Вернутся к фанфику
Часть 2
16 мая 2026, 13:11Белая палата. Белая... Белая, как... Как... Как что? Джиён лежал на матрасе, в смирительной рубашке, и смотрел в потолок. Кажется, потолок дышал вместе с ним: Медленно, ритмично, как огромное лёгкое. Белая краска набухала и сжималась, набухала и сжималась, и в такт этим пульсациям где-то далеко — или близко — билось сердце. Его собственное? Или чужое? А если чужое, то чье?
Руки были прижаты к телу. Рукава смирительной рубашки стягивали локти, запястья, пальцы. Он мог только шевелить кончиками — едва-едва. Ногти царапали ладони, оставляя на коже мокрые, кровяные полумесяцы. Джиён не чувствовал боли. Только панику.
Он попытался сесть — не получилось. Рубашка держала крепко, как любящая мать, которая боится выпустить ребёнка на улицу. Он дёрнулся — раз, другой, третий. Ткань впилась в рёбра, в живот, в плечи. Стало трудно дышать.
— Хэ, — позвал он. Голос был чужим — тонким, детским, сломанным. — Хэ, ты здесь?
Тишина. Только потолок дышал.
— Хэ! — закричал Джиён. — Кис-кис-кис! Выходи!
Он забился. Всё тело дёргалось на матрасе, как рыба, выброшенная на берег. Рукава хлестали по бокам. Голова моталась из стороны в сторону, ударяясь затылком о подушку, о матрас, о пол. Джиён кричал, пока в лёгких не кончился воздух. Потом вдохнул — и снова закричал.
— Хэ! Хэ! Хэ-э-э-э!
Кот не пришёл... И не придет.
Потому что Хэ был мёртв. Джиён вспомнил это вдруг — целиком, как удар ножом в живот. Кафель. Вилки. Демоны с рогами. Медсестра, которая схватила кота, сжала, раздавила, разорвала пополам. Кровь брызнула на него— чёрная, горячая, воняющая серой. Хэ взвизгнул — не мяукнул, а именно взвизгнул, как игрушка, которую давят ногой.
А потом они ели его. Демоны. Жевали его лапы, хвост, голову. Хрустели костями. Облизывали пальцы. Кто-то — Джиён не видел кто — высасывал мозг из маленького кошачьего черепа.
— Это я виноват, — прошептал Джиён, глядя в дышащий потолок. — Я должен был тебя защитить. Я хозяин. Я обещал тебя кормить. А ты... ты прыгнул на неё... ты хотел меня спасти... а они тебя...
Он заплакал. Слёзы текли по щекам — горячие, солёные, липкие. Они затекали в уши, в нос, в уголки губ. Джиён не мог их вытереть — руки были прижаты к телу. Он мог только лежать и чувствовать, как лицо становится мокрым, как подушка под головой превращается в болото.
— Ты был моим единственным другом, — сказал он пустоте. — Единственным, кто не хотел меня съесть. А теперь я один. Совсем один. И я даже не знаю, есть ли я вообще.
Он лежал и смотрел, как потолок дышит. Вдох — краска набухает, появляются трещины, из трещин сочится что-то чёрное, густое. Выдох — краска сжимается, трещины закрываются, чёрное втягивается обратно. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.
— Дыши со мной, — прошептал потолок голосом мамы. — Дыши, сынок. Ты же умеешь.
— Заткнись, — ответил Джиён.
Потолок засмеялся. Низко, раскатисто, как отец, когда шутил за ужином.
Дверь открылась.
Джиён не услышал шагов — только почувствовал запах. Сладкий, приторный, с горьковатым дымком, хотя казалось, что абсолютно все сейчас имеет тот же запах. Он замер. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев.
На пороге стояла она.
Светлая. Как утро после кошмара. Волосы — русые, мягкие, падающие на плечи. Глаза — голубые, чистые, как небо. Белое платье. В руках — толстая книга в кожаном переплёте и тарелка с печеньем.
Ангел. — выдохнул Джиён. — Точно ангел — думал он про себя.
Девушка улыбнулась. Хихикнула — тихо, мягко, как смеются над наивным ребёнком. Ничего не сказала. Не подтвердила. Не опровергла.
Она села на пол рядом с его матрасом, поджав ноги. Поставила тарелку. Взяла печенье — круглое, золотистое, с кусочками арахиса.
— Хэ, — вдруг выпалил Джиён, забыв про всё. — Ты не видела Хэ? Чёрного кота, с белым пятном на груди. Он был со мной. В той больнице. Он прыгал, мяукал, он меня защищал. Он где-то здесь, он пробежал, когда меня везли. Вы не видели? Пожалуйста, скажите, вы не видели кота?
Девушка покачала головой.
— Здесь нет никакого кота, — сказала она мягко. — В этом отделении никогда не было животных.
— Но он был! — голос Джиёна сорвался на крик. — Он лежал у меня на груди! Я чувствовал его тепло! Он мурлыкал! Он шипел на тех тварей! Вы что, не верите?
— Я верю, что вы его видели, — ответила девушка. — Но его не существует и никогда не существовало. Вероятно, это была просто галлюцинация. Один из симптомов...
Она протянула печенье к его губам.
— Откройте рот. Вам нужно поесть.
Джиён послушался — не потому, что хотел есть, а потому, что не знал, что ещё делать. Печенье было сладким, тёплым, с хрустящими кусочками арахиса. Он жевал и чувствовал, как что-то внутри него ломается. Окончательно. Бесповоротно.
— Вчера, после того приступа, — продолжала девушка, — было принято решение перевести вам сюда немедленно На дальнейшее лечение. а вы ведь ещё и ноги повредили, поэтому мы вас так связали, но это временно, не волнуйтесь. Здесь более стабильные условия. Вам будут помогать. Вам станет легче.
— А Сын Хён? — спросил Джиён, проглотив печенье. — Он тоже здесь?
Девушка покачала головой.
— Господин, я не знаю кого вы имеете ввиду, это скорее всего тоже была галлюцинация, вам стоит забыть все то, что вы видели в той больнице.
Девушка листала страницы библии и что-то читала с нее.
Джиён почувствовал, как грудную клетку сдавило. Не как при удушье — по-другому. Тяжело, тупо, безнадёжно. Он вспомнил коридор, белый кафель, лампы на потолке. И высокого мужчину в белом халате, который повернулся, и его лицо было таким красивым, что больно смотреть — как на солнце.
— Сын Хён, — прошептал Джиён. — Я не хочу вас забывать. Я не хочу...
Горло сжалось.
Резко. Внезапно. Как будто кто-то схватил его за шею невидимыми пальцами и сдавил — сильно, с наслаждением. Джиён захрипел. Язык распух, стал толстым, не помещался во рту. Нёбо давило сверху. Гортань сужалась, превращаясь в соломинку. Воздух проходил с трудом — тонкой, свистящей струйкой.
— Ты... — прохрипел он, глядя на девушку. — Ты... отравила... печенье...
— Что? Нет, — девушка наклонилась к нему, лицо её было обеспокоенным, глаза — широкими, голубыми, чистыми. — господин Джиён?, с вами всё хорошо? Дышите глубже, это... паническая атака...? Или ...приступ удушья... Ах ваши глаза, что это ...— девушка начала что-то расстёгивать, трогать Джиена, но сам он уже не понимал.
— Не... подходи, — Джиён попытался отползти, но куда ему было ползти — руки прижаты к телу, рубашка держит мёртвой хваткой. Он мог только дёргаться, как червяк на крючке. — Это... ты... ты и Библия... вы хотите... убить меня...демоны твари поганые дьяволы ненавижу вас.
— господин джиён, я хочу помочь...
— Врёшь! — закричал он. Крик вышел хриплым, булькающим, похожим на предсмертный хрип. — Вы все врёте! Ангелов нет! Вы демоны! Ты демон! Ты пришла добить меня! Ненавижу, ненавижу, дьяволица , хотите моей смерти ? Не дождетесь .
Она протянула к нему руки. Белые, тонкие, с аккуратными ногтями. Руки, которые хотели его задушить. Или вколоть яд. Или разорвать пополам, как кота.
— Не трогай меня! — Джиён дёрнулся в сторону — так резко, что рубашка впилась в рёбра, и что-то хрустнуло внутри. Ребро? Позвонок? Ему было всё равно. — Убери руки! Спасите! Кто-нибудь, спасите!
Он смотрел на неё и не видел ангела. Он видел то, что скрывалось за маской. Сначала мелькнуло — тень под кожей, что-то тёмное, что-то живое, что-то, что шевелилось прямо под её голубыми глазами. А потом лицо начало меняться.
Не постепенно. Резко. Как переключатель.
Обеспокоенность исчезла. Исчезло сочувствие. Исчезло всё человеческое. Оскал — вот что осталось. Широкий, безумный, обнажающий дёсны и зубы. Дёсны были чёрными, как гнилое мясо. Зубы — жёлтыми, острыми, сточенными, как у старой лошади, которая жуёт кости. Глаза остались голубыми, но в них зажглись красные точки — маленькие, далёкие, горящие, как угли в печи, где жгут грешников.
Она засмеялась.
Смех шёл непонятно откуда. Из самой глубины, где прячется тьма. Громкий, раскатистый, с визгливыми нотками, от которых у Джиёна заложило уши, а из носа потекла кровь — тёплая, густая, липкая. Она затекла в рот, смешалась со слюной, и Джиён почувствовал вкус железа и серы.
— Ты прав, — хихикнула она — ты прав ты прав ты прав хи-хи-хи — сказала она. Голос был скрипучим, как несмазанная дверь, как сухая кость, которую трут о камень. — Я такая же. Мы все такие же. А ты поверил ?? Хи-хи поверил , глупый, тупица, хаха он поверил. Твой мозг уже гниёт. Оно жрет тебя изнутри. Каждый день оно становится больше. Скоро оно вылезет через глазницы, через уши, через рот. А когда ты наконец умрёшь — ты придёшь к нам и останешься с нами навсегда, твоя семья ждёт тебя.
Она наклонилась ближе. Её лицо — оскаленное, обезображенное, с чёрными дёснами и красными точками в глазах — зависло в сантиметре от его лица. Дышать было нечем. Горло сжалось окончательно. Джиён хватал ртом воздух, но воздух не шёл — только запах серы и гнилого мяса, который исходил из её рта, из её пор, из каждой дырочки в её коже.
