрачная. Тёплая. Почти горячая. — Ты будешь ждать снаружи? — спросил он кота. Хэ запрыгнул на пластиковую табуретку, свернулся клубком и закрыл глаза. Ответ был очевиден. Джиён разделся. Он долго стоял под водой. Очень долго. Вода стекала по лицу, по плечам, по груди, смывая больничный запах, смывая липкий страх, смывая то, что не смывалось уже много дней. Он намылил голову — два раза. Потом три. Потом просто стоял, закрыв глаза, и чувствовал, как тепло проникает под кожу, в мышцы, в кости. Он тёр себя мочалкой — жёсткой, почти абразивной — пока кожа не стала красной, пока не заболело. Он мыл руки, ноги, спину, живот. Мыл там, где черви ползали по коже по ночам. Мыл там, где призраки касались его холодными пальцами. Мыл там, где надежда пустила свои первые, хрупкие корни. Кот начал мяукать. Так что Джиену пришлось поторопиться, он закрыл кран. Вытерся полотенцем — старым, тонким, но сухим. Надел чистое бельё — оно лежало на полке в шкафах, такая же больничная одежда в наборах, стерильная. — Теперь я чистый? — спросил Джиён у кота. Хэ открыл глаза, посмотрел на него, потянулся и спрыгнул с табуретки. — Ладно, — усмехнулся Джиён. — Пойдём Он вышел из душевой. Чистый. Почти счастливый. Кожа горела от жёсткой мочалки, волосы ещё капали, и Джиён выжимал их на ходу, одной рукой прижимая к груди Хэ. Кот фыркал от воды, но не вырывался — только тряс лапами и косил жёлтыми глазами на мокрые разводы на полу. — Всё, командир, теперь я как новый, — сказал Джиён, шагая в коридор. — Можно и в диспансер. Или куда там нас... Он не договорил. Рука медсестры с красной помадой легла ему на грудь — жёстко, властно, и толкнула обратно. Дверь душевой захлопнулась перед носом с глухим, окончательным стуком. — Вы ещё не готовы, — сказала она сквозь дерево. — Помойтесь как следует. Сегодня перевод. Чистота должна быть идеальной. — Но я уже... — начал Джиён. —Пожалуйства без игр, примите душ, — отрезала медсестра. Шаги удалились. Джиён стоял в душевой с котом на руках и хлопал глазами. Вода с волос капала на кафель. Хэ облизнулся и посмотрел на него с выражением «ну, бывает». — Ты видел? — спросил Джиён. — Я же мылся. Долго мылся. До скрипа. Кот моргнул. — Ладно. Может, я и правда плохо помылся. Он поставил Хэ на табуретку, снова разделся, снова встал под воду. Тёр себя мочалкой — ещё сильнее, ещё дольше. Мыл уши, мыл между пальцев, мыл спину, до которой раньше не дотягивался. Вода стала горячей, почти обжигающей. Джиён терпел. Когда кожа покраснела до бордового оттенка, он выключил воду, вытерся, оделся. — Теперь точно, — сказал он коту. — Чище не бывает. Он открыл дверь. Рука медсестры с красной помадой встретила его в ту же секунду. — Я прошу вас, примите душ, серьезно, — сказала она. Глаза у неё были пустыми, как у куклы. Губы — красные. — Но я... Дверь захлопнулась. Джиён прислонился лбом к холодному кафелю. Хэ спрыгнул с табуретки, потёрся о его ноги и мяукнул. В этом мяуканье Джиёну послышалось: «Ты справишься». — В третий раз, — сказал Джиён сам себе. — Может, это тест. На терпение. Или на чистоту. Он снова разделся. Встал под воду. В этот раз он мыл себя с такой яростью, что мочалка порвалась. Он скрёб ногтями кожу, сдирая верхний слой, пока по ногам не потекла не вода, а розовая жидкость — капли крови смешались с мыльной пеной. Ему было всё равно. Он должен