Основная история

На улицах неизвестного города стояла ночь. На окраине серых улиц развернулись цирковые шатры, что выделялись на фоне многоэтажек и простых домов. Представления закончились, зрители разошлись. Красный клоун вернулся в свой шатер, зажёг тусклую лампу над своей кроватью — старой, железной, с панцирной сеткой, — сел на край и долго смотрел на пластырь, что дала ему незнакомка с улицы. Хотя сейчас он уже знает почти всё о ней. О его Мире. Потом встал, подошёл к стене, взял кусок угля — он всегда рисовал углём, потому что краски пахли слишком сильно и напоминали ему о людях, — и начал рисовать. Портрет получился в три четверти. Спокойное лицо, серые глаза, волосы, собранные в пучок. Он рисовал её улыбающейся — хотя она не улыбалась ему, но он хотел, чтобы она улыбалась. И ещё он нарисовал кофейную чашку в её руках. — О, наш безголосый романтик кого-то нашёл? — раздался голос из темноты. Из тени вышел Арлекин. Зелёный, наглый, с вечной усмешкой на губах. Он был без грима, но в своём дурацком костюме, и его волосы торчали в разные стороны, как у ежа. — Тебя кто-то погладил? — продолжил он, подходя ближе. — Или ты ей дорогу перешёл, и она тебя переехала? Поделишься? Я люблю истории со счастливым концом. Пьеро не мог ответить. Он показал Арлекину средний палец и продолжил рисовать. — Ого, как грубо, — притворно обиделся Арлекин. — А я-то думал, мы друзья. Мы же друзья, Красный? Мы же ненавидим друг друга уже… Лет триста? Это почти семейные узы. Пьеро бросил уголь, развернулся и посмотрел на Арлекина в упор. В его глазах было столько ненависти, что воздух между ними, казалось, заискрился. — Ладно-ладно, — поднял руки Арлекин. — Я ухожу. Только скажи: кто она? Та, которую ты рисуешь? Я хочу знать, кто посмел разжалобить нашего красного психопата. Пьеро сжал кулаки, но ничего не сделал. Он не мог драться сейчас — у него была частичка её доброты, пластырь, и он боялся его потерять. — Молчишь? — Арлекин ухмыльнулся. — Ну и ладно. Я сам узнаю. Маленькое расследование — это весело. А ты пока рисуй. Может, научишься чему-нибудь полезному, кроме портретов. Он развернулся и ушёл, тихо насвистывая. Пьеро остался один. Он посмотрел на портрет, потом на пластырь в кармане. И впервые за долгое время его лицо под гримом не было ни злым, ни грустным. Оно было… почти счастливым. Арлекин, тем временем, уже шагал по коридору к выходу из цирка. — Маленькая миссия, — бормотал он себе под нос. — Узнаем, кто это. И отобьём. Для его же блага. И моего развлечения. Он усмехнулся, надел свою лучшую улыбку из его обширного арсенала и вышел в ночь. Утро. Кофейня на углу. Город, в котором даже фонари горят с оттенком безнадёги. Мира пришла на полчаса раньше, чтобы включить кофемашину и переставить стулья, которые вчера снова сдвинули не туда. Форма бариста сидела на ней как броня — чёрный фартук, белая рубашка с длинными рукавами, даже в тридцатиградусную жару. Волосы стянуты в пучок, ни одной выбившейся пряди. Первые посетители появились через десять минут после открытия. Сонные, с мятыми лицами, они бормотали «эспрессо» и «капучино», тыкали карточками в терминал, не поднимая глаз. Мира отвечала автоматической улыбкой — той, что не касается уголков губ. Кофе лился в чашки, молоко взбивалось в пену, часы на стене тикали с равнодушием приговора. Между заказами она протирала стойку и думала о вчерашнем. Она возвращалась с работы около одиннадцати. Короткий путь через темную улочку — разбитый асфальт редкие фонари, запах прелых листьев. У закрытого магазина толпились трое: пьяные, судя по голосам, громкие и наглые. А посреди них — он. Красный клоун. В странном костюме с рюшами, а лицо под гримом бледное, как мел. Он не кричал. Не звал на помощь. Просто стоял, прижавшись спиной к фонарному столбу, и молчал. Один из пьяных толкнул его в плечо. Второй что-то выкрикнул про «цирк уродов». Третий замахнулся. Мира не думала. Просто подошла, встала между клоуном и пьяными и сказала тихо, но так, что слышали все: — Уйдите прямо сейчас. Полиция уже едет. Она не вызывала полицию. Но голос у неё был такой, что в него верилось. Пьяные переглянулись, что-то буркнули, разошлись. Красный клоун смотрел на неё чёрными глазами без белков. Дрожал. — У тебя ссадина на щеке. Возьми пластырь, у меня как раз последний остался. Клоун смущенно принял милую маленькую вещицу своими огромными руками, как святыню. — Не ходи больше здесь так поздно, — это была та часть беспокойства, которая она могла себе позволить для незнакомца. Клоун кивнул, улыбнулся, потом медленно, очень медленно кивнул и ушёл в темноту, не издав ни звука. Мира проводила его взглядом, пожала плечами и отправилась домой. Заварила ромашковый чай. Легла спать. Она не знала, что Пьеро не ушёл. Он стоял в подворотне, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрел, как зажигается свет в её окнах. Считал этажи. Запоминал. Потом достал из кармана пластырь, который она дала, понюхал — пахло ромашкой и чем-то далёким, почти забытым — и спрятал обратно, у самого сердца. — Девушка, мне латте и вашу улыбку, — сказал очередной клиент с дурацкой надеждой, вырывая баристу из воспоминаний прошлого вечера. — Улыбка — за отдельную плату. Стоимость латте — на нашей доске меню. Клиент обиженно заплатил и отошёл. Мира вытерла пену с носика питчера, поправила рукав — длинный, до запястья — и посмотрела на дверь. В кофейне было тихо. Утренняя суета схлынула, обеденный наплыв ещё не начался. Она успела перетереть чашки, пересчитать сдачу и дважды протереть стойку, прежде чем дверь открылась снова. Он вошёл свободно. Вообще без намёка на то, что ему здесь не рады. Черные пряди торчали из-под клоунского колпака. Его цирковой костюм бросался в глаза из-за ядовитого зелёного цвета. Он был наглым — это читалось в каждом жесте, в том, как он облокотился на стойку, как оглядел зал с видом ревизора, как улыбнулся уголками губ, не разжимая их. — Доброе утро, — сказал незнакомец, облокотившись на стойку с такой грацией, будто собирался не кофе пить, а подписывать контракт с дьяволом. — Мне самый сложный напиток из вашего меню. Тот, который вы делаете с видом, что отдаёте частичку души. И добавьте туда иронии. Много иронии. Мира подняла на него глаза. Серая радужка, холодная, как декабрьский асфальт. — Ирония — за отдельную плату. — Она уже нажимала кнопки на кофемашине. — Латте с солёной карамелью подойдёт? — Если вы будете смотреть на меня с таким же безразличием — подойдёт что угодно. — Латте с солёной карамелью для… — Арлекин, миледи. — Латте с солёной карамелью для Арлекина. Ожидайте. Она не улыбнулась. Просто сделала кофе. Идеальная пенка, ровный рисунок — листок. Поставила перед ним. — Ваш Латте. Арлекин протянул купюру, коснувшись её пальцев. Намеренно. Она не отдёрнула руку, но и не задержала. Просто взяла деньги, отсчитала сдачу и ушла к другому концу стойки протирать чашки. Он сделал глоток. Кофе был чёртовски хорош. Это бесило. Арлекин покосился на дверь, будто ожидал, что сейчас войдёт Пьеро. Красный ублюдок наверняка уже понял, куда он направился. Они знали друг друга слишком долго, чтобы обманывать. Столько лет ненависти — это не шутка. «Ну что, Красный, — подумал Арлекин, кривя губы в усмешке, — твоя богиня подаёт мне кофе. Чувствуешь?». Он представил, как Пьеро сейчас сидит в своём шатре, сжимая в руке портрет, и мечтает свернуть ему шею. От этой мысли Арлекину стало почти весело. — Вы всегда такая любезная? — крикнул он девушке в спину, возвращая себя в реальность. — Это клиентоориентированность, — ответила она, не оборачиваясь. Арлекин усмехнулся в кружку. «Клиентоориентированность», — повторил он про себя, пробуя слово на вкус. Оно отдавало холодом и чем-то неуловимо знакомым. Так пахнет стена, о которую ты разбиваешься с разбега. Он ушёл через десять минут, так и не добившись ни одной улыбки. Только в дверях обернулся и бросил: — Я приду завтра. — Кофейня работает с восьми, — ответила Мира, не поднимая головы. После такого несносного гостя она хотела только домой и спать. Но смена заканчивалась ближе к вечеру. Но даже после закрытия гости не кончались — Пьеро ждал её у выхода. Когда Мира закрыла кафе и пошла домой, он вынырнул из тени — бесшумно, как призрак. Она вздрогнула, но не закричала. — Ты… — выдохнула она. — Ты чего? Пьеро приложил палец к