— Ты умрёшь, — прошептала она. — Не сегодня. Не завтра. Но скоро. И ты попадёшь в ад. К нам. Навсегда. Умрёшь хаха умрёшь, ты умрёшь.
— Отойди! — закричал он. Крик вышел кровавым — он чувствовал, как рвутся связки, как горло наполняется жидкостью, как кровь брызжет изо рта на её лицо, на её белое платье, на Библию. — Отойди от меня!
Она не отошла. Она наклонилась ещё ближе. Её нос коснулся его носа. Её лоб прижался к его лбу. Её глаза — голубые с красными точками — смотрели прямо в его глаза, не мигая, не отводя взгляда.
— Кричи, — сказала она. — Кричи громче. Чтобы они услышали, демоны, они уже ждут тебя , они уже в пути.
Джиён забился. Всё тело дёргалось в конвульсиях — ноги стучали по полу, голова билась о подушку, спина выгибалась дугой. Руки были прижаты к телу — он не мог защититься, не мог закрыть лицо, не мог оттолкнуть её. Он мог только кричать.
— ПОМОГИТЕ! КТО-НИБУДЬ! ОНА ДУШИТ МЕНЯ! ОНА ХОЧЕТ МЕНЯ УБИТЬ!
Она смеялась. Смеялась ему в лицо, и её слюна — горячая, липкая, воняющая падалью — капала на его щёки, на губы, в глаза. Джиён чувствовал, как она разъедает кожу, как оставляет ожоги, как проникает внутрь, в кровь, в мозг.
Горло сжалось окончательно. Воздух перестал проходить совсем. Джиён открыл рот, пытаясь вдохнуть, но лёгкие не наполнялись — они были пустыми, смятыми, мёртвыми. Грудная клетка ходила ходуном, но воздух не шёл. Только тишина. Только чёрная, пульсирующая тишина.
— Сын... Хён... — прошептали его губы, уже не производя звука.
Он видел, как мир сужается. Белые стены стали серыми, потом чёрными. Потолок перестал дышать — он обвалился, осыпался на Джиёна белыми хлопьями, похожими на пепел. Девушка — демон — всё ещё была над ним, её лицо таяло, расплывалось, превращалось в маску без черт, с одним только ртом — огромным, чёрным, полным зубов.
— Он утащит тебя в гроб — последнее что услышал Джиен
Джиён потерял сознание.
Его тело обмякло. Глаза остались открытыми — пустыми, остекленевшими, с красными прожилками на белках. Губы посинели. Изо рта текла тонкая струйка крови — смесь слюны, желчи и чего-то ещё, чёрного, густого, как дёготь.
Глаза с трудом открывались... Белая палата... Белая...палата. снова палата. Джиён наконец-то открыл глаза — и сразу забился. Забился всем телом, как рыба на льду, как червь на крючке. Смирительная рубашка держала крепко, но он не чувствовал её — только панику. Чистую, животную, выжигающую всё внутри.
— Отпустите! — закричал он. Голос был чужим — тонким, сломанным, детским. — Отпустите меня! Я не умру! Вы меня так просто не убьете! Нет! Не дам вам играть со мной!
Он извивался на матрасе — дёргал ногами, бил затылком о подушку, пытался вырвать руки из рукавов. Рубашка впивалась в рёбра, в живот, в плечи, но он не чувствовал боли. Только страх.
— Отпустите! Отпустите! Отпустите!
А потом он увидел их.
В углу палаты. Там, где только что было пусто. Мама. Папа. Сестра. Стояли в ряд, прижавшись друг к другу, как на семейном фото. Их лица были серыми. Глаза — чёрными, без белков, без зрачков. Рты — открытыми, но оттуда не шло ни звука. Только тишина. Только запах гнилого мяса и мокрой земли.
— Нет, — прошептал Джиён. — Нет, только не вы. Только не сейчас.
Они шагнули вперёд. Один шаг. Второй. Их ноги не касались пола — они скользили, как тени, как дым, как что-то, что не должно было существовать в этом мире.
— Не подходите! — закричал Джиён. — Я не пойду с вами! НЕТ я останусь здесь! НЕТ! НЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТ!
Джиён зажмурил глаза и забился с новой силой. Дёргался, извивался, колотил ногами по матрасу. Голова моталась из стороны в сторону, ударяясь затылком о подушку, о пол, о собственные плечи. Слёзы текли по щекам — горячие, солёные, липкие.
— Я не хочу! Я не хочу! Нет, Не трогайте меня!
Мама протянула руку. Её пальцы были длинными, тонкими, с обломанными ногтями. На указательном — следы засохшей крови. Её собственной? Или его? Джиён не думал. Он снова закрыл глаза. Зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли красные круги. Всё тело ходило ходуном, как в припадке. Ноги стучали по полу. Спина выгибалась дугой. Изо рта вылетали не слова — сплошной, бесконечный крик.
— УБЕРИТЕ ИХ! КТО-НИБУДЬ! УБЕРИТЕ!
Дверь открылась.
Джиён не видел, кто вошёл. Он лежал с закрытыми глазами, и его тело билось в конвульсиях. Он слышал шаги — быстрые, лёгкие. Шаги девушки. Он не смотрел на неё. Не мог. Боялся, что если откроет глаза, то увидит не её, а их. Маму. Папу. Сестру. Которые уже стоят над ним и тянут к нему свои серые, холодные руки.
— Не подходите! — закричал он. — Не подходите ко мне! Я знаю, вы хотите меня съесть!
Он почувствовал укол. Короткий, резкий — в плечо, прямо через рубашку. Игла вошла в кожу легко, как в масло. Джиён дёрнулся, но не от боли — от неожиданности. Кто-то вколол ему что-то, быстро. Послышались торопливые шаги в даль. Шаги удалились. Дверь закрылась.
И мир начал таять.
Стены потеряли резкость — стали мягкими, податливыми, как влажная глина. Потолок наклонился, потом выровнялся, потом снова наклонился. Где-то далеко пикал монитор — медленно, размеренно, как колыбельная. Крик застрял в горле. Руки перестали дёргаться. Ноги обмякли. Джиён лежал на матрасе, глядя в потолок, и чувствовал, как лекарство растекается по венам — тёплое, тягучее, как клей. Оно склеивало его тело с матрасом. Склеивало веки с глазами. Склеивало язык с нёбом.
— Нет, — прошептал он. Губы не слушались — слова выходили вялыми, мокрыми, как изо рта паралитика. — Не надо. Я не хочу... я не хочу спать...
Но лекарство не слушало. Оно поднималось всё выше — от плеча к шее, от шеи к голове. Джиён чувствовал, как его мысли превращаются в кашу. Как страх уходит, оставляя после себя пустоту. Тёплую. Спокойную. Но такую опасную.
— Не... ешьте... меня... — выдавил он, уже не понимая, говорит ли вслух или просто думает.
Глаза закрывались. Мир вокруг становился серым, потом чёрным. Где-то на границе сна и яви Джиён услышал голоса. Мужские. Грубые. Они говорили о чём-то — не с ним, а друг с другом. Слова не различались — только интонации, недовольные или усталые.
— Давай уже. Бери за плечи.
— Он тяжёлый.
— Все они тяжёлые.
Джиён почувствовал, как его тело приподняли. Чьи-то руки — огромные, горячие — схватили его под мышки и приподняли. Голова свесилась на грудь. Ноги волочились по полу — он не чувствовал их, не мог пошевелить. Тело было чужим, мёртвым. Он чувствовал себя тряпичной игрушкой .
— Не... трожьте... — прошептал язык, не открывая рта. — Пустите...
Его потащили. Два медбрата — или не медбрата, Джиён не видел их лиц, только размытые пятна белых халатов — волокли его к двери. Пол скользил под ногами, холодный, гладкий. Или не холодный, да и не совсем гладкий. Джиён чувствовал, как пятки царапают линолеум. Но линолеума там не было. Как рубашка задирается на спине. Как холодный воздух касается голой кожи...
Он открыл глаза. С трудом — веки были тяжёлыми. Сквозь полузакрытые ресницы он увидел дверь. Белую, гладкую, как пол. А под дверью — щель. Тонкая, едва заметная. Из щели тянуло жаром. И пахло серой.
Это... Ад?
Не глазами — каждой клеткой. Каждым нервом. Каждым воспоминанием о боли, которая ждала его там. Под дверью была не щель. Бездна. Чёрная, пульсирующая, живая. Она дышала. Она ждала. Она уже раскрыла свой зубастый рот, чтобы проглотить его целиком — как только он переступит порог.
— НЕТ! — закричал он.
Откуда взялись силы? Джиён не знал. Лекарство превратило его в тряпку, в медузу, выброшенную на берег. Но когда его ноги поравнялись с дверью, когда он почувствовал, как жар из щели обхватывает его ступни, что-то щёлкнуло. Где-то глубоко. Внутри. Там, где страх живёт даже после смерти.
Он вцепился в дверь.
Пальцы — вялые, негнущиеся, плохо слушающиеся — каким-то чудом обхватили косяк. Ногти заскребли по непонятной поверхности, оставляя белые царапины. Джиён повис на них всем телом — мёртвый груз, который два медбрата не могли сдвинуть.
— Пусти! — рявкнул кто-то слева. Голос был злым, усталым, с хрипотцой.
Джиён не ответил. Он не мог. Лекарство сковало язык, горло, челюсть. Он мог только сжимать пальцы. Только цепляться. Только не отпускать.
— Говорю, пусти, придурок! Мы помочь хотим...
Чьи-то пальцы попытались разжать его хватку. Грубо. Больно. Джиён чувствовал, как ломаются ногти, как суставы хрустят под давлением. Но он не отпускал. Не мог. Если он отпустит — упадёт. В чёрную дыру. В кипящий котёл. В руки семьи, которая ждала его там, внизу.
— Он вцепился мёртвой хваткой! — сказал второй голос. Удивлённый. Почти восхищённый.
— Да вырви его! Что ты, как баба?
— Сам вырывай. Он же сломает себе пальцы.
— А мне плевать!
Они тянули его за плечи, за рубашку, за волосы. Джиён не чувствовал боли — только дверь. Только косяк, который он сжимал из последних сил. Мир вокруг расплывался — лица медбратов стали серыми пятнами, стены — белыми разводами. Только дверь была чёткой. Только щель под ней — чёрной и пульсирующей.