был стать чистым. Идеально чистым. Чтобы они отстали. Чтобы медсестра открыла дверь и сказала: «Хорошо, проходите». Он выключил воду. Вытерся. Оделся. Вышел. — Нет, — сказала медсестра, не глядя на него. — Возвращайтесь. Вы не выйдите пока не помоетесь. — Почему?! — закричал Джиён. — Я мылся три раза! У меня кровавые царапины на ногах! Чище меня только в стерилизаторе! Медсестра посмотрела на него. И медленно вздохнула. — господин Квон, помойтесь, прошу, от вас уже давно пахнет, а на постели жёлтые следы от пота и грязи. — Зеркал нет, — сказала он. — Я не могу увидеть, что со мной не так. Она толкнула его в грудь. Дверь закрылась. Четвёртый раз. Джиён не стал раздеваться. Он сел на табуретку, обхватил голову руками и замер. Хэ запрыгнул к нему на колени, свернулся клубком и замурлыкал. Но даже мурлыканье не могло заглушить мысль, которая росла в голове, как опухоль: Они похоже не выпустят меня отсюда. Никогда. Будут гонять под душ, пока я не сотру кожу до костей. А потом скажут: «Недостаточно чисто» И так будет вечно. — Надо бежать, — прошептал Джиён. Кот поднял голову. Посмотрел на него. И мяукнул. Коротко. Согласно. Джиён оглядел душевую. Три стены из кафеля, дверь, за которой стоит медсестра, и окно. Маленькое, узкое, затянутое матовым стеклом. Высоко. Очень высоко. Он подошёл к окну. Приоткрыл — рама со скрипом поддалась. Внизу был двор. Третий этаж. Асфальт. И клумбы — пышные, зелёные, с розами и ещё какими-то цветами, которых Джиён не знал. Шипы торчали во все стороны, как зубы. — Третий этаж, — сказал Джиён коту. — Это высоко. Я сломаю ноги. Кот подошёл к окну, выглянул, посмотрел вниз. Потом повернулся к Джиёну и мяукнул. В этом мяуканье было что-то новое. Что-то уверенное. Что-то, что звучало как: «Прыгай. Я поймаю». — Ты кот, — сказал Джиён. — Ты не можешь поймать человека с третьего этажа. Кот прыгнул первым. Чёрная молния мелькнула в воздухе, и Хэ приземлился на клумбу — легко, бесшумно, как и положено кошке. Он поднял голову, посмотрел на Джиёна и снова мяукнул. Громче. Джиён закрыл глаза. — Мама, Папа, Сестра — прошептал он. — Если вы там, если вы правда меня слышите... простите меня. За ремень. За телефон. За то, что остался жив. Если что иду к вам. Он прыгнул. Полёт длился вечность. Ветер свистел в ушах. Рубашка вздулась пузырём. Где-то внизу кот смотрел на него жёлтыми глазами и не моргал. Джиён ударился о клумбу. Не ногами — всем телом. Розы расступились, приняли его, обхватили сотнями шипов. Острая боль вонзилась в бёдра, в икры, в ступни. Шипы вошли в кожу, как иглы — глубоко, жадно, с влажным чавкающим звуком. Джиён закричал. Крик вырвался сам собой — не человеческий, звериный, похожий на вой. Он царапал горло, разрывал связки, но Джиён не мог остановиться. Потому что лозы двигались. Они не просто держали его — они сжимались, тянули вниз, в землю, зарывая шипы всё глубже. Джиён чувствовал, как они царапают кости. — Отпустите! — орал он, дёргаясь в зелёных объятиях. — Отпустите меня! Помогите! Кто-нибудь! Кот сидел в стороне, на сухом асфальте, и смотрел. Он не мяукал. Не подходил. Просто сидел и смотрел жёлтыми, немигающими глазами. И в его взгляде не было ничего кошачьего. Только терпение. Только ожидание. Персонал прибежал быстро. Двое санитаров — здоровых, молчаливых — оторвали лозы от Джиёна. Шипы остались в коже — десятки, может, сотни маленьких колючек, которые торчали из его ног, как чёрные иглы. Джиён видел их сквозь пелену слёз и молился, чтобы потерять сознание. — Крепись, — сказал один санитар, подхватывая его под мышки. — Не трогайте, — прохрипел Джиён. — Больно... очень... — А не надо было прыгать, — равнодушно ответил второй. Мир качнулся, побледнел, рассыпался на чёрные и белые квадраты. Джиён успел увидеть, как кот встал и медленно, очень медленно пошёл за ним. Лапы ступали бесшумно. Хвост был опущен. — Хэ, — позвал Джиён, теряя сознание. — Ты... ты обещал... Кот не ответил. Только моргнул. И тьма накрыла Джиёна с головой. Он проснулся в своей палате. Серый потолок. Белые стены. Писк монитора. Запах хлорки и сладкой гнили. И боль. Огромная, пульсирующая, живая боль, которая начиналась где-то в пояснице и уходила вниз, в ноги, в самые кончики пальцев. Джиён попытался пошевелить ступнями — и зашипел сквозь зубы. Всё тело отозвалось волной тошноты. — Не дёргайтесь, — сказала медсестра с красной помадой. Она стояла у его кровати, держа в руках планшет. — У вас множественные ран. Мы сделали перевязку. — Я прыгнул, — прошептал Джиён, глядя в потолок. — Я прыгнул из окна. — Да, — спокойно подтвердила медсестра. — С третьего этажа. На клумбу. Удачно приземлились. Могли бы убиться. — Лозы... — Джиён сглотнул. Во рту пересохло. — Они схватили меня. Как руки. Я не мог вырваться. Медсестра ничего не сказала. Она записала что-то в планшет, поправила капельницу и вышла. Дверь закрылась с мягким щелчком. Джиён остался один. — Хэ, — позвал он тихо. — Ты здесь? Никто не ответил. Ни мурлыканья. Ни шороха лап. Ни жёлтых глаз в темноте. — Хэ? — голос дрогнул. Кот не пришёл. Джиён лежал на спине, уставившись в потолок, и чувствовал, как шипы всё ещё сидят в его ногах — там, где их не достали. Они пульсировали в такт сердцу, напоминая, что земля — не подушка безопасности. И что коты не умеют ловить людей с третьего этажа. Или умеют. Просто не захотели. — Почему ты не помог? — прошептал Джиён во сне. Джиен резко снова распахнул глаза. только сейчас он заметил, что не мог пошевелиться. Ни рукой. Ни ногой. Даже пальцем. Даже голову повернуть удалось только на несколько сантиметров — и то потому, что ткань, которой его приматывали к кровати, чуть ослабла на шее. Джиён дёрнулся — и понял. Полосы ткани, толстые, из простыней, обматывали его запястья и лодыжки, пристёгивая к металлическим прутьям изголовья и подножия. Туго. В несколько слоёв. Так, что пальцы левой руки начали синеть. Стало даже тяжело дышать. Оставалось лишь смотреть в потолок. — Хэ, — прошептал он. Губы пересохли, язык прилип к нёбу. — Хэ, ты здесь? Кот появился из ниоткуда. Просто материализовался на его груди — чёрный, тёплый, с белым пятном в форме галстука-бабочки. Хэ посмотрел на Джиёна жёлтыми глазами, потоптался на месте, устраиваясь поудобнее, и замурлыкал. — Ты не поймал меня, — сказал Джиён. Не зло. Устало. — Ты сказал, что поймаешь. А я упал в розы. Шипы до сих пор в ногах. Я чувствую их. Они гноятся. Кот перестал мурлыкать. Наклонил голову. Посмотрел на Джиёна так, как смотрят коты, когда ждут, пока скажешь что-то важное. — Я не злюсь, — сказал Джиён. — Ты единственный, кто остался. Ты не обязан был меня ловить. Ты просто кот. А я... я дурак, который прыгает с третьего этажа. Кот лизнул его в