губам. Потом взял её руку и дрожащим, надтреснутым голосом, каким говорят после долгого молчания, прошептал: — Он опасен. Зелёный. Не верь ему. Мира отдёрнула руку. — Ты… ты умеешь говорить? — Только с тобой, — его голос звучал как шорох гравия. — Ты спасла меня. Теперь я спасу тебя. Не верь ему. Мира смотрит на него оценивающе. Не сумасшедший ли он? — Кто ты вообще такой? — Пьеро, моя леди. Ваш личный клоун. — Он широко улыбнулся, последний раз сжал её руку и исчез за углом, оставив Миру стоять посреди тротуара с бешено колотящимся сердцем. Она смотрела вслед, потом пожала плечами и пошла дальше. Но осадок остался. Это «завтра» растянулось на дни. Арлекин не умел отступать — и на следующее утро вернулся. И ещё через день. И ещё. Это то, что он сам назвал бы «осадой». Он менял тактики с калейдоскопической быстротой, будто примерял одну маску за другой — и каждая разбивалась о её спокойствие. В понедельник он флиртовал с каждой женщиной в очереди, громко и смачно, чтобы Мира слышала. Она делала кофе с невозмутимостью робота-убийцы. Во вторник он оставил чаевые — несколько крупных купюр. Мира поблагодарила, положила деньги в кассу и спросила: «Сдачу с сотни?» Он ответил, что нет. Она пожала плечами. В четверг он привёл с собой двух девиц, что он встретил на улице, когда раздавал листовки — румяных блондинок с длинными ногами. Они висели на нём, смеялись его шуткам, гладили по плечу. Арлекин поглядывал на Миру. Она протирала стойку. Потом взяла телефон и начала что-то читать. Ни взгляда. Когда девицы ушли, он остался один и тупо уставился в свою пустую чашку. Ему вдруг стало тошно — не от кофе, а от собственной глупости. — Знаешь, — сказал он ей, когда она проходила мимо, — ты могла бы хоть раз показать, что тебе не всё равно. — Мне не всё равно, — ответила Мира, не останавливаясь. — Мне не всё равно, если клиент упадёт в обморок. Или если закончится сироп. Или если вы разобьёте кружку. Тогда мне придётся её убирать. — А если я уйду и больше не приду? — Тогда мне придётся пересчитать выручку. Вы оставляете хорошие чаевые. Арлекин засмеялся — резко, неприятно, как треск льда под ногами. — Ты железобетонная, да? — Нет. Просто занятая. Он вышел, хлопнув дверью так, что звякнули чашки на соседних столиках. Но на следующий день вернулся. Конечно, вернулся. Он приходил каждый день, но его выходки становились всё менее агрессивными, всё более неуклюжими. Мира делала вид, что не замечает. А он всё ждал момента, когда она треснет. И вот, в пятницу, он задержался до закрытия — якобы случайно. Кафе закрывалось, Мира мыла пол, а Арлекин — никто не звал, он просто не уходил — помогал выносить стулья на веранду. Он делал это молча. Без шуток. Просто брал стул, выходил, ставил, возвращался. Когда он передал ей последний — тот, что у стойки, тяжёлый, с деревянной спинкой — их пальцы встретились. Его — горячие, сухие, с длинными ногтями: он никогда не красил их, но они сами были бледно-зелёными, как старый мох. Её — холодные, чуть влажные от воды, с коротко стриженными ногтями. Оба замерли на одну долгую, неловкую секунду. Влажный воздух кухни, запах кофейной гущи и моющего средства. Слышно, как гудит холодильник за стойкой. Арлекин отдёрнул руку первым, будто обжёгся. — У тебя руки холодные, — сказал он с наигранной брезгливостью. — Как у трупа. — У тебя горячие, — ответила она, глядя на него без страха. — Как у больного. Пауза. Он ждал, что она отвернётся. Она не отвернулась. — Это плохо? — спросил он тише. — Это не нормально. Он усмехнулся — на этот раз без яда, скорее растерянно. Сунул руки в карманы и вышел, оставив дверь приоткрытой. Мира смотрела ему вслед, потом перевела взгляд на свои ладони. Холодные. Да. Она знала. И уже дома она думала. Очень долго думала. Простое прикосновение кожа к коже вызывало мурашки. Она который час лежала в кровати, смотря в потолок. Она не могла остановить поток мыслей, фраз. Эта неделя казалась чем-то нереальным. Как и сам Арлекин. Она встала, оглянулась на окно, посмотрела на ночной вид города. Почти нет фонарей, поэтому видны звезды и созвездия. И прошла в ванную. Зеркало над раковиной было запотевшим. Она провела по нему ладонью, и в узком просвете увидела своё лицо. Бледное, с тенями под глазами. Ничего особенного. Мира стянула футболку. На левом предплечье, чуть выше запястья, белели тонкие, параллельные линии. Старые. Некоторые — совсем старые, почти слившиеся с кожей. Другие — розовее, свежее. Она не смотрела на них — она их чувствовала, как слепой чувствует стену. Она села на край ванны, обхватила себя руками. Включила воду, чтобы заглушить тишину. «Ты железобетонная, да?» — спросил он в один из дней. Нет. Она не была железобетонной. Она была просто уставшей. Так устала, что страх перестал быть липким и острым — он стал тупым, фоновым, как зубная боль, к которой привыкаешь и перестаёшь замечать. Мира не хотела умирать. Не сегодня, не в этом году. Но и жить — по-настоящему, взахлёб, с планами на завтра и послезавтра — тоже не хотелось. Она существовала. Кофе, работа, сон. Иногда она смотрела на ножи для тортов в своей тумбочке и думала: «А ведь это очень острые ножи». И это были не страшные мысли. Это были просто мысли. Как заметки на полях. Она знала, что это неправильно. Что нормальные люди боятся умереть. Что нормальные люди не считают царапины на коже чем-то вроде календаря — «сегодня было плохо, поставлю галочку». Она ходила к психологу. Три раза. Потом перестала, потому что рассказывать о себе незнакомому человеку оказалось тяжелее, чем резать себя. Но кое-что она всё же поняла. Когда внутри тебя уже поселилась маленькая смерть — не желание умереть, а равнодушие к жизни, — тогда чужие монстры становятся не страшными. Просто соседями по комнате. Мира посмотрела на свои руки. Холодные. Да. Как у трупа. Может быть, он был ближе к правде, чем думал. Она встала, надела длинный рукав — она всегда носила длинные рукава, даже в жару — и пошла на кухню заваривать ромашковый чай. Завтра нужно было работать. И этот зелёный клоун наверняка снова придёт. Может быть, она даже улыбнётся ему. Или нет. Какая разница. И да, на следующий день Арлекин пришел. Не мог не прийти, был слишком настойчивым и наглым. Но в это раз смотрел странно, выжидающе. Словно завтра будет его день рождения. — Случится что-то плохое? — Мира произносит просто чтобы заполнить вечернюю тишину кафе. Арлекин окликается, смотрит заинтересовано. — М? — Ты слишком довольный. Мне не нравится. Клоун смеётся, допивает кофе и оставляет оплату. Оборачивается к ней, подпирает рукой своё лицо, зыркает своими хитрыми зелёными глазами. — Увидишь. Мира только пожала плечами и вернулась к кофемашине. Она не придала значения его загадочному тону — Арлекин всегда любил эффектные намёки. Вечером, закрывая кафе, она чувствовала лёгкое беспокойство, но списала его на усталость. Дома заварила ромашковый чай, прочитала несколько страниц и легла спать, даже не проверив, заперто ли окно. А он уже крался по карнизу. Он просто шёл на привычное дело — соблазнить, запутать, победить. Он влез в три часа ночи, бесшумно прошёл в спальню, включил тусклую лампу. Мира спала на боку, поджав колени к груди, как ребёнок. Она казалась меньше, чем днём. Уязвимее. Он сел на край кровати. Она проснулась сразу. Не закричала. Просто открыла глаза, посмотрела на него и села, поправив футболку. Длинный рукав сполз чуть ниже локтя, но в полумраке ничего не было видно. — Ты знаешь, что окно надо закрывать, — сказала она спокойно. — И замок менять. — Привет, — улыбнулся он той самой улыбкой. — Не боишься? — У тебя нет оружия. А у меня в тумбочке нож для резки тортов. Длинный. — Я пришёл не убивать. Я пришёл предложить кое-что получше смерти. Он провёл пальцем по её плечу — поверх одеяла, едва касаясь. Кожа под одеялом была тёплой, пахло сном и чем-то сладким. — Ты пришёл трахаться, — ровно сказала Мира. — Потому что не выдержал, что я не ведусь. — Разумеется было понятно, что странный клоун не просто так топчет порог кофейни каждый божий день. Он почему-то хочет её. И не так, как она бы хотела. — Допустим. И что? Она смотрела на него в упор. Ни тени смущения, ни румянца. В её глазах была не храбрость — та самая усталость, которую он не умел распознавать. — А то, что если бы ты мне просто нравился — я бы сказала. Но ты пытаешься