— Они дураки, — прошептал Джиён. Губы не слушались — слова выходили мокрыми, бессвязными. — Они думают, я не увижу. А я вижу. Там ад. Если я перейду — упаду. Они хотят, чтобы я упал.
— Что он бормочет? — спросил один.
— Да какая разница. Отпусти уже.
Джиён не отпустил. Его пальцы свело судорогой — они приросли к косяку, стали его частью. Дверь была единственным, что отделяло его от бездны. Если он отпустит — он умрёт. Не завтра. Не через час. Сейчас. Прямо сейчас. Котёл внизу уже закипел. Демоны уже наточили вилки.
— Да чтоб тебя! — выругался медбрат. — Оставь его. Всё равно не вытащим.
— А процедура?
— К чёрту процедуру. Пусть лежит. Скажем, что буйный.
— А рубашка?
— Не застёгивай. Ему всё равно не сдвинуться.
Они убрали руки. Джиён почувствовал, как тело падает — не вниз, на пол, а вбок, на матрас. Ударился плечом, затылком, рёбрами. Не больно. Всё тело было одним сплошным, тупым, далёким онемением.
— Валим, — сказал первый голос.
— А дверь?
— Пусть хоть жрёт её, если хочет.
Шаги удалились. Дверь закрылась — с мягким, почти ласковым щелчком. Джиён остался один.
Он лежал на боку, лицом к стене. Смирительная рубашка была расстёгнута — он чувствовал это по тому, как свободно стало спине. Но двигаться не мог. Вообще. Ни рукой, ни ногой, ни пальцем. Тело было чужим — тяжёлым, ватным, мёртвым. Только глаза жили. Только они могли двигаться — медленно, с трудом, но могли.
Он смотрел на стену. Белую. Чистую. Пустую.
Где-то в голове гудело — низко, монотонно, как трансформатор. Гул заполнял всё пространство черепа, растекаясь по извилинам, по нервам, по крови. Джиён чувствовал, как мозг плавится. Как мысли становятся жидкими и вытекают через уши.
— Не спать, — прошептал он. Губы шевельнулись — едва-едва, на миллиметр. — Если засну... они придут... вытащат меня... И убьют...
Он попытался пошевелить пальцем. Мизинец на левой руке. Самый маленький. Самый бесполезный. Он лежал на матрасе — бледный, тонкий, как будто чужой. Джиён смотрел на него и думал: «Шевелись. Ну, пожалуйста. Шевелись».
Мизинец не шевелился.
— Не спать, — повторил Джиён. Теперь только губами — звука не было. — Если засну — смерть.
Глаза закрывались. Веки были тяжёлыми. Джиён боролся — распахивал их снова и снова, каждый раз с большим трудом. Мир перед глазами то расплывался, то становился чётким. Белая стена. Белый потолок. Белое всё.
— Сын Хён, — прошептали губы. — Спаси меня. Я не хочу умирать.
Никто не ответил.
Только тишина. Только гул в голове. Только холодный пот, который заливал лицо, шею, грудь, делал рубашку мокрой и липкой.
Джиён лежал не двигаясь. Стеклянные глаза смотрели в стену. Тело было брошенным, забытым, ненужным. Только сознание всё ещё теплилось где-то глубоко — маленький, хрупкий огонёк, который ветерок из щели под дверью пытался задуть.
Он знал: если заснёт — его вытащат. Придут санитары — или демоны — или медсёстры — и вытащат его из палаты. Переведут через порог. И он упадёт. В дыру. В ад. В котёл, который уже закипел.
— Не спать, — одними губами. — Не спать. Не спать.
Глаза закрылись. Джиён открыл их снова. С трудом. Страшно. Щипало в носу, в глазах, под веками. Хотелось плакать, но слёзы не шли — лекарство высушило их.
Он лежал и смотрел в стену. Секунду. Минуту. Час. Вечность. Дышал — медленно, поверхностно, через раз. И повторял про себя, как молитву, как заклинание, как единственное слово, которое могло его спасти:
— Не спать. Не спать. Не спать.
Где-то далеко — или близко — за дверью кто-то ходил. Шаркал тапками. Переговаривался. Смеялся.
Джиён не слушал.
Он смотрел на белую стену и знал: это его последняя битва. Не с демонами. Не с медсёстрами. Не с семьёй. С самим собой. Со своим телом, которое хотело спать. Со своим мозгом, который хотел умереть.
— Не сдамся, — прошептал он. — Я не сдамся. Слышите? Я буду жить. Я не хочу в ад. Я хочу домой.
Где дом — он не знал. Может, в той больнице, где по коридорам ходил истинный ангел... Нет, бог.... Или, может, в машине, где они ехали вместе семьёй, до того, как сорваться в обрыв... нет... в них же врезался грузовик... А зачем и куда они ехали... А точно ли они куда-то ездили? Если ездили, то зачем? Он не хотел никуда ехать...
Но он хотел жить. Даже если это был всего лишь рефлекс. Даже если его жизнь — это белая палата, смирительная рубашка и черви в голове.
Он хотел жить.
Глаза закрылись в сотый раз. Веки дрожали, сопротивлялись. Джиён открыл их — с последней, выжигающей силой.
Белая стена.
Белая.
Пустая.
— Не спать, — прошептал он в никуда. — не спать... Не спать... Не... А почему нельзя спать? Если он хочет спать, почему он не может просто... Закрыть... Глаза...
Пришёл в себя Джиен медленно. Как если бы сознание тонуло — и вдруг нащупало дно. Он открыл глаза, они ужасно замыливались из-за белого цвета.
Он лежал на боку. Рука совсем не чувствовалась, сильно отлежал ее. Он разложился лицом к стене. Стена казалась мягкой. Он не помнил, чтобы стены были такими мягкими на вид или ощупь. Он не трогал её — просто смотрел. Белая. Пустая. Никаких теней. Никаких дыр. Никаких лиц, проступающих из под стены.
Он медленно, очень медленно повернул голову. Шея затекла, хрустнула — сухо, громко. Джиён осмотрел комнату. Палату. Белую палату. Всё было белым — стены, потолок, пол. Матрас, рядом с которым он лежал, был белым. Подушка, на которой не было его головы — она лежала подальше от самой постели, вероятно, когда его тащили, случайно откинули подальше, но даже она была белой. Плед, скомканный в ногах, был белым. Белое. Всё белое. И пустое.
Только он. И белизна режущая глаза.
Ни тумбочки. Ни стула. Ни капельницы. Ни штатива. Ни монитора, который пикал бы в такт его сердцу. Ничего.
Джиён замер. Что-то было не так. Он чувствовал это — кожей, позвоночником, тем местом в груди, которое сжималось перед бедой.
— Мониторы, — прошептал он. Голос был чужим — хриплым, сухим, как шорох бумаги. — Я же слышал... писк... мониторы...
Он повернул голову в другую сторону. Пусто. Белая стена. Никаких приборов. Никаких проводов. Только он. И его дыхание — слишком громкое, слишком живое для этой мёртвой комнаты.
— Дверь... — Джиён попытался сесть. Не получилось — тело не слушалось. Но голова повернулась дальше. — Где дверь?
Двери не было. Белая стена. Гладкая, ровная, без намёка на проём. Джиён смотрел на неё и не верил своим глазам. Только что — он помнил — только что здесь была дверь. Белая, сливающаяся со стеной, но с ручкой, стальной холодной ручкой, за которую он цеплялся мёртвой хваткой. Его пальцы помнили ее — гладкую, скользкую, спасительную... Нет, Джиен вспомнил, что никакой ручки не было.
— Была дверь, — сказал он пустоте. — был косяк, Я же... трогал его. Я вцепился в него. Меня тащили, а я вцепился. Они ругались. Они меня оставили. Но дверь была.
— Может, мне приснилось, — прошептал Джиён. Губы дрожали. — Может, всё приснилось. И кот. И демоны. И девушка с печеньем. И дыра под дверью. И ад. И... Сын Хён. Всё. Просто сон. Просто больной мозг. Просто...
Он опустил взгляд на свои руки.
Руки лежали на коленях — свободные. Смирительная рубашка была расстёгнута — он чувствовал это по тому, как свободно стало спине. Но руки... Джиён поднял их — медленно, с трудом, как будто они были чужими. Тяжёлыми. Ватными.
И увидел пальцы.
Ногти были сломаны. Не просто обкусаны — сломаны у основания, оторваны кусками. Под ними — запёкшаяся кровь. Чёрная, сухая, потрескавшаяся. Пальцы были синими — не от холода, от напряжения. От того, как сильно он сжимал дверь. От того, как его отрывали от неё.
— Не приснилось, — прошептал Джиён. Голос сломался. — Не приснилось.
Он посмотрел на запястья. Тонкие, бледные, в синяках — там, где рукава смирительной рубашки впивались в кожу. Красные полосы. Кровоподтёки. Следы от верёвок, хотя верёвок не было. Были только рукава.
— Было, — сказал он. — Всё было. Я их видел. Я их чувствовал. Они меня тащили. Они хотели меня убить.
Он попытался сжать кулак. Левая рука сжалась — наполовину, с трудом. Пальцы не слушались, ногти впивались в ладонь, и оттуда, из-под сломанных ногтей, выступила свежая кровь — яркая, красная, живая.
— Больно, — удивился Джиён. Он не чувствовал боли несколько часов — или дней, или вечностей. А теперь почувствовал. Острую, настоящую, отрезвляющую. — Значит, я жив.
Он откинул голову на матрас — подушки не было, только жёсткая ткань и его собственный затылок. Потолок был белым...
— Если я жив, — прошептал он, — то где я? И что это за комната без двери?... Диспансер? Меня перевели в другую комнату? А как, если двери нет...
Он закрыл глаза. Сразу открыл — боялся снова провалиться в сон, откуда его вытащат демоны. Но сон и не шёл. Только тишина. Только белизна. Только пустота.
Джиён лежал на матрасе, глядя в потолок, и чувствовал, как слёзы текут по щекам — беззвучно, без всхлипов, без надежды. Пальцы болели. Запястья саднили. Где-то внутри, глубоко под рёбрами, ныло — может, сердце. Может, черви. Может, просто усталость.
— Сын Хён, — прошептал он в пустоту. — Если вы существуете — не важно, в каком мире — спасите меня. Пожалуйста. Я не хочу умирать здесь. Один. В этой белой коробке. Без двери. Без выхода.