подбородок своим шершавым языком.. — Ты прощён, — прошептал Джиён. — Слышишь, Хэ? Ты прощён. За всё. Кот замурлыкал снова. Громче. Теплее. И закрыл глаза. А потом дверь открылась. Не распахнулась. Не скрипнула. Она просто... стала проницаемой. Как будто кто-то продавил дерево изнутри, и в палату просунулась голова. Сначала Джиён подумал, что это галлюцинация. Очередная. Их было так много, что он перестал их различать. Но потом голова повернулась. Она прокрутилась вокруг своей оси. Медленно. С влажным, хрустящим звуком — как будто внутри шеи не было позвонков, а была одна большая, тугая пружина. Лицо было лицом медсестры с красной помадой. Только помада теперь была не на губах. Она была везде — на щеках, на лбу, на веках. Красные, блестящие полосы, похожие на кровавые потёки. Улыбка выходила за край лица. Буквально. Уголок рта не остановился на щеке. Он пополз дальше, к уху, разрывая кожу, обнажая розовые мышцы и белые, блестящие связки. Улыбка стала такой широкой, что нижняя челюсть отделилась от верхней, и между ними образовалась чёрная, влажная дыра. Оттуда пахло гнилью. — Привет, милый, — сказала голова. Голос шёл не из рта — из разрыва между челюстями. — Мы соскучились. Джиён хотел закричать, но горло свело судорогой. Вместо крика вырвался только сип — мокрый, булькающий, похожий на предсмертный хрип. Вторая голова высунулась из-за первой. Она принадлежала толстой медсестре, которая теперь была не толстой, а раздутой — как труп, пролежавший в воде неделю. Её кожа лоснилась, была полупрозрачной, и под ней Джиён видел внутренности — не человеческие, а какие-то клубки червей, которые ворочались и сплетались в узлы. Глаза — чёрные, без белков — шарили по палате, останавливаясь на привязанном Джиёне. Улыбка тоже была широкой — не такой, как у первой, но достаточно, чтобы обнажить дёсны. Дёсны были чёрными. Зубы — жёлтыми, острыми, сточенными, как у старой лошади. — Долго мы тебя ждали, — сказала вторая голова. — Долго. Третья голова просунулась снизу. Между первой и второй. Она принадлежала санитару — тому, молодому, с блестящими глазами. Только глаза теперь блестели не от молодости. Они горели. Буквально — изнутри, красным, чадящим огнём. Из уголков глаз тянулся чёрный дым, и когда санитар моргал, из-под век высыпались искры. — Ты думал, мы не придём? — спросил он. Его голос звучал как треск костра. — Мы всегда приходим. Мы всегда здесь. Головы вылезли из двери полностью. За ними — тела. Медсестра с красной помадой. Толстая медсестра. Санитар с горящими глазами. Второй санитар — тот, который равнодушно сказал «надо было не прыгать». И тот доктор . И женщина-врач с резким голосом. И ещё несколько человек в белых халатах, которых Джиён никогда не видел, но чьи лица казались ему до боли знакомыми. Они все улыбались. Не той улыбкой, которой улыбаются люди. А той, которой улыбаются падальщики, когда находят свежее мясо. У некоторых улыбки съезжали набок, обнажая кости черепа. У других рты растягивались до ушей, и из них вываливались языки — слишком длинные, раздвоенные, как у змей. У третьих улыбка была нормальной, правильной, но глаза — чёрные, красные, жёлтые — горели таким весельем, от которого кровь стыла в жилах. И у всех — у всех были рога. Маленькие, едва заметные, только начинающие прорастать из лбов. Или большие, ветвистые, как у оленей, только