взять тем, что умеешь лучше всего. А умеешь ты только врать и притворяться. Даже сейчас. Секс для тебя — не близость, а власть. Мне такая власть не нужна. Он замер. Улыбка сползла с его лица. — Какая ты умная, — прошептал он. — Прямо зубодробительно. Он встал, сделал шаг к окну, потом остановился. Спиной к ней. — А если бы я не врал? — спросил он в темноту. — Если бы я просто… остался? — Ты бы не спрашивал. Ты бы лёг рядом и закрыл глаза. А ты стоишь и ждёшь разрешения. Потому что боишься отказа. Он молчал. Потом вылез в окно. Даже не оглянулся. Утром Мира нашла на подоконнике ветку жасмина. Без записки. Белые цветы уже начали увядать, но запах стоял такой, будто кто-то разлил целую весну. Она понюхала, пожала плечами и убрала ветку в стакан с водой. Потом посмотрела на своё отражение в окне — бледное, с длинными рукавами — и подумала: «Он хоть и пугающий, а романтик. Забавно». А ночью, когда Мира уже легла спать, в окно постучали. Тихо. Один раз. Она не открыла. Замерла под одеялом, притворяясь спящей. Стекло дрожало от едва слышного шёпота: — Я нарисовал тебя. Сто раз. Тысячу. Ты везде. Ты — моя. Он не должен тебя трогать. Я не позволю. Мира зажмурилась. Когда она выглянула утром, на стекле был нарисован углём портрет — её профиль, спящий, с закрытыми глазами. Под ним — подпись: «Пьеро». Она стёрла рукой. Но пальцы испачкались в чёрном. Неделя прошла в странном напряжении. Арлекин не появлялся в кафе — впервые с момента их знакомства. Мира ловила себя на том, что поглядывает на дверь. Но он не приходил. А потом вдруг пришёл — под вечер, когда посетителей почти не было, и сел за стойку, положив подбородок на сложенные руки. Выглядел он так, будто его переехало грузовиком, а затем локомотивом. — Скажи мне честно, — сказал он устало, без приветствия, будто не исчезал на неделю, даже без обычного ёрничанья. Мира не стала акцентировать на это внимание. — Я остроумный. Я чёртовски хорош собой. Я могу быть нежным, когда захочу. А тот молчаливый психопат, Красный… он даже говорить при людях не может. Почему ты смотришь на меня как на пустое место? Или ты уже выбрала его? Мира протирала чашку. Долго, методично, будто от этого зависела её жизнь. — Пьеро? Вы знакомы? — притворно удивилась, хотя всё поняла сразу. — Притворство тебе не идёт. — Желчь так и льётся из его уст. Они явно не друзья. — Из-за него ты ошиваешься здесь каждый день? — Ты не ответила на вопрос. Мира пожимает плечами. Пьеро был… странным. Спасибо, что он не сидел в кафе днями, как Арлекин. Но иногда приходил, оставлял подарки, цветы, конфеты, бумажки с признаниями и жуткие стихи. И периодически наведывается в её квартиру ночью. — Он… Очевидно влюблён? Возможно, после первой встречи… — Размышляет она. Арлекин ждал, ожидал ответа. — Но думаю влюблён он не в меня. Наступило молчание. Зелёный клоун смотрел на неё как на идиотку. Наверное, впервые так открыто. — Ты ведь шутишь? — Ни капельки, — уголки губ дернулись, — он влюблён не в меня. Он влюблён в ту, кто его спас. В образ. Если я споткнусь или сделаю что-то не так — он разочаруется и, возможно, возненавидит. Он не видит живого человека. Только богиню на пьедестале. Это не любовь. Это одержимость. — А я, значит, вижу? — хмыкнул Арлекин. — Ты вообще не хочешь видеть. Тебе нужна аудитория, а не человек. Он хотел огрызнуться, но не нашёл слов. Впервые за несколько столетий. Просто встал, бросил на стойку смятую купюру — гораздо больше, чем стоил кофе — и вышел под дождь, даже не подняв воротник. Но через час он вернулся. Возможно, бесился где-то рядом. И Мира даже была благодарна, потому что лишний погром в кафе она бы не выдержала. Промокший до нитки, с черными прядями, прилипшими ко лбу, и с лицом, с которого стёк не только дождь, но и вся маска всезнающего циника. Мира уже закрывала кафе. Увидев его в дверях, вздохнула, посторонилась и молча налила горячего шоколада. Поставила перед ним. — Набесился? Он молчит. Протягивает руки к кружке, и застывает, как статуя. — У тебя разве нет вопросов? — Он ждёт удара. Или подвоха. — Это же всё… Ненормально. — А что это поменяет? — Мира протирает стол, поворачивается к кофемашине и проверяя всё ли отключила. — Это ваши цирковые игры, в которых я стала невольным участником. И не больше. Снова молчание. Арлекин делает глоток напитка. Чувствует, как горячая жидкость течет по глотке. И жмурится от излишней сладости. — Ты знаешь, почему Пьеро молчит? — спросил он внезапно, глядя в кружку. — Он не всегда был немым на публике. Он просто однажды сказал человеку правду… Секрет, который нельзя было рассказывать. Человек закричал. Пьеро испугался, что его выдадут… и сделал кое-что непоправимое. Прямо при мне. Мира перестала вытирать стол. Замерла. — Под непоправимым ты имеешь виду драку? — Но тут же прикусывает язык. Ей не хочется знать, — зачем ты мне это рассказываешь? Арлекин улыбался. Кровожадно. Холодно. — Не знаю. — Он пожал плечами, но в этом жесте не было обычной лёгкости. — Хотел посмотреть, как ты испугаешься. Но ты не испугалась. Странная ты. — Странный тот, кто помнит чужую боль так подробно. Он поднял голову. В его глазах — серо-зелёных, с жёлтыми крапинками — мелькнуло что-то, похожее на благодарность. Или на страх. — Я был рядом, — сказал он тихо. — Ничего не сделал. Просто смотрел… Но знаешь, почему я не сделал? — Арлекин вдруг усмехнулся, но глаза остались холодными. — Потому что мне было плевать. Потому что я хотел, чтобы он сломался. Чтобы стал тем, кто он есть сейчас. Немой, жалкий, одинокий. Мира замерла с чашкой в руке. — Ты… ты хотел, чтобы он пострадал? — Я хотел, чтобы он исчез, — поправил Арлекин. — Чтобы сдох. Но он не сдох. Он остался и теперь путается под ногами. И лезет туда, куда его не просят. Он допил шоколад, поставил кружку на стол и посмотрел на Миру с вызовом. — Мы ненавидим друг друга, Мира. Это единственное, что нас объединяет. И ты — просто ещё один повод для драки. Но я выиграю. Как всегда. — Ты не выиграл, — ответила она спокойно. — Ты просто не проиграл пока. — И она просто пододвинула к нему вазочку с зефиром. Он не тронул. Посидел ещё немного, потом встал и ушёл — тихо, без обычного хлопанья дверью. Но напряжение не ушло. Оно росло внутри него, как гной в старой ране. Он не привык, чтобы его видели таким. Не привык, чтобы кто-то не боялся. Два дня он метался по цирку, срывался на реквизите, разбил зеркало в гримёрке. Пьеро избегал его — умный красный пёс. А на вторую ночь Арлекин не выдержал. Он шёл к её дому не крадучись, а тяжело, как зверь на водопой. В голове гудело: «Она не боится. Почему? Я должен её напугать. Должен доказать, что я — не игрушка. Что я могу всё». Мысли путались, пальцы чесались. У подъезда он замер на минуту. Посмотрел на её окно — свет горел, Мира ещё не спала. «Правильно. Не спит. Ждёт? Нет, не ждёт. Ей плевать». Он вдруг почувствовал себя маленьким, ничтожным, но злость пересилила. Он не полез через окно — унизительно, как в прошлый раз. Он просто ударил ногой по двери. Замок хрустнул и вылетел. Дверь распахнулась с грохотом, ударившись о стену. Мира сидела на кухне за маленьким столом. Перед ней — чашка ромашкового чая, на коленях раскрытая книга в мягкой обложке. Она не вздрогнула. Даже не выронила ложку. Просто медленно подняла глаза и посмотрела на него поверх страницы. Это бесило больше всего. — Ты думаешь, я безопасный? — зарычал он, переступая через порог. Голос сорвался на хрип. — Думаешь, я просто клоун с острым языком? Он шагнул в комнату, и Мира наконец закрыла книгу, положила её на стол, но не встала. Арлекин навис над ней, чувствуя, как лицо искажается — не гримом, а чем-то настоящим, глубоким, тем, что он прятал даже от себя. Кожа под глазами стала почти чёрной, зрачки расширились, дыхание участилось. — Ты ведь догадываешься, что не всё так просто. И всё равно не понимаешь, что я могу сделать с тобой что угодно. И никто не найдёт твои кости. Он приблизился почти вплотную. В его запахе смешались горелая корица, железо и что-то ещё — липкое, звериное. Мира медленно поставила чашку на блюдце. Движения её были спокойными, даже скучающими. Она поднялась — не отшатнулась, не попятилась, а встала, глядя ему прямо в глаза. Он был выше на голову, но она смотрела не вверх — в зрачки. — Тогда сделай, — сказала она. Голос ровный, как асфальт под