Никто не ответил.
Белая стена была белой. Потолок — потолком. Пол — полом. Комната была пустой. И в этой пустоте не было ничего, кроме него. Его разбитых пальцев. Его больного сознания. Его страха, который стал больше, чем он сам.
— Я не сдамся, — сказал Джиён. Не им — себе. — Я буду жить. Даже если это — ад. Даже если я уже в аду. Я буду жить. Назло. Назло всем.
Он сжал кулаки — насколько мог. Боль полоснула по пальцам, по ногтям, по суставам. Хорошая боль. Живая. Настоящая.
— Слышите? — закричал он в белую пустоту. — Я БУДУ ЖИТЬ!
Тишина. Только его голос ударился о стены и вернулся обратно — слабый, искажённый, чужой.
Джиён закрыл глаза на секунду. Открыл. Стена была всё так же бела. Руки — в крови.
— Не приснилось, — повторил он. И заплакал — от облегчения. Или от ужаса. Он уже не различал.
Он был жив. А это сейчас было главным.
Он подождал. Затаил дыхание. Прислушался.
Но Джиён знал — это ненадолго. Всё ненадолго. Особенно покой. Особенно тишина. Особенно надежда.
— Я готов, — прошептал он пустоте. — Я готов ко всему.
И белая комната сжалась — на миллиметр. Едва заметно. Но Джиён почувствовал. Она сжималась. .
Но он не боялся. Уже нет. Он просто ждал. Потому что в этом мире — или в аду, или в его больной голове — было одно правило: если ты перестал ждать, ты уже умер.
Джиён ещё не умер.
Значит, будет ждать. Он будет бороться до конца.
Джиён долго лежал на матрасе, глядя на неё, и уже привык. Привык к тому, что двери нет. Привык к тому, что выхода нет. Привык к тому, что есть только он — и белизна. Его руки — сломанные пальцы, синяки на запястьях — лежали на матрасе, и он смотрел на них без мыслей. Пустота в голове стала такой же белой, как стены.
А потом кто-то окликнул его.
— Эй, ты живой там?
Голос был мужским, грубоватым, с лёгкой хрипотцой. Не демоническим. Не ангельским. Обычным. Усталым. Джиён медленно повернул голову. На него смотрел парень в белом халате — молодой, с короткой стрижкой, с родинкой над губой. Санитар. Или медбрат. Или кто-то ещё. Его лицо было скучающим — чуть прищуренные глаза, чуть опущенные уголки губ. Он держал в руке планшет и смотрел на Джиёна так, как смотрят на мебель, которую надо передвинуть с места на место.
— Вставай, — сказал он. — Тебя на осмотр.
Джиён не ответил. Он смотрел не на парня. Он смотрел мимо него.
Дверь.
Она была открыта. Белая, сливающаяся со стеной, но все так же отчётливо видной — теперь Джиён видел проём. Чёткий, ровный, с ручкой. Металлической, холодной, на которой кажется ещё остались следы его крови... Или он не держался за ручку?... И щель под дверью. Тонкая, светлая. Без жара. Без серы. Без запаха ада.
— Дверь, — прошептал Джиён. Голос сел, превратился в хрип. — Её же не было. Я смотрел. Я видел — стена... Белая. Без проёма. Как ты зашёл? Откуда взялась дверь?
Парень в белом халате пожал плечами.
— Дверь всегда была, — сказал он равнодушно. — Ты просто не заметил. Вставай давай, мне некогда с тобой разговаривать.
— Не заметил? — Джиён замотал головой. — Я смотрел на эту стену час. Я лежал и смотрел. Там не было двери! Я бы заметил!
— Ну, значит, тебе показалось, — парень постучал ручкой по планшету. — У тебя шизофрения, приятель. Тебе всё кажется. Вставай, или я тебя сам подниму.
Джиён не двигался. Он смотрел на дверь — на проём, за которым виднелся коридор. Светлый. Обычный. Ламинат на полу, лампы на потолке, никакой дыры. Никакого жара. Никаких голосов, зовущих его по имени.
— Там было... — начал он.
— Ничего там не было, — перебил парень. — Вставай. Считаю до трёх. Раз.
Джиён поднялся. Медленно — тело было ватным, руки и ноги не слушались. Он опёрся на матрас, потом на стену, потом на собственную ногу, которая едва держала вес. Голова закружилась, перед глазами поплыли белые пятна. Но он устоял.
— Давай, шевели ногами, — сказал парень. — Там тебя уже заждались.
Джиён сделал шаг. Один. Второй. Он шёл к двери и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Каждый шаг давался с трудом — пол был холодным, ступни — ледяными, боль в сломанных ногтях пульсировала в такт сердцу.
Он дошёл до порога. Остановился. Посмотрел вниз — на щель. Тонкая полоска света. Никакого чёрного сияния. Никакого жара. Никаких пальцев, тянущихся снизу.
— Да проходи ты, — парень подтолкнул его в спину — не сильно, но настойчиво. — Не бойся, не укусит.
Джиён перешагнул порог.
Ничего не случилось. Пол под ногами был твёрдым — ламинат, холодный, гладкий. В коридоре пахло обычной больницей — хлоркой, лекарствами, чем-то безликим. Ни серы. Ни гнили.
— Я прошёл, — прошептал Джиён, не веря сам себе. — Я жив.
— Конечно, жив, — хмыкнул парень. — А то кого бы я на осмотр тащил. Пошли.
Он пошёл вперёд, даже не обернувшись. Джиён сделал шаг за ним — осторожно, как по тонкому льду. Второй. Третий. Коридор был длинным, с рядом закрытых дверей. Лампы на потолке горели ровно — не моргали, не вытягивались в светящиеся нити. Стены не шептали его имя. Пол не плавился под ногами.
— Как тебя зовут? — спросил Джиён у парня. Голос всё ещё был слабым, но уже не таким хриплым.
— Меня? — Минсок.
— Минсок, — повторил Джиён. Имя было тёплым, обычным, ничем не примечательным. — А куда мы идём?
— На осмотр. Я ж сказал. Будем смотреть твои ноги — ты там в розы какие-то прыгнул, покалечился... И голову тебе посмотрят. И общий анализ.
— А потом?
— Потом — в палату. — Минсок зевнул, прикрыв рот планшетом. — А там — как доктор скажет.
Джиён замолчал. Он шёл за Минсоком по одинокому коридору, и его босые ступни мерно шлёпали по ламинату. Пальцы на ногах — те, что не были сломаны — поджимались от холода. Ногти на руках — сломанные, синие, с запёкшейся кровью — саднили при каждом движении. Но он шёл. Потому что идти было единственным способом не упасть. Не провалиться. Не остаться на том белом матрасе без двери.
— Минсок, — сказал он снова.
— Что?
— Ты видел кота? Чёрного, с белым пятном на груди. Хэ.
Минсок обернулся. Посмотрел на него долгим, изучающим взглядом.
— Нет, — сказал он. — Не видел. И никто не видел. Потому что животных здесь нет. И никогда не было... А ещё тебе надо будет тапочки найти. —санитар быстро достал телефон и начал что-то набирать.
Он отвернулся и пошёл дальше. Джиён пошёл за ним. И на губах его застыло что-то, похожее на улыбку. Кривую, немного грустную.
— Хорошо, — прошептал он одними губами. — Значит, значит Хэ правда... Больше нет.
Он шагнул в дверь в конце коридора — ту, за которой его ждали врачи и процедуры. И не обернулся. Потому что боялся — если обернётся, то увидит ту самую белую стену. Без двери. Без выхода. Без него.
А он хотел быть там, где есть выход. Даже если выход вёл в никуда. Даже никуда было лучше, чем в белой комнате без двери.
— Пошли, — сказал Минсок. — Быстрее, копуша.
— Иду, — ответил Джиён.
И пошёл.
Осмотр прошёл, как во сне. Или не во сне — в тумане. В том самом, густом, тёплом, в котором Джиён тонул уже несколько часов — или дней — или жизней. Дальше Джиена вели по другим кабинетам — белым, стерильным, пахнущим спиртом и чем-то ещё, чем пахнут места, откуда люди не выбираются. Ему стучали по коленям резиновым молоточком — ноги дёргались сами по себе, как у мёртвой лягушки. Слушали сердце холодной трубкой, прижимали к груди, к спине, к рёбрам. Что-то писали в карту — быстро, безразлично, непонятно. Что-то говорили, что-то мерили. Рост, вес, возраст... Но до Джиена все доходило через пелену, он не понимал, спрашивают его или говорят ему.
Медсестра или санитарка— выразительная, с острым носом и серыми глазами — сделала ему укол. Джиён даже не дёрнулся, не понял. Он сидел на пластиковом стуле, голый по пояс, и смотрел в стену. Белую. Гладкую. Пустую. Иглу он почувствовал только тогда, когда она вошла в вену — холодную, тонкую, чужую. А потом тепло разлилось по руке, по плечу, по груди. Тёплое, тягучее, как мёд. Как кровь. Как что-то, что склеивает трещины в его сознании.
— Успокоительное, — сказала медсестра, заметив его взгляд. — Будете себя лучше чувствовать.
Джиён хотел спросить: «Лучше — это как?», но язык не повернулся. Лекарство уже плыло по венам, унося с собой страх, панику, желание кричать. Оставляя после себя пустоту. Почти уютную.
Закончили с ним быстро. Слишком быстро для человека, который пару часов назад... Часов? вцеплялся в дверь мёртвой хваткой. Но Джиён не жаловался. Он сидел тихо, кивал, когда нужно было кивать, открывал рот, когда нужно было говорить «а-а-а», и закрывал глаза, когда в них снова начинали лезть чёрные точки. Или они начинали беспричинно слезиться. Джиену обработали и забинтовали пальцы на руках. Ноги также обработали, все царапины заклеили пластырями, и дали артопедические стельки, чтобы стопы не так болели.
— Всё, — сказала девушка. — Можете идти. Переодевайтесь.
Он переоделся. Всё те же больничные штаны, всё та же рубашка — серая, мешковатая, без пуговиц. Смирительную не вернули. Руки были свободны — и это было странно. Джиён несколько раз сжал и разжал кулаки, глядя на свои пальцы — они плохо сгибались и было больно. Но ничего.
— Где тут выход? — спросил он у санитара, который ждал у двери.