чёрные, обгорелые, с капающей смолой. Рога торчали из голов, ломая больничные шапочки и колпаки, прорывая кожу там, где её не должно было быть. Смех заполнил палату. Он был везде — из двери, из стен, из потолка, из пола. Он был громким, истеричным, многослойным — кто-то смеялся высоко, кто-то низко, кто-то лаял, как собака, кто-то визжал, как поросёнок. Смех накладывался сам на себя, создавая какофонию, от которой у Джиёна заложило уши, а из носа пошла кровь. Стены палаты начали дышать. Они пульсировали в такт смеху — раздувались, сжимались, раздувались, сжимались. Кафель трескался и осыпался, обнажая красный, влажный кирпич. Кирпич дышал. У него были поры. Он был живым. Потолок опустился на полметра. Джиён чувствовал его над собой — тяжёлый, давящий, пахнущий серой и горелым мясом. Лампы на потолке замигали в бешеном ритме, и в их свете Джиён увидел, что тени демонов живут своей жизнью. Они не повторяли движения тел. Они делали что-то другое — танцевали, дрались, совокуплялись, умирали и воскресали вновь. Пол под кроватью разверзся. Неширокая трещина, из которой тянуло жаром. Оттуда доносились голоса — не демонов, а людей. Тысячи, десятки тысяч голосов, которые кричали, плакали, молили о пощаде. Джиён узнал некоторые. Мама. Папа. Сестра Они звали его. — Джи-и-и-ён, — тянула мама из трещины. — Джи-и-и-ён, спустись к нам... — Мы здесь, — вторил папа. — Тут темно. Тут больно. Иди к нам. — Братик, — плакала сестра — Почему ты не с нами? Джиён дёрнулся. Ткани на запястьях натянулись, впились в кожу, но не поддались. Кровь потекла по рукам, капая на пол, и там, где она падала, вырастали маленькие красные цветы. Они раскрывались за секунду и тут же вяли, рассыпаясь в чёрный пепел. — Посмотрите на него, — сказал Доктор. Его рога были самыми большими — бараньими, закрученными в спираль. — Какой чистенький. Какой мы-ы-ы-ы-тенький. Он протянул слово «мытенький» так, что оно превратилось в вой. Палата начала вращаться. Медленно, почти незаметно — но Джиён чувствовал. Стены двигались по кругу, пол под кроватью уходил из-под ног, потолок опускался всё ниже. Врач с бараньими рогами стоял в центре, раскинув руки, и его тень отбрасывала сразу во все стороны — на стены, на потолок, на пол. — Кру-у-у-гом, — пропел он. — Кру-у-у-гом, грешная душа. — Мыться пытался, — хихикнула толстая медсестра. — От нас отмыться хотел. — А мы внутри, — прошептал санитар с горящими глазами. — Вымылся? Вымылся? Вымылся от нас? Предметы в палате начали летать. Стул взмыл в воздух и врезался в стену, рассыпавшись на щепки. Тумбочка подпрыгнула, перевернулась, и стакан с водой разбился, но вода не упала на пол — она зависла в воздухе, превратившись в сотни маленьких, дрожащих шариков. В каждом шарике Джиён видел отражение своего лица — испуганного, измождённого, почти мёртвого. Капельница сорвалась со штатива и повисла в воздухе, болтаясь, как удавленник. Игла выпала из трубки и полетела прямо в Джиёна, вонзившись в плечо. Он дёрнулся, но игла осталась торчать, и из неё тонкой струйкой потекла не кровь — а что-то чёрное, густое. Они засмеялись и танцевали. Все. Вокруг его кровати. Вокруг него. Их движения были рваными, неестественными — суставы сгибались не в ту сторону, головы вращались на 360 градусов, руки выворачивались из плеч. Они хлопали в ладоши, и от каждого хлопка из