дождём. — Прямо сейчас. Почему ты стоишь и говоришь, а не делаешь? Он растерялся. Такого ответа он не ждал. — Что? — выдохнул он. — Ты пришёл напугать меня до смерти. Чтобы я боялась и бегала. А потом… что? Ты бы меня пожалел? Или трахнул от страха? Или просто ушёл довольный, что доказал своё могущество? Она шагнула к нему сама. Он инстинктивно отступил на полшага — и тут же взбесился от собственной слабости. — Ты не такой, Арлекин, — продолжала она, не повышая голоса. — Маньяки не доказывают, какие они страшные. Они просто убивают. А ты пришёл за чем? За тем, чтобы я сказала «боюсь»? Не дождёшься. Он замахнулся. Не глядя, просто инстинктивно, как загнанная лошадь бьёт копытом. Мира не моргнула. Не отшатнулась. Только сжала губы. — Ударь, — сказала она холодно. — И я вызову полицию. Или убей. И будешь сидеть в тюрьме и вспоминать, как единственный человек, которому было на тебя плевать, смотрела тебе в глаза. Как ты проиграл. Не ей. Себе. Рука опустилась. Медленно, словно он нёс на ней всю тяжесть мира. Арлекин отшатнулся, сполз по стене на пол. Обхватил голову руками, уткнулся лбом в колени. Дыхание стало рваным, плечи вздрагивали. Он не плакал, но что-то внутри него треснуло, как старая кость. — Ты ненормальная, — прошептал он в колени. — Ты… ненормальная. — Возможно, — Мира села на корточки рядом, не касаясь его. — Хочешь чай? Она поднялась, взяла вторую чашку, налила из заварного чайника. Поставила на пол рядом с ним. Он не поднял головы, не шевельнулся. Она села напротив, прислонившись спиной к холодильнику, и отпила из своей чашки. Долго было тихо. Только холодильник гудел и где-то на улице лаяла собака. Потом Арлекин поднял лицо. Оно было бледным, уставшим, без тени усмешки. Он взял чашку, подержал в руках, но не отпил. Просто смотрел на тёплый пар. — Почему ты не боишься? — спросил он тихо. — Я же… Я сломал твою дверь. Я мог… — Мог, — перебила Мира. — Но не сделал. И не сделаешь. Потому что ты не хочешь быть один. Ты хочешь, чтобы кто-то остался. Даже если этот кто-то не боится. Он не ответил. Только отставил чашку, встал, потянул её за собой — не грубо, а как-то беспомощно, словно искал опору. — Я не умею… не умею просить, — сказал он в сторону. — Я знаю. — Она не убрала руку. — Не проси. Просто останься. На сегодня. Он кивнул. Она отвела его в комнату, положила на диван плед. Он свернулся калачиком и уснул — быстро, как ребёнок после истерики. Мира села в кресло напротив, накрыла ноги пледом и долго смотрела на него. Потом перевела взгляд на сломанную дверь, вздохнула и взяла телефон — завтра нужно будет вызывать мастера. Или он сам починит, раз уж сам сломал. Утром она проснулась от запаха кофе. Арлекин стоял на кухне, пытаясь попасть кружкой в кофемашину. Увидел, что она смотрит, буркнул: «Не смотри, я сам разберусь». Разбил чашку. Выругался. Мира улыбнулась. Впервые — не уголками губ, а по-настоящему. — Идиот, — сказала она. — Твой идиот, — ответил он, не глядя. И в это мгновение оба поняли, что это уже не игра. Но теперь между ними образовалась новая, странная тишина. Не враждебная — скорее выжидательная. Но на следующую ночь Мира проснулась от того, что кто-то сидел на краю её кровати. Сердце ухнуло вниз, но она не закричала — подумала на Арлекина, уже привычного ночного гостя. Но узнала фигуру. Пьеро. — Как ты вошёл? — прошептала она. — Дверь заперта. — Я умею открывать, — ответил он тихо, почти беззвучно. Его голос был ровным, но в нём звенело что-то болезненное. — Мне не нужны ключи. Я всегда нахожу путь туда, где ты. Он протянул руку и коснулся её щеки. Ладонь была ледяной. — Ты должна быть моей. Не его. Я первый тебя увидел. Я тебя люблю. — Ты меня не знаешь, — ответила Мира, не отстраняясь. — Ты знаешь только ту, которая дала тебе пластырь. — Этого достаточно. Он встал, подошёл к окну, но не вылез. Обернулся: — Если он сделает тебе больно — я убью его. А если ты уйдёшь к нему — я заберу тебя. Обязательно. И исчез в темноте, оставив Миру одну с тяжёлым, липким страхом, который она не могла объяснить. Она ждала следующий день, чтобы увидеть Арлекина. Но он не появлялся в кафе три дня. Мира не спрашивала, где он, но ловила себя на том, что поглядывает на дверь чаще обычного. Кофе получался горьким, клиенты — раздражающе громкими. На второй день она поймала себя на мысли, что скучает по его сарказму. И тут же мысленно обозвала себя идиоткой. А на третью ночь, возвращаясь с работы, она свернула не туда — и увидела то, что изменило всё. Мира задержалась на работе — новый поставщик зёрен привёз пробную партию, нужно было распаковать, смолоть, сварить, попробовать. Она вышла из кафе около часу ночи и пошла коротким путём через парк. Луна висела низко, жёлтая, как старая монета. Деревья отбрасывали длинные, когтистые тени. Она услышала звук раньше, чем увидела. Хлюпающий, мокрый звук, похожий на то, как собака рвёт сырое мясо. Потом — короткий всхлип. Человеческий. Мира замерла за кустом сирени. Сквозь ветки она увидела Арлекина. Но не того Арлекина, который пил кофе и сыпал сарказмом. Другого. Его лицо вытянулось, рот растянулся почти до ушей, обнажая ряды треугольных зубов. Глаза горели жёлтым. Руки — длинные, суставчатые, с когтями — держали тело человека. Мужчину в рваной куртке. Без сознания. Или уже без всего. Арлекин ел. Он ел. Без спешки, без наслаждения. Методично, как мясник, разделывающий тушу — потому что это работа. Потому что иначе нельзя. Самое страшное было не в крови. Самое страшное — в его глазах: пустых, жёлтых, без намёка на человеческое. Мира зажала рот рукой. Не закричала. Просто медленно, шаг за шагом, пятилась назад, пока не оказалась за деревьями. Потом побежала. Ночью она не спала. Сидела на подоконнике, прижав колени к груди, и смотрела на пустую улицу. В голове прокручивалось одно и то же: жёлтые глаза, растянутый рот, хлюпающий звук. Она должна была бы кричать, вызывать полицию, заколотить окна. Вместо этого она думала: «Интересно, он чувствует вину? Или это как для меня — кофе, работа, сон? Просто часть жизни. Нехорошая, но своя». Она вспомнила, как он пил эспрессо, морщился от горечи, но не жаловался. Как держал кружку — бережно, будто боялся раздавить. «Монстр, который пьёт кофе. Монстр, который приносит жасмин на подоконник.» Мира усмехнулась в темноту. «А я — девушка, которая режет себя ножом для тортов. Мы оба собираем себя по кусочкам. Только он — из чужих. Я — из своих.» Завтра нужно было на работу. Она решила, что скажет ему, что видела. Не потому, что хотела справедливости. А потому, что хотела посмотреть, как он будет оправдываться. Или нет. «Интересно, умеют ли монстры врать лучше людей?» Она заварила ромашковый чай, выключила свет и легла спать. Сны не снились. Утро встретило её серым небом и привычной тяжестью в теле. Она не заметила, как в комнату вошёл Пьеро. Он стоял в дверях спальни, когда она только проснулась, и смотрел на неё своими чёрными глазами. — Ты видела, — сказал он. Не вопрос. Утверждение. Мира вздрогнула, но не удивилась. Он всегда появлялся, когда она меньше всего ждала. — Ты знал, что он… что он ест людей? — Знал. Мы все знаем. — Пьеро сел на пол у её ног, как верная собака. — Но я не такой. Я ем только то, что дают. Я не охочусь. Я просто… сломанный. Он поднял голову, и Мира увидела в его глазах слёзы. — Я могу защитить тебя от него. Уйди со мной. Пожалуйста. Я не дам тебя в обиду. — Нет, — ответила она устало. — Не сейчас. Я сама разберусь. Пьеро кивнул, встал и вышел через дверь, даже не хлопнув. Мира долго смотрела на закрытую дверь, потом заварила ромашковый чай. Руки дрожали. За пять минут до открытия кафе она надела форму, завязала волосы, включила кофемашину — всё как всегда. Только внутри всё дрожало от мысли, что она сейчас увидит его и не сможет притворяться. Арлекин появился в дверях ровно в восемь тридцать. Без грима, в чистой рубашке, с газетой под мышкой. Улыбался. — Доброе утро, — сказал он. — Мне как обычно. Эспрессо и ваше ледяное спокойствие. Мира смотрела на него. На его руки — обычные, человеческие, с чистыми ногтями. На его улыбку — не шире, чем надо. На его глаза — серо-зелёные, без жёлтого огня. — Ты что, бледная? — спросил он, заметив её взгляд. — Недоспала? — Я… — она сглотнула. Голос не дрожал, но это требовало усилий. — Я видела тебя вчера. Улыбка сползла. Не сразу — сначала замерла, потом треснула, как старая штукатурка. — Где? — спросил он тихо. — В парке. Ты… — она не договорила. Он понял. Всё понял. Сел на ближайший стул, не дожидаясь приглашения. Потёр лицо ладонями. — И ты пришла на работу? — спросил он в ладони. — А куда мне идти? — Она говорила медленно, будто пробовала каждое слово на вкус. — Полиция не поверит. Да и кто мне поверит? «Бариста увидела клоуна-людоеда». Я сама себе не верю. Он поднял голову. В его глазах не было ни игры, ни сарказма. Только усталость. — Ты… ел человека, — сказала Мира. Это был не вопрос. — Да. — Он не отвёл взгляд. — Это единственный способ жить. Мы не можем иначе. — Ты убьёшь меня? Арлекин смотрел на неё долго. Потом покачал головой. — Если бы хотел — убил бы в первую ночь, когда влез в окно. Ты спала. Беззащитная. Я мог сделать что угодно. Но ты… — он запнулся. — Я сыт был. Неделю могу не есть. Ты пахнешь не как еда. Не знаю почему. — Что, прости? — Запах. У каждого человека свой запах. Большинство пахнут мясом. А ты пахнешь… — Он замолчал. — Ты пахнешь как утро после грозы. Мокрый асфальт и жасмин. Я не хочу тебя есть. Я вообще не хочу тебя есть. Я даже думать об этом не хочу. Мира стояла, опершись о стойку. Кофемашина шипела, выпуская пар. Она вдруг подумала: «Утро после грозы. А я думала, что пахну только кровью и ромашковым чаем». И это показалось ей почти смешным. — Не приходи какое-то время, — сказала она наконец. — Мне нужно подумать. Он кивнул. Встал. Пошёл к двери, но на пороге остановился. — Мира. — Что? — Замок я поменяю. На более надёжный. Сегодня. Через дверь, а не через окно. Если ты, конечно, не против. — Против, — сказала она. — Но всё равно меняй. Он вышел. Она смотрела ему вслед, потом перевела взгляд на свою руку, которая всё ещё слегка дрожала. «Ты пахнешь как утро после грозы», — повторила она про себя. И почему-то улыбнулась. Не потому, что стало легче. А потому, что впервые за долгое время кто-то сказал о ней что-то, что не было ни правдой, ни ложью. Просто… запахом. Она опустила рукав, поправила его, закрывая белые линии на коже. И пошла готовить следующую чашку кофе. Потому что клиенты не ждут. И жизнь не ждёт. И даже если ты не хочешь жить, кофе всё равно нужно варить. Неделя прошла в тишине. Арлекин не появлялся в кафе — сдержал слово, данное после той ночи в парке. Мира не ждала. Или ждала, но не признавалась себе в этом. Кофейня жила своей обычной жизнью: звяканье чашек, шипение пара, запах зерен и молока. А вечером на подоконнике появился новый рисунок углём — Мира и Пьеро, держащиеся за руки. Подпись: «Я жду тебя. Всегда.». Мира скомкала листок и выбросила в мусор. Но через час достала, расправила и спрятала в ящик стола. Сама не зная зачем. В понедельник, ровно через семь дней, дверь открылась. Он вошёл без грима. В обычной одежде с тканевой черной маской на лице. В простой чёрной футболке, джинсах и кедах. Волосы — черные, чуть длинноватые, небрежно зачёсанные назад. Только глаза остались прежними — серо-зелёные, с жёлтыми крапинками, как у старого кота. Мира не сразу его узнала. Подумала — новый клиент. Но когда он подошёл к стойке и опёрся на неё локтями, она увидела знакомую наглую позу. — Ты, — сказала она. — Я, — подтвердил он. — Только без цирка. Решил, что если я буду выглядеть как человек, ты, возможно, перестанешь смотреть на меня как на экспонат кунсткамеры. — Я смотрела на тебя как на надоедливого клиента. — Это ещё хуже. Он заказал эспрессо. Она сделала молча. Поставила перед ним. Он сделал глоток, поморщился — слишком горько, но не пожаловался. — Ты почему пришёл? — спросила она, вытирая стойку. — Ты сама сказала приходить через некоторое время, — отвечает легко, но поза напряженная, — и скучно в цирке. Пьеро рисует твои портреты на всех стенах. Скоро шатёр будет похож на филиал Третьяковской галереи, только с психиатрическим уклоном. — А ты не рисуешь? — Я предпочитаю другие искусства. Например, искусство быть невыносимым. Она фыркнула. Почти улыбнулась. — Получается? — Профессионально. Он сидел до обеда, пил кофе, листал газету вверх ногами, но делал вид, что читает. Мира ловила себя на том, что поглядывает на него чаще, чем следовало. Без грима он выглядел почти нормальным. Почти уязвимым. — Ты выглядишь необычно. — Наконец произносит девушка, вытирая стойку от остатков кофе. — О да, в простой одежде я не такой ослепительный. — Ты выглядишь проще… Спокойнее. — Формулировать мысли под конец дня тяжело, но даже такое краткое описание заставило Арлекина вздохнуть. — Когда я здесь, — сказал он, не поднимая глаз от газеты, — я забываю, что мне страшно. Она замерла с чашкой в руке. — Чего ты боишься? — Того, что однажды ты скажешь «уходи» — и у меня не будет причин оставаться. Она не ответила. Только поставила перед ним ещё один эспрессо — за счёт заведения. На следующий день случился коллега-бариста. Его звали Патрик, он подменял вечернюю смену, и у него была привычка смеяться над собственными шутками громче, чем нужно. Патрик стоял рядом с Мирой за стойкой, помогал взбивать молоко, и они о чём-то болтали — о погоде, о новом сорте сиропа, о том, что у кафе скоро юбилей. Патрик сказал что-то забавное, Мира улыбнулась — по-настоящему, открыто, без обычной сдержанности. Арлекин сидел за столиком у окна и сжимал чашку так, что та треснула. Кофе потек по пальцам, горячий, но он не почувствовал. — Ай, — сказала Мира, заметив. — Ты разбил. — Я заплачу, — процедил он сквозь зубы. Он подошёл к стойке, бросил деньги, но не уходил. Смотрел на парня взглядом, которым хищник оценивает добычу — или конкурента. — Это твой… — он запнулся, подбирая слово, — коллега? — Да. Патрик. — Мира протянула ему полотенце вытереть руки. — А что? — Ничего. Просто у него очень громкий смех. — Тебе не нравится? — Мне не нравится, когда кто-то смешит тебя. Это моя работа. — Твоя работа — бесить меня. И у тебя отлично получается. Сменщик, чувствуя напряжение, нашёл предлог уйти в подсобку. Арлекин остался стоять напротив Миры, сжимая разбитую кружку. — Если я сделаю так, что он больше не придёт? — спросил он тихо. — Тогда я попрошу тебя тоже не приходить. Он замер. В её голосе не было угрозы — только факт. Чистый, холодный, как лезвие. — Я просто… — он выдохнул, сдуваясь. — Я не хочу делить. Даже то, чего у меня нет. Мира смотрела на него долго. Потом взяла из его рук осколки чашки, бросила в мусор. — Садись, — сказала она. — И больше не угрожай моим коллегам. Понял? — Понял, — буркнул он и сел за стойку, как побитая собака. Впервые без попытки пошутить. Она налила ему новый кофе. Молча. И он подумал, что это, наверное, и есть то самое чувство, которое нормальные люди называют «стыдом». Ему не понравилось. Но и уйти не захотелось. Через несколько дней Арлекин предложил Мире «экскурсию». Он сказал, что ей пора понять, где он живёт и работает. Она согласилась — из любопытства, а может, потому что вечер был свободным. Цирк стоял на окраине города, старый, но с яркой вывеской, которая мигала в такт чьему-то больному сердцу. Внутри пахло опилками, потом и чем-то сладковатым — тем самым запахом, который Мира уже научилась распознавать как «монстры». Арлекин вёл её за кулисы, показывал гримёрки, манеж, клетки с реквизитом. Пьеро они встретили в коридоре. Красный клоун стоял, прислонившись к стене, в своём дурацком костюме с рюшами. Увидев Миру, он замер. Его глаза — чёрные, без белков — расширились. Он смотрел только на неё, не замечая Арлекина. Арлекин, как назло, обнял Миру за плечи. Демонстративно, почти по-собственнически. Прижал к себе, наклонился к её уху и сказал громко, чтобы Пьеро слышал: — А здесь у нас главная звезда. Красный клоун Пьеро. Он не говорит, но много думает. Очень много. Иногда мне кажется, что его голова сейчас лопнет от мыслей. Например, о том, как ты прекрасна сегодня. Пьеро сжал кулаки. Его лицо под гримом пошло красными пятнами. Он не мог заговорить при Мире — не имел права, боялся себя, боялся, что сорвётся и выдаст всё. Он только смотрел на руку Арлекина, лежащую на плече девушки, и дышал тяжело, как загнанный зверь. Мира почувствовала это напряжение. Она мягко сбросила руку Арлекина и сказала Пьеро: — Привет. Рада тебя видеть. Ты… очень талантливый, я слышала. Пьеро кивнул. Один раз. Резко. И ушёл, не оглядываясь, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась штукатурка. — Ты специально? — спросила Мира, поворачиваясь к Арлекину. — Что именно? — Обнимал при нём. Хотел сделать ему больно. — А ты ревнуешь? — он усмехнулся, но глаза были серьёзными. — Нет. Я просто поняла кое-что. — Она посмотрела на него в упор. — Ты не пытаешься меня завоевать. Ты просто нож, которым режешь Пьеро. И я для тебя — не человек, а лезвие. Арлекин открыл рот, чтобы возразить, но не нашёл слов. Потому что она была права. Они вышли на задний двор цирка, где стояли ржавые контейнеры и воняло мочой бродячих кошек. Арлекин сел на перевёрнутую бочку, окидывая девушку уставшим взглядом. Мира стояла напротив, скрестив руки на груди. — Ты не пытаешься меня завоевать, — повторила она. — Ты пытаешься сделать ему больно. Я для тебя — просто инструмент. Это отвратительно. — А если нет? — спросил он, выпуская дым в звёздное небо. — Если я действительно хочу быть с тобой? — Тогда веди себя соответственно. Не как клоун, который показывает язык другому клоуну. А как… — она запнулась, — как человек, который боится, но всё равно идёт. — Я не человек. — Знаю. Но ты можешь притворяться. У тебя хорошо получается. Он засмеялся — коротко, без веселья. — Ты жестокая, Мира. — Нет. Я честная. Это хуже. Он вздыхает, поднимается с бочки и становится рядом с ней. — Пойдём, провожу тебя до дома. Пьеро сегодня не в себе. Не хочу, чтобы он тебя… встретил. — Боишься за меня? — Боюсь, что он сделает что-то, после чего мне придётся его убить. А я не хочу его убивать. Он единственный, кто составляет мне достойную конкуренцию в ненависти. Мира покачала головой и пошла к выходу. Он догнал её, поравнялся. Идти молча было легко. Тревожно, но легко. Но опасения Арлекина не были беспочвенными. На следующий день Пьеро пришёл в кафе. Мира увидела его ещё на пороге — красный клоун, сжимающий в руке бумажный свёрток. Она вышла из-за стойки, встала у двери, чтобы не пускать в зал. — Пьеро, — сказала она устало. — Не надо подарков. Пожалуйста. Не приходи больше. Он замер. Попытался улыбнуться — вышло криво, как трещина на льду. — Я серьёзно. Это… это не любовь. Это страшно. Пьеро опустил свёрток на порог, развернулся и ушёл, не оглядываясь. Мира вздохнула и вернулась к кофемашине. Она не знала, что в эту ночь Пьеро не спал. Сидел в своей комнате, сжимая нож, и шептал беззвучно одно и то же: «Она моя. Я первый. Я спас её.» А он вышел на охоту. В этот же день Мира возвращалась с работы поздно, как обычно. У подъезда она заметила тень, которая не принадлежала фонарному столбу. Пьеро. Он стоял в арке соседнего дома, сжимая в руке что-то длинное и острое — может быть, нож, может быть, просто палку. Его глаза горели в темноте алым. Она не успела испугаться. Из переулка вылетел Арлекин — зелёная молния, без предупреждения, без крика. Он врезался в Пьеро, и они покатились по асфальту, рыча, хрипя, ломая друг другу рёбра. Мира не стала ждать. Она забежала в подъезд, поднялась к себе, закрыла дверь — теперь уже на новый замок, который Арлекин поставил неделю назад. Сердце колотилось. Но она не плакала. Она села на кухне, включила чайник и стала ждать. Через час в дверь постучали. Три раза. Коротко. Она открыла. На пороге стоял Арлекин. Грязный, с рассечённой бровью, разбитой губой и вывернутым плечом. Кровь текла по его зелёному пиджаку, смешиваясь с грязью и опилками. — Привет, — сказал он, криво улыбаясь. — Твой чайник, кажется, кипел. Я слышал свисток с улицы. — Заходи, идиот. Она затащила его в квартиру, усадила на табурет, принесла аптечку. Он шипел, когда она обрабатывала раны, но не жаловался. Только смотрел на её руки — спокойные, уверенные, холодные. — Он сказал, что заберёт тебя, — проговорил Арлекин, когда она заклеивала пластырем его бровь. — Сегодня. Я не знал, успею ли. Поэтому бил без правил. Извини, если напугал. У нас это… рабочие моменты. — Ты дрался с ним из-за меня? — Нет, я дрался с ним, потому что он встал на моё любимое место у твоего подъезда. — Он усмехнулся и тут же поморщился от боли. — Да, из-за тебя. Идиотка. Мира не ответила. Она взяла его руку, чтобы перевязать ссадину на ладони, и замерла. Его пальцы были горячими, как всегда. Но сейчас она заметила другое — на его запястье, под рукавом, виднелись старые шрамы. Не такие, как у неё. Другие. Рваные, неправильные, похожие на следы от зубов или осколков. — Это что? — спросила она, коснувшись шрама. — Детство. В цирке не кормили по расписанию. Приходилось… сама понимаешь. — Он отдёрнул руку. — Не смотри на это. — Я не смотрю. — Она взяла его руку обратно и продолжила перевязывать. — Но ты мог бы мне рассказать. Когда-нибудь. — Мог бы. Но не сегодня. Сегодня я слишком трезв для откровений. Он остался ночевать на полу. Мира дала ему плед и подушку. Он свернулся калачиком, как большая зелёная кошка, и уснул почти сразу — усталость взяла своё. Она не спала. Сидела на диване, смотрела на него и думала. О том, что он пришёл. О том, что он дрался. О том, что у него тоже есть шрамы. Просто другие. На следующий день он проснулся поздно. Мира уже ушла на работу — оставила ему записку: «Кофе в термосе. Хлеб в хлебнице. Не укради ничего». Арлекин поел, выпил кофе, потом решил принять душ. Она не запрещала. Он нашёл полотенце, зашёл в ванную, разделся. И увидел её халат, висящий на крючке. Халат был старый, махровый, когда-то белый, а теперь серый. Арлекин хотел уже отвернуться, но заметил на внутренней стороне рукава тёмные пятна. Он понюхал. Кровь. Старая, въевшаяся. Что-то щёлкнуло у него в голове. Он вышел из ванной, прошёл в спальню. Открыл ящик её тумбочки. Там лежали нож для тортов (длинный, острый, как она и говорила), блокнот и старый бинт. А под бинтом — лезвия. Обычные, канцелярские, из магазина канцтоваров. Он смотрел на них, не дыша. Потом закрыл ящик. Потом открыл снова. Потом сел на кровать и уставился в стену. «Она режет себя», — подумал он. Мысль была простая, но тяжёлая, как мешок с песком. «Она режет себя, потому что… потому что не хочет жить? Или потому что хочет чувствовать боль, которую контролирует?» Он не понимал. Он был монстром. Он ел людей. Он знал всё о чужой физической боли — как её причинять, как её избегать, как ей наслаждаться. Но эта боль была другой. Тихая. Спрятанная под рукавами. Он вдруг разозлился. На неё. На то, что она не сказала. На то, что она такая сильная, такая спокойная, такая саркастичная — и при этом каждую ночь, возможно, сидит на краю ванны и оставляет на своей коже тонкие белые линии. — Идиотка, — прошептал он в пустоту. — Какая же ты идиотка. А потом испугался. Потому что понял: он не знает, как защитить её от неё самой. От монстра можно убежать, можно спрятаться, можно позвать на помощь. А от себя — куда денешься? Он встал, оделся, вышел из квартиры. Захлопнул дверь. Не громко, но твёрдо. В кафе он пришёл через час. Мира была за стойкой, делала латте для пожилой пары. Увидев его, подняла бровь: — Ты чего такой хмурый? Плед не понравился? — Мне нужно с тобой поговорить, — сказал он. — После смены. — Звучит как приговор. — Может быть. Она посмотрела на него внимательно. Заметила, что он смотрит на её руки — на длинные рукава. Что-то поняла. Побледнела, но ничего не сказала. Только кивнула. Они встретились в кафе после закрытия. Мира выключила свет везде, кроме одной лампы над стойкой. Арлекин сидел на том же месте, что и всегда, но сейчас это место казалось ему чужим. — Ты лазил в моей тумбочке, — сказала она. Не вопрос. — Да. — Ты обыскал мою квартиру? Без моего разрешения? — Да. Мира сжала губы. В первый раз за весь разговор её голос дрогнул: — Это мерзко. — Знаю. — Он не оправдывался. — Но теперь я знаю про лезвия. И про бинты. И про кровь на халате. Она молчала. Потом взяла чашку, налила себе чай, ему — кофе. Руки не дрожали. — Ты будешь читать нотации? — спросила она. — Потому что я их слышала уже много. От психологов, от коллег, от одного парня, который ушёл, когда увидел шрамы. — Нет. Нотации читают те, кто считает себя лучше. Я не лучше. Я ем людей, помнишь? — Помню. Он отпил кофе, поморщился — горько. — Я просто хочу понять. Зачем? Ты красивая. Умная. Саркастичная до зубного скрежета. У тебя работа, квартира, этот чёртов жасмин на подоконнике. Зачем резать себя? Мира посмотрела на него долго. Потом медленно, очень медленно закатала левый рукав до локтя. Белые