— Выход? — санитар усмехнулся. — Из больницы? Рано тебе, парень. А в кафетерий хочешь? Перекусить.
Джиён подумал. Желудок молчал — лекарство убило голод вместе со страхом. Он не помнил, когда в последний раз ел... кроме той отравы. Но он кивнул. Потому что сидеть в палате, глядя на белую стену, было хуже, чем идти куда-то с чужим человеком.
— В кафетерий? — переспросил он, уточняя.
— Ага. Там наш Дэсон сегодня дежурит. Он тебя покормит.
— Дэсон?
— Ну да, повар. Ты не боись, он нормальный. Не кусается.
Санитар открыл дверь. Джиён шагнул в коридор — белый, с мерно горящими лампами. И пошёл за ним, шаркая тапками по линолеуму, пока он был на осмотре, санитар откуда-то принес их. Каждые несколько шагов он поднимал руку и смотрел на пальцы. Все ещё в бинтах.
Кафетерий оказался маленьким закутком на первом этаже. Пластиковые столы, пластиковые стулья, автомат с кофе в углу. За стойкой стоял он.
Дэсон... Пёсик.
Высокий — чуть выше Джиёна, с широкими плечами и короткими рукавами белой формы, из-под которых виднелись загорелые руки. Волосы светло-русые, чуть вьющиеся, падают на лоб. Глаза — карие, тёплые, смешливые. И улыбка. Улыбка, которая занимала пол-лица. Не перекошенная. Не злая. Просто... солнечная. От неё хотелось щуриться, как от весеннего солнца после долгой зимы.
— О, новый пациент! — Дэсон всплеснул руками, когда увидел Джиёна. — А я думал, сегодня никого не будет, уже хотел в карты играть с холодильником!
Джиён остановился у входа, не решаясь зайти. В ушах всё ещё звучал смех демонов. В ноздрях — запах серы. Но здесь пахло иначе. Хлебом. Супом. Чем-то горячим и настоящим.
— Иди-иди, не стесняйся, — Дэсон поманил его рукой — широким, щедрым жестом, как будто звал не в кафетерий, а на праздник. — Садись куда хочешь. Будешь кашу? Жидкую? Или суп? Рис? твенджан-чге (суп из соевой пасты)? Кашу всем дают, это казённое. А вот твенджан-чге — это моя авторская гордость.
Джиён сделал шаг. Потом ещё один. Сел за ближайший столик — пластиковый, жёлтый, с царапинами. Дэсон уже крутился у плиты — доставал кастрюли, звенел ложками, напевал что-то под нос. Мелодия была простой, без слов, но тёплой — такой, под которой хочется закрыть глаза и улыбнуться.
— Ты только не думай, я не заставляю, — сказал Дэсон, оборачиваясь. — Если не хочешь, могу яичницу сделать. Или просто булку с маслом. Я всё могу. Я ж повар!
Джиён молчал. Он смотрел на руки Парня — загорелые, с чистыми ногтями, с мелкими порезами на пальцах. Поварские руки. Живые. Настоящие.
— Дэ..сун? — спросил он тихо.
—... Ага, — парень обернулся с половником в руке. — Что?
— Ты не отравишь еду?
Дэсон замер. Потом засмеялся — громко, открыто, заливисто. Смех разлетелся по маленькому кафетерию, отразился от стен, от столов, от потолка.
— отравить? — переспросил он, вытирая слёзы рукавом. — Ну ты и скажешь! Я на кого похож, на демона? Я — повар. Моя главная магия — чтобы суп не подгорел. Адских мук тут нет, только если я пересолю.
Он поставил перед Джиёном тарелку с твенджан-чге — красную, дымящуюся, с зеленушкой в центре. Пахло анчоусами, чесноком и чем-то ещё — чем-то, от чего у Джиёна свело желудок. Голод вернулся. Живой, настоящий, нетерпеливый.
— Ешь, — Дэсон сел напротив, подпёр щёку кулаком и уставился на Джиёна с таким видом, будто смотрел фильм. — Только осторожно, горячий. Я его только что с плиты снял.
Джиён взял ложку. Пальцы дрожали — сломанные ногти болели, но ложка не выпала. Он зачерпнул суп, подул, отправил в рот. Горячо. Вкусно. Язык узнал специи. Желудок вздрогнул — и принял. Впервые за много дней — принял еду.
— Как тебе? Нравится? Мяса, конечно, не так много, бесплатно ведь — неловко усмехнулся Дэсон.
Джиён кивнул. Говорить не мог — горло сжало. Не от удушья. От чего-то другого. От того, что кто-то смотрел на него с искренним, живым интересом. Без страха. Без брезгливости. Без желания съесть.
— Я Дэсон, — сказал парень, протягивая руку через стол. Рука была широкой, тёплой, с царапинами на костяшках. — А тебя как зовут?
— Я... я Джиён, — ответил он, не решаясь пожать протянутую ладонь, на секунду ему показалось, что он забыл собственное имя. — Квон Джиён.
— Хорошее имя, — Дэсон убрал руку — не обиделся, только улыбнулся шире. — Квон Джиён. Будешь приходить ко мне в кафетерий? Я буду тебя нормально кормить. Не этой... — он махнул рукой куда-то в воздух, говоря об общей больничной столовой, — ... вот этой дрянью. Там особо ничего нет, так ещё и тетка злая.
Джиён снова кивнул. Он не был уверен, что сможет приходить. Не был уверен, что сможет вообще куда-то ходить. Но сейчас, сидя на жёстком пластиковом стуле, в жёлтом кафетерии, под звук напеваемой Дэсоном песенки, он чувствовал себя почти как человек. Не как пациент. Не как жертва. Не как кусок мяса, который демоны делят.
— Доедай, — сказал Дэсон, вставая. — И приходи в следующий раз, кафетерий открыт с 9 утра до 9 вечера, но прихожу я сюда в 7, так что можешь и раньше заходить... поболтать. Кстати, любишь рыбу? Завтра по меню рыба... Но можно также и тофу...с кимчи... И салаты наверно овощные будут. Точно! Я совсем не спросил! — Дэсон быстро с места дернулся и схватил где-то за стеклом у столиков планшет с листами, — У тебя хоть обычное меню? Не диетическое, диабетическое, вегетарианское? Мне записать надо.
Джиён доел суп — медленно, осторожно, смакуя каждый глоток. И улыбнулся — впервые за долгое время. Неправильно. Криво. Осторожно. Но улыбнулся. Кажется, Джиен не понял, спрашивают его или говорят ему.
Дэсон нервно стоял смотрел то на джиена, то на санитара на пороге. А Джиён вопросительно смотрел на Дэсона, почему он на него смотрит? Хочет что-то спросить?
Дэсон лишь тяжело вздохнул и со своим планшетом быстрым шагом направился к парню, который привел джиена сюда.
Джиен посмотрел пару секунд, как те о чем-то разговаривают, и хотел было опять зачерпнуть суп, но его в тарелке не оказалось. Джиен не понял, поднял тарелку, нет. Поднял ложку, тоже нет. Под столом тоже нет. Он сам встал, покрутился у стола, нигде нет. И на других столах ничего нет. На всякий случай прощупал себя, похлопал по карманам... у него нет карманов... А где?
Но их раздумий его выбил голос, — пациент, Квон Джиен, направляемся в вашу палату, пройдёмте за мной.
— Мы завтра... — Джиён запнулся. — Завтра можно снова сюда?
Санитар пожал плечами.
— Если доктор разрешит, а так в любом случае мы еду принесем, морить голодом не будем.
Они пошли по коридору — белому, длинному, с ламинатом и лампами. Джиён шёл и нервничал. Ему понравился этот повар... Он чем-то похож на пёсика.
«Дэсон», — повторил про себя Джиён. Имя было тёплым, как свежий хлеб. Как то, что он давно уже не чувствовал.
Он вошёл в палату. Белую. Пустую. Дверь за ним закрыли. Джиён остался один. Белая палата. Белый потолок. Белый пол. Только матрас, подушка и он. Пальцы в бинтах. Ноги в стельках. И тишина. Джиён лёг на живот, уткнулся лицом в подушку. Подушка пахла хлоркой — как всё здесь. Но где-то глубоко, под запахом дезинфекции, ему чудилось другое — хлебом, супом, теплом человеческих рук.
Он закрыл глаза. Наконец-то он был наедине со своими мыслями и... сразу увидел его.
Сын Хён. Главврач. Ангел в белом халате. Тёмные волосы, зачёсанные назад. Лицо, на которое больно смотреть — как на солнце. Тот, кто стоял в конце коридора и смотрел сквозь Джиёна... А может и не видел вообще... Тот, чьё имя звучало в голове тёплом...
— Сын Хён, — прошептал Джиён в подушку. Голос был сдавленным, влажным. — Сын Хён...
Он задвигал ногами. Быстро-быстро — по матрасу, по сбившемуся пледы. Ноги дёргались сами собой, как будто хотели куда-то бежать. Бежать из этой белой палаты, из этого диспансера, из этой жизни — туда, в ту больницу.
— Как же я хочу тебя увидеть, — прошептал он. — Как же я хочу...
Он закусил подушку зубами — чтобы не закричать. Не от страха. От тоски. От желания, которое было сильнее его. Которое разрывало грудную клетку изнутри, как черви.
— Сын Хён, Сын Хён, Сын Хён, — повторял он, стуча ногами по матрасу. — Если бы я мог вернуться... Если бы я мог тебя увидеть... хоть одним глазом... хоть издалека...
Он перекатился на спину, потом снова на живот. Ноги дёргались. Руки — забинтованные, больные — сжимали подушку. Джиён чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Как по телу разливается жар.
— Я бы всё отдал, — прошептал он в подушку. — Всё. Чтобы увидеть его снова. Хотя бы раз.
Он пищал. Едва слышно — подушка заглушала. Но пищал — от возбуждения, от отчаяния, от надежды, которая никак не хотела умирать.
— Сын Хён, — повторил он, уже не скрывая улыбку. — Ангел мой...
Дверь открылась без стука.
Джиён замер. Сердце пропустило удар. Он резко сел — так быстро, что голова закружилась. Поджал ноги под себя, сложил руки на коленях. Поза лотоса. Или что-то, что должно было на неё походить — в больничных штанах и с забинтованными пальцами.
На пороге стоял Минсок. Тот самый санитар — В руках — планшет. На лице — лёгкое удивление.