их пальцев вылетали искры. Они пели — на непонятном языке, гортанном, шипящем, от которого у Джиёна начинало кружиться в голове. А сам он почуял гарь... Сначала лёгкий запах — как от пережаренного масла. Потом сильнее. Потом такой, что защипало в носу и глаза начали слезиться. Он опустил взгляд на своё тело. Он горел. Огонь выходил снизу, из простыней — они медленно разгорались. Языки пламени полностью обхватили его. Он начал чувствовать жар и пытался брыкаться. — Нет, — прошептал Джиён. — Нет, пожалуйста... Он дёрнулся. Ткани на запястьях натянулись, впились в кожу, но не поддались. Он не мог даже сесть. Только дёргать головой и смотреть, как его тело горит. — Съедим, — хихикала толстая медсестра. Она подошла с вилкой — не столовой, а огромной, с зубцами длиной в ладонь. — Съедим всего. Кожа на руках начала пузыриться. Вздуваться. Лопаться, выпуская прозрачную жидкость, которая тут же испарялась. Джиён чувствовал каждую секунду этого. Каждый нерв, каждый рецептор кричал от боли, но он не терял сознание. Не мог. Они хотели, чтобы он чувствовал. — Помогите, — прохрипел он. — Кто-нибудь... — Мы помогаем, — сказала медсестра с красной помадой. Она подошла ближе. Её лицо — перекошенное, с улыбкой, — нависло над Джиёном. Из её рта пахло серой и гнилым мясом. — Мы помогаем тебе умереть. Ты же этого хотел? Ты сам говорил. «Лучше бы я умер, а они жили». Вот мы и пришли. Забрать тебя Хаха. Забрать. Забрать тебя. — Нет, — Джиён замотал головой так сильно, что шея хрустнула. — Я не хочу... я передумал... — Слишком поздно, — сказал Доктор. Он стоял в ногах кровати и держал в руке вилку. Обычную столовую вилку. Только зубцы у неё были длиннее человеческой руки и изогнуты внутрь, как когти. — Ты наш, Джиён. Они начали тыкать в него вилками. Все сразу. Одна вилка вонзилась в бедро — глубоко, до кости. Джиён почувствовал, как металл скрежещет по надкостнице, и завыл — низко, по-звериному. Вторая вилка вошла в живот, третья — в плечо, четвёртая — в грудь. Вилки были везде. Они торчали из него, как иглы из подушки, и каждая приносила новую волну боли — острой, жгучей, бесконечной. — Какой сочный, — сказал санитар, выдёргивая вилку из его руки и облизывая зубцы. На них остались кусочки мяса — маленькие, розовые, с прожилками крови. — Давно мы такого не ели. — Молодой, — согласилась медсестра с красной помадой. Она откусила кусок от его икры — прямо вилкой, без ножа, отрывая мясо от кости. Джиён услышал, как рвутся волокна. Услышал, как хрустит его собственная плоть на её зубах. — Не надо, — закричал он наконец. Голос прорвался сквозь сдавленное горло — хриплый, мокрый, похожий на предсмертный хрип. — Не ешьте меня! Пожалуйста! Не надо ! — Надо, надо, — пропел санитар с горящими глазами. Он ткнул вилкой в живот. Джиён выгнулся дугой, насколько позволяли верёвки, и почувствовал, как что-то тёплое потекло по боку. Кровь. Или то, что осталось от неё. — А что нам ещё делать? — спросила толстая медсестра, жуя его пальцы. Она откусывала их по одному — сначала мизинец, потом безымянный, потом средний. Джиён чувствовал, как её зубы давят на фаланги, как они хрустят и ломаются. — Мы голодные. Мы всегда голодные. Вокруг кровати собрались все. Десять. Двенадцать. Может, двадцать. Их лица искажались, перетекали друг в друга, рога росли, улыбки ширились, и все они тыкали в него