линии. Десятки. Сотни. Старые — бледные, почти невидимые. Новые — розовые, чуть припухшие. Они пересекали друг друга, как карта метро неизвестного города — города, в котором она жила одна. — Смотри. Ты хотел знать — смотри. Он смотрел. Лицо не дрогнуло, но кончики пальцев, которыми он сжимал край стойки, побелели. В горле пересохло. Он видел войну, смерть, собственные внутренности — но эти тонкие белые линии, аккуратные, почти каллиграфические, заставили его впервые в жизни захотеть не убить кого-то, а заплакать. — Я не хочу умирать, — сказала Мира. — Я просто… иногда мне нужно сделать больно. Чтобы почувствовать, что я ещё жива. Знаешь это чувство, когда всё внутри замерзает, и ты перестаёшь что-либо чувствовать? А потом ты делаешь порез — и появляется боль, яркая, настоящая, и ты думаешь: «Ага. Я есть. Я ещё здесь». — И это помогает? — Нет. Но это привычка. Как твой сарказм. Он хотел сказать что-то острое, но не смог. Вместо этого он встал, подошёл к ней и взял её руку. Осторожно, будто она была сделана из стекла. Провёл пальцем по одной из свежих линий. Она не отдёрнула. — Больно? — спросил он. — Сейчас — нет. Тогда — да. — Я не умею лечить, — сказал он тихо. — Я умею только ломать. Но если ты… если тебе нужно, чтобы кто-то был рядом, когда ты не хочешь делать это в одиночку… я могу попробовать. — Зачем тебе это? — Потому что, — он запнулся, подбирая слова, — потому что ты пахнешь не как еда. Ты пахнешь как утро после грозы. И я не хочу, чтобы это утро закончилось. Мира убрала руку. Закатала рукав обратно. — Ты странный, Арлекин. — Знаю. — Иди сюда. Она подошла к нему сама и положила голову ему на плечо. Он замер, не зная, куда деть руки. Потом всё же обнял — неуклюже, как подросток на первом свидании. — Не говори, что я тебе нравлюсь, — прошептал он в её волосы. — Я не вынесу. — Не буду. Пока, — ответила она. — Я просто стою здесь. Это не любовь. Это… выбор. — Какой? — Остаться. Прошло несколько дней. Арлекин приходил в кафе каждый вечер, сидел до закрытия, помогал выносить стулья. Он больше не пытался её соблазнить, не флиртовал с другими, не ломал двери. Он просто был рядом. И это пугало его больше, чем любая драка. Однажды, когда они сидели на подоконнике в пустом зале и пили чай, Мира сказала: — Ты мне небезразличен. Арлекин замер. Кружка застыла у губ. — Не надо, — сказал он. — Пожалуйста. Не надо этого говорить. — Почему? — Потому что это ложь. — Он поставил кружку, резко, слишком громко. — Ты не можешь чувствовать ко мне то, что чувствуют нормальные люди. Я монстр. Я ел людей. В любой момент могу сорваться. Ты просто привыкла. Или жалеешь. Или тебе нравится опасность. Но это не любовь. Мира слушала спокойно. Не перебивала. Дождалась, пока он выдохнет. — А ты откуда знаешь, что у меня внутри? — спросила она. — Ты всегда говорил, что люди врут. А сейчас сам придумываешь за меня мои чувства, потому что тебе страшно в них поверить. — Допустим. И что? — А то, что я не буду тебя уговаривать. Если ты не веришь — это твоя проблема. Но когда перестанешь бояться — я буду здесь. Не потому, что я святая. И не потому, что мне нравятся монстры. А потому, что я сама так решила. Она встала, взяла свою кружку и пошла мыть посуду. — Ты уходишь? — спросил он растерянно. — Я мою чашки. А ты думай. Я не тороплюсь. Он остался сидеть на подоконнике, сжимая подоконник так, что камень треснул. Внутри него боролись два зверя: один хотел верить, другой — сбежать и никогда не возвращаться. На следующий день он пришёл в кафе снова. Сел на своё место. Мира поставила перед ним кофе, как обычно. Он смотрел на неё долго, потом сказал тихо: — Я попробую поверить. Но если ты врёшь — я не прощу. — Договорились, — ответила она. В ту ночь он провожал её до дома. Шли молча, но это молчание было другим — не враждебным, а каким-то… домашним. У подъезда Мира не пошла в дверь. Сказала: — Посидим? Они сели на скамейку. Между ними — полметра. Арлекин смотрел на звёзды, которых почти не было видно из-за уличных фонарей. Мира смотрела на него. — Знаешь, — сказала она, — я не жду от тебя подвигов. И обещаний. И даже любви. Я просто хочу, чтобы ты перестал убегать. — А если я не умею? — спросил он, не поворачивая головы. — Научишься. Медленно. По кусочкам. Как я учусь не резать себя. Иногда получается, иногда нет. Но главное — не переставать пытаться. Он повернулся к ней. Их взгляды встретились. — Ты странная, Мира. — Это ты уже говорил. — Я повторю. Она улыбнулась. Он заметил, что у неё ямочки на щеках, когда она улыбается. Глубокие, как шрамы, только красивые. Его ладонь лежала на скамейке, раскрытая, ладонью вверх. Не протянутая к ней — просто открытая. Мира положила свою ладонь рядом. Не касаясь. Просто рядом. Они сидели так долго. Потом она встала, сказала «спокойной ночи» и ушла в подъезд. Он остался сидеть, глядя на свои пустые руки. Пьеро видел всё. Он стоял в тени дерева напротив и сжимал в кармане нож. Смотрел, как они сидят рядом, как её рука лежит в опасной близости от его руки. Как она улыбается. Ему. Не ему, Пьеро. Когда Мира ушла в подъезд, а Арлекин остался на скамейке, Пьеро шагнул вперёд. — Ты счастлив? — спросил он, выходя из тени. Арлекин даже не вздрогнул. Он знал, что Красный здесь. — О, да, — сказал он, растягивая слова. — Очень. А ты? Пьеро промолчал. Подошёл ближе, и в свете фонаря стало видно, как дрожат его руки. — Она не твоя, — повторил он. — А твоя? — Арлекин поднялся, оказавшись на голову выше. — Ты даже дотронуться до неё не можешь без разрешения. А я могу. И буду. Он наклонился к уху Пьеро и прошептал: — Я буду её целовать. Обнимать. Спать с ней. А ты будешь рисовать свои портретики и плакать в подушку. Пьеро зарычал, бросаясь вперёд. Но Арлекин был быстрее — он перехватил его руку, вывернул, прижал к скамейке. — Не сейчас, Красный, — сказал он почти ласково. — Не здесь. Не при ней. Он отпустил Пьеро, отряхнул руки и ушёл, насвистывая. Пьеро остался на коленях, сжимая кулаки, и смотрел вслед с ненавистью, которая жгла сильнее любой раны. А Через три дня Арлекин пришёл не ночью и не через окно. Он пришёл днём, с пакетом продуктов, и постучал в дверь. Мира открыла. Увидела его, мятый пакет, неловкую позу. — Ты умеешь стучаться? — спросила она. — Научился. Пока ты не застрелила. Она отошла, пропуская его. Он зашёл, поставил пакет на кухню. Достал кофе - дорогой, тот, который она любила, печенье с лимонной цедрой, какие-то странные фрукты. — Я пытаюсь быть полезным, — сказал он, не глядя на неё. — Потому что если я буду просто сидеть и смотреть — я начну говорить гадости от страха. А если буду говорить гадости — ты меня выгонишь. А если выгонишь — я вернусь через окно. А если вернусь через окно — ты меня убьёшь ножом для тортов. Я не хочу умирать от ножа для тортов. Это унизительно. Мира засмеялась — в первый раз при нём настоящим, чистым смехом. — Оставайся, — сказала она. — Но сегодня ты моешь посуду. — Ваша воля, моя госпожа, — он сделал клоунский поклон. — Сарказм отключаю до утра. Он мыл посуду. Не умел — разбил чашку. Выругался. Она подала полотенце. Вечером они сидели на диване. Он смотрел телевизор впервые в жизни, ему было странно. Она читала книгу. Между ними — полметра. — Ты можешь прикасаться ко мне, — сказала она, не поднимая глаз. — Если хочешь. Не для секса. Просто. Он замер. Потом медленно, очень медленно положил руку на её колено — поверх одеяла. Ладонь горячая, чуть дрожит. — Я не знаю, как это, — прошептал он. — Просто прикасаться. Я всегда хотел либо обладать, либо уничтожать. — Учись. Она накрыла его ладонь своей. Холодные пальцы, горячие пальцы — встретились. Он не ушёл в ту ночь. Не спал — сидел на краю дивана и смотрел, как она спит. В её дыхании было что-то успокаивающее, ровное, как прилив. Утром она проснулась, увидела его глаза — красные, уставшие, но спокойные. — Ты не спал? — Я боюсь, что во сне съем тебя. Не хочу рисковать. — Тогда не спи. Смотри. Я разрешаю. Он смотрел. И впервые не улыбался. Просто смотрел. Через несколько дней, ближе вечеру, когда за окнами кафе давно стемнело, они снова остались вдвоём. Уличные фонари разливали по мокрому асфальту оранжевые лужи — днём прошёл короткий осенний дождь, и воздух всё ещё пах свежестью и прелыми листьями. Внутри было тихо, только кофемашина изредка вздыхала паром, остывая после долгого дня. Мира