— Ты чего? — спросил он, прищурившись. — Подушку душишь?
— Нет, — Джиён выпрямил спину. Щёки горели — он чувствовал это. Чувствовал, как краска заливает лицо, шею, уши. — Я... просто отдыхал.
— Отдыхал, — повторил Минсок. В его голосе не было насмешки — только констатация факта. — Ладно.
Он зашёл в палату, сел на корточки у стены — не на стул, потому что стула не было. Просто на пол, прислонившись спиной к белому кафелю.
— Доктор будет завтра утром. Я пришел проведать тебя. Узнать, как ты.
— Хорошо, — ответил Джиён автоматически. — Я хорошо.
— Врёшь, — Минсок посмотрел на его бинты, на синяки на запястьях. — Но ладно. Не моё дело.
Повисла тишина. Джиён сидел в позе лотоса и смотрел на свои руки — белые, скрюченные, в бинтах. Пальцы не слушались, ногти болели. Но он почти не чувствовал этого. В голове всё ещё крутилось имя. Сын Хён. Сын Хён. Сын Хён.
— Ты там что-то бормотал, когда я вошёл, — сказал Минсок, не глядя на него. — «Сын Хён». Это ты про Чхве Сын Хёна?
Джиён поднял голову. Глаза расширились, дыхание перехватило. Сердце пропустило ещё один удар.
— Ты... откуда ты знаешь это имя?
Минсок пожал плечами.
— Директор нашей больницы. Чхве Сын Хён. Главврач.
Джиён замер. В голове было пусто — только имя. И тишина. И гулкое, растущее, пульсирующее: «Он здесь... он здесь... ОН ЗДЕСЬ!?».
— Я... — голос сел. Джиён прочистил горло — больно, сухо. — Я думал, он в той больнице. В той, откуда меня перевели.
— Так это филиал, — Минсок почесал затылок. — Наш диспансер — филиал той больницы. Сын Хён — директор обоих отделений. Он обычно во вторник, четверг и субботу тут. А в остальные дни — там. Управляющий, в общем.
— Вторник, четверг и суббота, — повторил Джиён, как заклинание. — А сегодня какой день?
— Пятница.
— Значит, завтра — суббота. Он будет здесь? Завтра?
Минсок посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом кивнул.
— Будет. С утра приезжает. Обычно в десять.
— В десять, — Джиён сглотнул. Горло пересохло. — А... а где он ходит? По каким коридорам? Куда приходит?
— Да откуда я знаю? — Минсок усмехнулся. — Он начальник. Может, в кабинете сидит. Может, по отделениям ходит. Я за ним не слежу.
— А можно... — Джиён запнулся. — Можно мне... увидеть его? Ну, просто... попасться на глаза? Я не буду ничего плохого делать. Я просто...
Он не договорил. Слова застряли в горле — вместе со смущением, надеждой, страхом. Минсок смотрел на него — без насмешки, без жалости. Просто смотрел. Долго.
— Ты чего, влюбился, что ли? — спросил он наконец. И засмеялся.
Джиён покраснел. Вся шея, лицо, уши — всё горело. Он опустил голову, уставился на свои забинтованные пальцы.
— Да нет же, что за глупости — нервно засмеялся Джиен.
Минсок молчал. Потом встал, отряхнул штаны.
— Ладно. Завтра — суббота. Если хочешь его увидеть — бегай по коридорам с десяти. Он обычно проходит через главный вход... Так что у кафетерия хорошая позиция. — просто стой. Делов-то.
— А меня пустят? Я же пациент.
— Пустят, — Минсок направился к двери. — Только не говори никому, что я тебе сказал. А то мне потом выговор будет.
Он уже взялся за ручку, когда Джиён окликнул его:
— Минсок.
— Что?
— Спасибо.
Минсок не обернулся. Только махнул рукой — и вышел... Он прошел сквозь дверь.
Джиён остался один. Он не отводил взгляд от двери... Она ведь не открывалась? Джиен медленно встал и подёргал за ручку... закрыто. Джиен снова вернулся на матрас. Потер глаза руками, лёг на спину, поджал колени к груди и уставился в потолок — белый, ровный, без трещин. Но теперь он видел не потолок.
Джиен почти заснул, но глаза сами собой распахнулись, движимые каким-то инстинктом...спать нельзя, вспыхнуло в голове... Но почему?
Джиён лежал на матрасе и не думал ни о чём. Мысли кончились. Высохли. Он лежал и просто смотрел в белую бесконечность над собой. Потолок не дышал. Не плакал. Не шептал. Был просто потолком. Белым. Ровным. Мёртвым.
Но что-то внутри не давало покоя. Какая-то зудящая, назойливая искра, которая никак не хотела гаснуть. Джиён сел. Осмотрел комнату.
Белые стены. Белый пол. Белая дверь. Углы — прямые, девяносто градусов, никаких теней, никаких скруглений. Джиён встал — ноги затекли, пальцы в ортопедических стельках онемели. Он подошёл к первому углу. Протянул руку — Потрогал. Стена... настоящей. Ни трещин. Ни пятен. Ни пульсаций. Обычная стена. Чуть мягкая.
Он прошёл вдоль неё — медленно, касаясь ладонью. Пальцы скользили по поверхности. Джиён дошёл до следующего угла. Потрогал... Точно так же.
— Ничего, — прошептал он. Голос прозвучал глухо, как в пустом бассейне. — Ничего нет.
Третий угол. Четвёртый. Он обошёл всю комнату по периметру, касаясь стен, ощупывая каждый сантиметр. Потом подошёл к двери. Провёл пальцами по косяку — снизу вверх, сверху вниз. Ни царапин. Ни следов его ногтей. Ни крови. Только чистая, нетронутая белая краска... Это дерево? Или... — Джиен водил руками, пытался давить... Что-то мягкое.
— Я вцеплялся в дверь, — сказал он пустоте. — Я помню. Здесь должны быть царапины.
Дверь молчала. Джиён дёрнул за ручку. Заперто. Он дёрнул сильнее — ручка даже не дрогнула. Замок был глухим, мёртвым, как и всё вокруг.
— Заперто, — повторил он. — а как он так бесшумно открыл дверь?
Он отошёл от двери. Прошёлся по комнате — от стены к стене, от угла к углу. Потом сел на матрас. Потом встал. Снова прошёлся. Снова сел. В голове было пусто. Не тихо — пусто. Как будто кто-то выскреб всё содержимое черепной коробки и ушёл, забыв закрыть крышку.
Он ходил. Садился. Вставал. Ходил. По кругу. По треугольнику. По диагонали. Смотрел на стены, на потолок, на пол. Ничего не менялось.
— Я либо схожу с ума, — сказал он вслух, остановившись посередине комнаты. — либо уже сошёл.
Он сел на пол. Прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Открыл. Ничего не изменилось.
— Джиён.
Голос был мягким, знакомым, тёплым. Джиён открыл глаза — и увидел её. Сестру. Она сидела в углу комнаты — на полу, поджав колени к груди.
Джиён выдохнул. Не удивился. — Ты здесь.
— Мне холодно, — сказала она. Голос был её — до последней ноты. — Мне грустно. И маме грустно. И папе. Мы скучаем без тебя, Джиён.
Он смотрел на неё, не моргая. Сестра — мёртвая сестра — сидела в углу его палаты и говорила, что ей холодно. Он должен был кричать. Должен был звать санитаров. Должен был закрыть глаза... Биться головой, чтобы потерять сознание.
Но он не делал ничего. Сидел и смотрел.
— Мы хотим быть вместе, — продолжала сестра. — Всей семьёй. Как раньше. Помнишь?
— Помню, — прошептал Джиён. Голос дрогнул.
— Нам тебя не хватает, — сестра встала. Её босые ступни не касались пола — она плыла, как призрак, как тень, как воспоминание. — Мама плачет по ночам. Папа не разговаривает. А я... я просто сижу и жду. Жду, когда ты придёшь.
Она подошла ближе. Протянула руку. Пальцы были прозрачными, почти невидимыми — Джиён видел сквозь них стену.
— Пойдём с нами, Джиён. Здесь так хорошо. Никто не обидит. Никаких демонов. Никаких уколов. Только мы. Только семья.
— Я не могу, — ответил он. Губы дрожали. — Я ещё живой.
— Живой? — сестра наклонила голову. Её глаза — чёрные, без зрачков — смотрели прямо в его душу. — Ты уверен? Посмотри на себя. Ты совсем недавно был в смирительной рубашке. Ты в комнате без окон. Тебе колют успокоительное, потому что ты кричишь по ночам. Ты видишь то, чего нет. Ты разговариваешь с мёртвыми. Живые так не ведут себя, братик.
— Я живой, — повторил он, но голос был слабым. — Я чувствую боль.
— Боль чувствуют и мёртвые, — прошептала сестра. — Особенно мёртвые.
Она наклонилась. Её лицо — бледное, грустное, красивое — оказалось в сантиметре от его лица. Дышать было нечем. Но не от удушья. От тоски.
— Нам грустно без тебя, — сказала она. — Приходи. Пожалуйста.
Джиён закрыл глаза. Когда открыл — сестры не было. Угол был пустым. Только белая стена. Только тишина, которая стала ещё тяжелее.
— Я не пойду, — прошептал он в пустоту. — Не сегодня.
Он снова лёг на матрас и свернулся калачиком, поджал колени к груди, прижал забинтованные руки к животу. Глаза закрывались сами — веки были тяжёлыми. Сон подкрадывался медленно.
— Завтра, — прошептал Джиён, прижимая руки к груди. Забинтованные пальцы сжались в кулаки. — Завтра я тебя увижу, Сын Хён.
Он закрыл глаза. Наконец-то он закрыл глаза без страха.
— Спаси меня, если ты есть, — прошептал он. — Пожалуйста. Спаси.
— Сын Хён...
Тихо. Почти неслышно. Но достаточно громко для того, кто умел слушать. Даже сквозь стены. Даже сквозь расстояния. Даже сквозь безумие. Он не знал, верит ли в это. Но другого у него не было.
Джиён проснулся от того, что не знал, сколько времени. Часов не было. Окон не было. Только белый потолок, белые стены и тишина, которая уже не была тишиной — она стала болезнью. Он сел на матрасе — тело ломило, пальцы в бинтах пульсировали глухой болью, в паху неприятно тянуло. Мочевой пузырь был полон. Желудок скручивало голодом. И страх — старый, знакомый, липкий — снова поднялся изнутри, заливая горло желчью.