вилками. Каждый укол был больнее предыдущего. Джиён слышал, как металл скрежещет по костям. Чувствовал, как зубцы входят в органы, как выходят обратно, унося с собой кусочки его самого. — Съедим, — хихикала толстая медсестра. — Съедим всего. Кости погрызём. Кровь выпьем. — Съеди-и-и-м, — протянули все хором. Смех снова заполнил палату — громкий, истеричный, режущий уши. Хэ зашипел. Кот вскочил на груди Джиёна, выгнул спину дугой, распушил хвост. Шерсть на нём встала дыбом, глаза загорелись жёлтым огнём. Он шипел на демонов — громко, отчаянно, как шипят коты, когда защищают своих. — О, смотрите, — сказала медсестра с красной помадой. — У него зверёк. — Маленький, — усмехнулся санитар. — Тош-щ-щий. Она протянула руку. Хэ бросился на неё — прыгнул, выпустив когти, целясь в лицо. Она поймала его в воздухе. Одной рукой. Схватила поперёк туловища и сжала. Хэ взвизгнул — не мяукнул, а именно взвизгнул, как игрушка, которую давят ногой. — Не надо! — закричал Джиён. — Не трогайте его! Он ничего не сделал! — Он твой, — сказала медсестра. — Значит, наш. Она разорвала кота пополам. Кровь брызнула во все стороны — чёрная, горячая, пахнущая серой. Кожура шкуры повисла на пальцах медсестры, а внутренности — маленькие, тёмные, влажные — вывалились на пол. Джиён видел, как сердце кота билось ещё несколько секунд на кафеле, дёргаясь в луже крови. — Нет, — прошептал он. — Хэ... нет... Каждый из демонов протянул руку и взял по кусочку. Кто-то — лапу. Кто-то — хвост. Кто-то — клок шерсти. Медсестра с красной помадой размазала кровавое месиво по своему перекошенному лицу — по щекам, по лбу, по губам. Она облизнулась. — Вкусный, — сказала она. — Преданный. Такие всегда самые сладкие. Остальные последовали её примеру. Они мазали себя кровью кота, ели его мясо, облизывали пальцы и хихикали. Кто-то откусил голову и жевал её, хрустя черепом. Кто-то высасывал мозг из маленького кошачьего позвоночника. — Теперь ты один, — сказал Доктор ,приближая своё горящее лицо к Джиёну. — Совсем один. Джиён горел. Всё тело было в огне. Кожа трескалась, отслаивалась кусками, обнажая красную, влажную плоть. Мышцы съёживались под пламенем, жир плавился и капал на простыни. Джиён чувствовал, как горят его пальцы — как ногти сворачиваются в трубочку и отпадают. Как волосы на голове тлеют, издавая запах жжёного пуха. — Помогите, — шептал он, уже не крича. Голос сел, превратился в шёпот. — Кто-нибудь... — Никто не придёт, — сказал санитар. — Ты в аду, Джиён. Ты грешник, мы пришли тебя забрать. — Умереть, — прохрипел Джиён. — Дайте мне умереть... — Мы дадим, — сказала медсестра с красной помадой. — но сначала поиграем. Она ткнула вилкой ему в глаз. Джиён не успел зажмуриться. Зубец вошёл в глазное яблоко — мокро, мягко, с хлюпающим звуком. Мир в правой половине погас. Вместо него осталась только боль — чистая, белая, ослепляющая. Он закричал в последний раз. Крик вышел из разорванного горла — кровавый, булькающий, похожий на предсмертный хрип. И мир рассыпался. Чёрные квадраты. Белые квадраты. Красные брызги. Лица демонов, тающие в темноте. Рога, уходящие вверх. Улыбки, расходящиеся в стороны. И где-то далеко — очень далеко — тихое, жалобное мяуканье. Хэ. — Прости, — прошептал Джиён, проваливаясь в небытие. — Прости меня... Он вырубился.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!