Он вскочил. Подбежал к двери. Дёрнул за ручку — заперто. Дёрнул ещё раз — глухо, тяжело, без надежды. Но он не мог остановиться.
— Откройте! — закричал он, колотя кулаком по белому дереву. Забинтованные пальцы отозвались острой болью, но он не чувствовал. — Откройте, пожалуйста! Я хочу в туалет! Я есть хочу! Я голодный!
Тишина. Только его собственное дыхание, только стук сердца в висках.
— Я буду хорошо себя вести! — снова закричал он. — Обещаю! Я не буду буянить! Только выпустите! Пожалуйста!
Он колотил и дёргал. Колотил и дёргал. Рука болела, ладонь горела, бинты пропитались потом и чем-то ещё — может, кровью. Джиён не смотрел. Он просто бил. По двери. По косяку. По ручке, которая не поддавалась.
— Вы слышите меня? Я здесь! Человек! Я хочу в туалет! Помогите!
Сколько прошло — минута, десять, час? Он не знал. Он просто стучал. Стучал, пока голос не сел, пока кулак не онемел, пока слёзы не потекли по щекам — беззвучно, без всхлипов, просто влага, которую организм больше не мог держать в себе.
— Пожалуйста, — прошептал он, прислонившись лбом к холодной двери. — Пожалуйста, выпустите меня...
Замок щёлкнул. Джиён отшатнулся. Дверь открылась — резко, с металлическим скрежетом. На пороге стояла девушка. Санитарка. Не молодая, с острым лицом, с глазами, полными раздражения. Белый халат, белая шапочка, белые туфли. И голос — как пощёчина.
— Ты чего орёшь с утра пораньше? — рявкнула она. — Всех пациентов разбудил! Люди спят, люди отдыхают, а ты тут концерты устраиваешь!
Джиён попятился, споткнулся о матрас, едва не упал.
— Я... я не специально, — его голос дрожал. — Мне очень нужно... Я хочу в туалет. Я есть хочу. У меня нет часов, я не знал, что рано...
— Не знал он! — девушка закатила глаза. — А по стенам ползать — это ты знал? По углам шарить? Санитары мне рассказали, что ты вытворяешь. Дверь чуть не сломал, пальцы себе изуродовал...
— Я не псих! — выпалил Джиён. — Я просто... я испугался. Я думал, что меня хотят...
— Что? — она упёрла руки в боки. — Кто тебя хочет? Мы? Демоны? Монстры под кроватью? У тебя даже кровати нет! И как не псих если сам с собой разговариваешь!? Ты меня за дуру держишь!?
Джиён замолчал. Губы дрожали, слёзы снова навернулись на глаза. Он стоял посреди белой палаты, босой, в больничных штанах и серой рубашке, с забинтованными руками, и чувствовал себя маленьким. Глупым. Безумным.
— Я буду хорошо себя вести, — прошептал он. — Обещаю. Только выпустите меня. Пожалуйста.
Девушка смотрела на него долго. Секунду. Две. Десять. Потом вздохнула — тяжело, устало, как вздыхают над нашкодившим котёнком, которого уже не выкинешь на улицу.
— Ладно, — сказала она. — Выходи. Но если что — пеняй на себя. Больше не выпущу какие бы концерты ты не устраивал.
Она посторонилась, пропуская его в коридор. Джиён шагнул — и чуть не упал. Ноги затекли, пальцы в стельках онемели, голова закружилась. Он ухватился за косяк — больно, бинты заскрежетали по дереву — и устоял.
— Я сейчас, — сказал он. — Я только...
— Туалет направо, — перебила девушка. — Потом — в кафетерий. Я тебя провожу.
Она пошла вперёд быстрым, деловитым шагом. Джиён заковылял за ней, шаркая тапками по линолеуму. Коридор был белым, длинным, с рядом закрытых дверей. Из-за некоторых доносились звуки — всхлипы, бормотание, редкий смех. Другие пациенты. Такие же, как он. Или хуже. Или лучше. Джиён не знал. Он вроде проходил тут уже... Но не замечал никого.
Туалет оказался маленькой кабинкой с унитазом, раковиной и жидким мылом. Девушка ждала снаружи. Джиён зашёл, закрылся, сделал своё дело. Потом долго смотрел на свои руки в зеркале. Бледные, худые, в бинтах. Глаза — красные, опухшие, с тёмными кругами. Волосы — спутанные, жирные, давно не мытые.
— Псих, — прошептал он своему отражению. — Ты псих, Квон Джиён... Выглядишь ужасно. И так ты хочешь встретить ангела?
Он вышел. Девушка взяла его за локоть — не больно, но крепко.
— Идём. В кафетерий. Там тебя покормят.
— А обратно?
— Обратно — в палату. Не маленький, знаешь.
— А помыться можно?
Девушка остановилась. Немного подумала и повернула в другую сторону.
Она хоть и привела его в душевую, достала полотенце и сменную одежду, но мыться Джиену в одиночестве не дали, так как он мог и утопиться. Джиен ужасно смущался, в итоге санитарка его и помыла.
Когда Джиена привели в порядок, она быстро вывела его и повела по коридору. Лампы горели ровно — никаких теней, никаких подмигиваний. Стены молчали. Джиён шёл и чувствовал стыд, даже не смотрел куда его тянут и не запоминал дорогу... голод скручивал желудок — но не больно, больнее был стыд.
— Суббота же, — сказала девушка, словно про себя. — Смены мало. Санитары ещё не пришли. Людей нет. Ты хоть не буянь, а то мне с тобой возиться.
Джиён кивнул. Он не собирался буянить. Он хотел есть.
Кафетерий встретил их запахом горячего хлеба и ещё чем-то — чем-то, от чего у Джиёна заурчало в животе. Дэсон был уже там. Он стоял за стойкой, в белом фартуке поверх формы, и резал овощи — быстро, ловко, с каким-то кухонным изяществом. Его светлые волосы были слегка влажными — он только что пришёл, наверное, умылся после улицы. При виде Джиёна и девушки он поднял голову и улыбнулся. Широко. Почти ослепительно.
— О, Джиён! — он отложил нож и вытер руки о фартук, подходя ближе .
— Вот, отдаю его тебе, — девушка чуть подтолкнула Джиёна в спину. — Он говорит, хорошо себя вести будет. Попридержишь его? У меня ещё обход.
— Конечно, — Дэсон кивнул. — Иди, не переживай. Джиён у меня под присмотром. Правда, Джиён?
Джиён смотрел на них обоих и не понимал, почему они говорят о нём в третьем лице. Как о вещи. Как о ребёнке. Как о том, кто не может ответить за себя сам. Девушка ушла — быстро, деловито, даже не попрощавшись. Кафетерий снова стал маленьким, уютным, почти домашним.
— Садись, — Дэсон кивнул на пластиковый стул, поближе к нему. — Сейчас я тебя накормлю. Голодный небось... Часов 10 прошло с нашей встречи — дэсон усмехнулся.
Джиён сел. Сложил руки на стол. Он смотрел на них, потом на Дэсона, который крутился у плиты, напевая что-то про себя.
— Дэсон, — позвал он тихо.
— М?
— Мне сказали... суббота сегодня.
— Ага, — Дэсон обернулся, держа в руке половник. — Суббота. А что?
— Минсок сказал, что директор приезжает по субботам. Главврач. Чхве Сын Хён.
Дэсон замер на секунду. Потом вернулся к плите — но уже без напева.
— Правда? — спросил Джиён, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. — Он сегодня будет?
Дэсон молчал. Что-то помешивал в кастрюле, смотрел в булькающую жидкость. Потом ответил, не оборачиваясь:
— Минсок сказал?.. да, будет. Обычно ближе к обеду приезжает. Ходит по отделениям, проверяет.
— А в кафетерий он заходит?
Дэсон усмехнулся — но усмешка была какой-то грустной, вымученной.
— Нет. Начальству не положено с пациентами кофе пить. У них свой кабинет, свои перекусы... Он редко что-то кушает.
— А я могу его увидеть?
Дэсон отставил кастрюлю, повернулся к Джиёну. Смотрел долго — в глаза, в лицо, в забинтованные руки. Вздохнул.
— Ешь давай, — сказал он. — А там посмотрим.
Он поставил перед Джиёном тарелку с кашей — жидкой, горячей, с маленьким кусочком масла, тающим по краям.
— Ешь, — повторил Дэсон. — И не думай ни о чём плохом.
Джиён взял ложку. Каша пахла молоком и чем-то сладким — может, сахаром. Он зачерпнул, подул, отправил в рот. Горячо. Вкусно. Язык узнал знакомые вкусы. Джиён начал есть. Быстро, жадно, почти больно — глотал, не жуя, не чувствуя ничего, кроме тепла, которое растекалось по пищеводу, по груди, по животу.
— Не спеши, — сказал Дэсон. — Никто не отнимет.
Джиён не слушал. Он ел. И за едой думал о том, что где-то здесь, в этом здании, ходит человек, похожий на солнце.
— Сын Хён, — прошептал он между ложками. Дэсон услышал. Услышал — но ничего не сказал. Только отвернулся к плите, плеснул воды в кастрюлю, помешал что-то. И продолжил напевать.
Тихо. Почти неслышно. Но Джиён различил мелодию. Это была колыбельная. Та самая, которую поют детям, чтобы они не боялись темноты.
Джиён доел кашу, облизал ложку, поставил её на стол. Посмотрел на Дэсона.
— Спасибо, — сказал он.
— Не за что, — ответил Дэсон, не оборачиваясь.
Джиён сидел и ждал. Чего — он не знал. Дэсона. Сын Хёна. Утра. Вечера. Смерти. Спасения.
Он сидел и смотрел на дверь кафетерия, которая была открыта. И за ней — белый коридор, ламинат, лампы. И возможно — чуть позже — в конце этого коридора появится он.
Высокий. В белом халате. С лицом, на которое больно смотреть.
Сын Хён.
Джиён сложил руки на коленях, выпрямил спину и замер. Как ребёнок, который ждёт подарка. Как собака, которая ждёт хозяина. Как человек, который не знает, придёт ли за ним ангел — или очередной демон.
— Пожалуйста, — прошептал он одними губами. — Пусть это будешь ты.
Кафетерий молчал. Только Дэсон напевал колыбельную — и где-то далеко, на первом этаже, хлопнула дверь.
Кто-то вошёл.
Джиён вытянул шею, посмотрел в коридор. Белый. Пустой. Никого.
— Придёт, — сказал Дэсон, словно прочитав его мысли. — Не сегодня, так завтра. Не завтра, так послезавтра. Главное — ждать.
— А если я не дождусь? — спросил Джиён.
Дэсон обернулся. Улыбнулся — широко, чуть грустно.
— Тогда мы вместе подождём.
Он поставил перед Джиёном кружку — пластмассовую. Пар шёл над ней, пахло ромашкой и мёдом.
— Пей, — сказал Дэсон. — И жди.
Джиён взял кружку обеими руками — пальцы в бинтах, горячие, неуклюжие. Поднёс к губам. Сделал глоток. Тепло разлилось по горлу, по груди, по животу — туда, где только что была каша. Хорошо. Спокойно. Почти как дома.
— Сын Хён, — прошептал он в кружку, смотря на кружку. — Я жду.
Кафетерий молчал. Только Дэсон напевал. Со временем кафетерий наполнялся людьми.
Сначала пришли санитары — двое, потом трое, потом ещё. Они сопровождали пациентов — понурых, заспанных, с пустыми глазами и дрожащими руками. Кто-то смотрел в пол, кто-то в потолок, кто-то плакал. Одна женщина в синем халате сидела за столиком и монотонно раскачивалась вперёд-назад, бормоча что-то себе под нос. Потом зашли врачи — молодые, в белых халатах, с планшетами и усталыми лицами. Кто-то из них пил кофе из автомата, кто-то что-то записывал, кто-то просто стоял у стены, глядя в одну точку.
Кафетерий стал тесным. Шумным. Живым.
Джиён сидел на своём стуле, вжавшись спиной в пластиковую спинку, и смотрел на дверь. Вход в кафетерий был прямо перед ним — через стеклянную дверь, за которой начинался белый коридор. И в этом коридоре, по словам Минсока, должен был появиться он. Чхве Сын Хён. Директор. Главврач. Ангел.
Дверь открывалась каждые несколько минут — кто-то входил, кто-то выходил. Но его не было. Не было. Не было.
Джиён сжимал руки под столом, чувствуя, как бинты трутся друг о друга, как болят сломанные ногти. Сердце колотилось где-то в горле. Глаза щипало — то ли от напряжения, то ли от запаха кофе, смешанного с хлоркой.
— Ешь, — сказал Дэсон, ставя перед ним тарелку. Джиён вздрогнул — он не заметил, как повар подошёл. — Вот, как я вчера и обещал.
Джиён посмотрел на тарелку. Рыба — золотистая, с хрустящей корочкой, пахнущая чесноком и ещё чем-то. Тофу — белое, нежное, с зелёным луком сверху. Рядом — маленькая миска с рисом и кимчи.
— Обещал? — переспросил Джиён, не понимая.
— Ага, — Дэсон улыбнулся — шире обычного, почти гордо. — Рыба с тофу. Говорил же вчера. И маринад сегодня особенный. Вчера как раз и заказывал.
Джиён не помнил, чтобы Дэсон что-то обещал. Он вообще плохо помнил вчерашний день — только суп, который он потерял, и голос Дэсона, который говорил о рыбе, о тофу, о каких-то овощных салатах. Но он кивнул — потому что Дэсон смотрел на него с надеждой, как смотрят на кота, которому дают новую игрушку.
— Спасибо, — сказал Джиён. И взял палочки.
Рыба была безумно вкусной. Не просто вкусной — настоящей. Мясо таяло на языке, маринад — чуть кисловатый, с нотками соевого соуса и кунжутного масла и чего-то ещё— обволакивал каждый кусочек. Тофу было мягким, как облако. Джиён ел и чувствовал, как тепло разливается по пищеводу, по груди, по животу. Хорошо. Спокойно. Почти счастливо.
Он уже почти забыл о Сын Хёне. О двери. О коридоре. О том, что должен был прийти ангел. Когда он палочками делил тофу он увидел какие-то движения в нем, он осторожно поделил посередине и оттуда начала вытекать красная жидкость и по одному вываливаться личинки. Руки задрожали, подкотилась тошнота.
А потом горло сжалось.
Не постепенно — резко, как удар. Как будто кто-то схватил его за шею изнутри. Язык распух, стал толстым, не помещался во рту. Нёбо давило сверху. Воздух проходил с трудом — тонкой, свистящей струйкой. Джиён выронил палочки, схватился за горло. Рыба и тофу встали комом где-то в пищеводе — не шли ни вверх, ни вниз.
— Не... — прохрипел он. — Не...
Он встал — шатаясь, как пьяный. Стул упал — громко, неуклюже. Джиён схватился за стол, чтобы не упасть, и случайно смахнул на пол тарелку — рыба, тофу, рис, кимчи — всё разлетелось по белому кафелю. Глаза слезились, горло горело. Он не мог дышать.
— ОТРАВИЛИ! — закричал он. Крик вышел хриплым, булькающим, как из динамика, который вот-вот сломается. — ЕДА ОТРАВЛЕНА! ОНИ ХОТЯТ МЕНЯ УБИТЬ!
Он начал метаться. Схватил чью-то чашку с соседнего столика — швырнул в стену. Чай разлетелся жёлтыми брызгами, керамика разбилась на сотни осколков. Кто-то закричал — пациентка в синем халате, та самая, которая раскачивалась. Её голос был высоким, истеричным, как сирена.
— ОСТАНОВИТЕ ЕГО! — заорал кто-то из санитаров.
Но Джиён не слышал. Он слышал только своё дыхание — свистящее, прерывистое, почти мёртвое. И своё сердце — оно колотилось где-то в горле, в висках, в глазах. Он хватал ртом воздух, но воздух не шёл — только запах серы, который вернулся. Который всегда возвращался.
— Джиён! — Дэсон подскочил к нему, схватил за плечи. Его лицо было близко — испуганное, потное, глаза широко раскрыты. — Джиён, успокойся! Это аллергия! У тебя аллергия на что-то! Что ты ел? Что?!
— Не трогай! — Джиён вырвался — так резко, что Дэсон отлетел к стене, ударился плечом о кофе-машину. — Ты отравил! Ты с ними заодно! Вы все... вы все демоны!
Он начал кидать всё, что попадалось под руку. Тарелки, чашки, пластиковые бутылки. Стул — тот самый, на котором он сидел. Стол — маленький, лёгкий, пластиковый — перевернулся с грохотом. Люди кричали. Кто-то плакал. Санитары пытались пробиться к нему, но он отбивался — ногами, руками, головой.
— Не подходите! Я не дам себя убить! Я знаю, вы хотите... вы хотите...
Горло сжалось окончательно. Сознание начало меркнуть — по краям, как чёрная кайма. Джиён упал на колени — сначала на одно, потом на другое. В глазах потемнело. Он упал на пол — на разбитую керамику, на размазанную еду, на чью-то пролитую воду. И в тот момент, когда его лицо почти коснулось кафеля, он увидел дверь.
Она открылась. В кафетерий быстрым шагом вошёл мужчина в белом халате.
Высокий. Тёмные волосы зачёсаны назад. Лицо — такое красивое, что больно смотреть. Как на солнце. Только солнце не бывает таким бледным. Таким напряжённым. Таким...
— Сын Хён, — прошептали губы Джиёна, не издавая звука.
Он не дышал. Сердце остановилось — или ему показалось. Мир вокруг превратился в пятна — белые, серые, чёрные. Только фигура в белом халате была чёткой. Реальной. Живой.
Он смотрел, как Сын Хён зашёл в кафетерий — и сразу всё изменилось. Он не говорил громко. Он не кричал. Он просто поднял руку — и все замерли. Пациенты, санитары, врачи. Даже женщина в синем халате перестала раскачиваться.
Сын Хён начал показывать пальцем. Налево — кому-то из санитаров. Тот кивнул и побежал в сторону выхода. Направо — медсестре с острым лицом. Та схватила за руку пациентку, которая плакала, и вывела её из кафетерия. Назад — в угол, где стоял перевёрнутый стол. Кто-то бросился убирать.
Сын Хён отдавал приказы молча, одними жестами, одними взглядами. Люди подчинялись — без вопросов, без споров, без паники. Потому что он был главным. Потому что он был ангелом. Потому что когда он входил в комнату, всё остальное переставало иметь значение.
Дэсон подскочил к нему — Джиён видел это сквозь пелену. Повар что-то говорил, быстро, взволнованно, показывая пальцем на Джиёна — на его тело, которое лежало на полу и почти не дышало. Сын Хён слушал. Не перебивал. Смотрел туда, куда показывал Дэсон. Туда, где лежал Джиён.
И в тот момент их взгляды встретились.
Сын Хён посмотрел на него сверху вниз — с высоты своего роста, с высоты своего положения, с высоты той грани, которая отделяет живых от почти мёртвых. Его глаза были тёмными, глубокими, как два колодца. В них не было страха. Не было брезгливости. Не было жалости. Там было что-то другое — что-то, чего Джиён не мог назвать. Внимание. Изучение. И... что-то ещё. Что-то тёплое. Что-то, похожее на...
«Спаси меня», — хотел сказать Джиён. Но не мог. Губы не слушались, язык распух, горло сжалось в точку. Он мог только смотреть. Только тонуть в этих глазах. Только падать в них.
А потом сознание погасло.
— Джиён! Джиён, ты меня слышишь? — голос Дэсона был далёким, как из-под воды.
Джиён чувствовал, как его берут под руки — кто-то слева, кто-то справа. Чьи-то пальцы сжимали его предплечья, чьи-то руки поддерживали голову. Его поднимали — тяжело, неуклюже, почти волоком. Ноги волочились по полу, тапки слетели.
— Голову держи! — крикнул кто-то.
— Осторожно, он бледный, как простыня! — другой голос.
Джиён хотел открыть глаза — но веки были тяжёлыми. Он хотел закричать — но горло не слушалось. Он хотел сказать: «Сын Хён, я вас видел. Я вас видел. Вы пришли. Вы пришли за мной». Но вместо этого он просто потерял сознание.
Где-то далеко — или близко — продолжали кричать пациенты. Звенели тарелки. Кто-то ругался. Кто-то плакал. Но Джиён ничего не слышал.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!