выключила подсветку витрины — цветные лампочки погасли, и кафе погрузилось в мягкий полумрак, который создавала одинокая лампа над барной стойкой. Она сняла фартук, повесила его на крючок, поправила длинный рукав, который всё норовил сползти с запястья. Потом взяла тряпку и в последний раз провела по стойке — без надобности, скорее по привычке, чтобы успокоить дрожащие пальцы. Арлекин сидел за своим обычным столиком у окна. Он не смотрел на неё — уставился в тёмное стекло, за которым редкие прохожие торопились по своим делам. Перед ним стояла давно остывшая чашка эспрессо, на дне которой засохла коричневая корка. — Закрываемся, — сказала Мира, не оборачиваясь. — Знаю, — ответил он. И не двинулся с места. Тишина затянулась. Мира слышала, как тикают часы над дверью — старые, с маятником, которые достались кафе от предыдущих владельцев. Каждое «тик-так» отдавалось в висках. Она вздохнула, бросила тряпку в раковину и, сделав над собой усилие, вышла из-за стойки. Подошла к его столику. Секунду помедлила, а потом села напротив — впервые не за барной стойкой, не на расстоянии вытянутой руки. Села так, что между ними оставалось только полметра и грязная пепельница. Арлекин поднял голову. В полумраке его глаза — серо-зелёные, с крапинками, как у старого кота — казались почти чёрными. Он сложил руки на столе и выжидающе посмотрел на неё. Ни усмешки, ни привычного сарказма. Только усталое любопытство. — Ты собираешься уйти? — спросила Мира. — Собираюсь, — ответил он, чуть склонив голову набок. — Но не хочу. — Почему? Он провёл пальцем по краю пустой чашки, собирая невидимую пыль. Длинные бледно-зелёные ногти оставляли на керамике едва слышный скрип. — Потому что здесь я забываю, что мне страшно, — сказал он тихо, почти шёпотом. — А за порогом — всё возвращается. Мира почувствовала, как внутри что-то сжалось. Она знала это чувство — когда место становится убежищем, а реальность за дверью кажется враждебной. Сама она чувствовала так же, когда закрывала за собой дверь квартиры. Только её убежищем были четыре стены и ромашковый чай. — Я боюсь тебя, Арлекин, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. Он замер. Даже пальцы перестали скрести по чашке. — Боюсь, что ты однажды сорвёшься. Боюсь, что я для тебя — просто очередная игра. Очередной способ сделать больно ему. — Мира… — начал он, но она подняла руку — жестом остановила. — Дай договорить. — Она перевела дыхание, собираясь с мыслями. — Я боюсь и того, что если ты исчезнешь — я буду скучать. А скучать по монстру — это, наверное, ненормально. Она замолчала. Часы над дверью продолжали тикать, отсчитывая секунды её смелости. — Ненормально — это нормально для нашего мира, — ответил он, и в его голосе не было привычной насмешки. Только странная, незнакомая мягкость. — Ты уверена, что хочешь в нём остаться? — Нет. — Мира покачала головой, и тени под её глазами стали глубже. — Но я хочу попробовать. С тобой. Несмотря на… людей. Несмотря на него. Арлекин медленно поднялся. Стул скрипнул по полу. Он обошёл столик, обогнул пепельницу с окаменевшими окурками и сел рядом с ней — на тот же диванчик, обитый потёртым велюром, вплотную, так, что его плечо почти касалось её плеча. Она почувствовала его запах — горелая корица, железо и что-то ещё, сладковатое, неуловимое. Запах монстра, который пил кофе и боялся одиночества. Он взял её руку. Осторожно, будто она была сделана из папиросной бумаги. Его ладонь была горячей, сухой, с длинными пальцами, которые когда-то разрывали чужую плоть. Сейчас они лежали на её холодной, чуть влажной ладони, и этот контраст — огонь и лёд — казался почти магическим. — Я не обещаю, что не сделаю больно, — сказал он, глядя на их переплетённые пальцы. — Но я обещаю, что если сделаю — ты можешь меня убить. Ножом для тортов. — Он поднял глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на усмешку, но без злости. — Он всё ещё в твоей тумбочке? Мира засмеялась. Тихим, грудным смехом, который вырвался откуда-то из глубины, где долго было пусто. В этом смехе не было горечи — только удивление от того, что можно смеяться вот так, просто, без причины. — Договорились, — сказала она. И в этот момент за окном что-то шевельнулось. Сначала она подумала — тень от фонаря. Но фонари горели ровно, не мигая. Потом — отражение. Но отражения не двигаются сами по себе. Мира краем глаза заметила фигуру, прижатую к стеклу снаружи. Человек стоял, почти сливаясь с темнотой, и смотрел внутрь. Белое лицо, чёрные провалы глаз. Пьеро. В руке он сжимал лист бумаги — Мира не сразу поняла, что это портрет, её портрет. Угольный, набросанный наспех, но с той болезненной тщательностью, с какой одержимые рисуют богов. На портрете она улыбалась. Мягко, тепло, с ямочками на щеках. Той улыбкой, которую он видел только один раз — когда она смеялась с тем коллегой-баристой, с Патриком, месяц назад. Не с ним. Никогда не с ним. Теперь он смотрел на живую Миру сквозь мутное стекло, на котором осели капли вечернего дождя. Она сидела рядом с Арлекином, не улыбалась — просто смотрела спокойно, устало, но без страха. И в этом спокойствии было что-то, чего Пьеро не мог вынести: она не боялась зелёного клоуна. Она вообще не боялась монстров. А его — боялась. Она видела, как его губы шевелятся — беззвучно, как у рыбы, выброшенной на берег. Что он говорил? «Моя»? «Почему»? «Вернись»? Мира не хотела знать. Пьеро перевёл взгляд с портрета на реальность. На портрете — улыбка ему, которой не было. В реальности — холодные серые глаза, которые видели его насквозь, видели всю его боль, всю его одержимость, всё его одиночество — и не хотели этого видеть. Он сжал рисунок так, что уголь треснул, оставляя чёрную полосу на ладони. Лицо под белым гримом осталось неподвижным — восковая маска, — но в глазах вспыхнуло алое пламя, которое никто не мог погасить. Никто, кроме неё. Но она не хотела. Пьеро развернулся и ушёл в ночь. Бесшумно, как тень. Обронив на мокрый асфальт несколько чёрных крошек от портрета — они сразу расплылись в лужах, превратившись в грязные кляксы. Арлекин не заметил. Он смотрел на их переплетённые руки и улыбался — непривычно, без насмешки, почти уязвимо. Мира заметила. Но ничего не сказала. Только перевела взгляд на дверь, где только что мелькнула красная тень, и подумала: «Он тоже хочет, чтобы я улыбалась. Только ему». — Ты здесь? — спросил Арлекин, заметив, что она отвлеклась. — Здесь, — ответила Мира, возвращаясь к нему взглядом. — Просто… показалось. Он не стал переспрашивать. Только сжал её руку крепче — не больно, а уверенно, будто хотел сказать: «Я рядом. Даже если мир рушится». С тех пор они стали встречаться чаще. Не только в кафе, не только по ночам. Он приходил к ней домой, она иногда задерживалась в цирке после его представлений — смотрела, как он смывает грим, как злые огоньки в глазах гаснут, сменяясь обычной человеческой усталостью. Они пили кофе, молчали, спорили о пустяках — о том, какой сорт зерна лучше, о том, что жасмин на балконе пора выбросить, но Мира всё откладывала. И постепенно мир переставал казаться таким серым. Потому что даже в сером мире есть место цвету. Даже если этот цвет — ядовито-зелёный. Она разрешала ему оставаться на ночь на диване. Он смотрел, как она спит, и учился не бояться тишины. Но Пьеро тоже не спал. Он видел всё. Каждый вечер, когда Арлекин уходил из цирка, Красный клоун выходил следом. Он стоял в тенях, сжимая в кармане что-то острое — нож, бритву, собственные когти, — и смотрел. На её окна. На его спину. На то, как они смеются вдвоём. Любовь Пьеро была не из тех, что дарят тепло. Она была из тех, что сжигают дотла. — Она моя, — прошептал он однажды в пустоту своей комнаты, где стены были сплошь зарисованы портретами Миры. — Я спас её первым. Она спасла меня. Мы принадлежим друг другу. Он не мог говорить при людях. Но он мог действовать. Это случилось в четверг, в начале одиннадцатого. Мира задержалась на работе — пришла новая партия сиропов, нужно было распаковать, подписать, расставить. Она вышла из кафе, зевнула, потянулась. Холодный ветер трепал волосы. До дома — два квартала. Обычный путь, который она прошла сотни раз. Она не услышала шагов. Не увидела тени. Только почувствовала резкий запах — сладковатый, приторный, как переспелые вишни. А потом рука зажала ей рот, и мир покачнулся. Пьеро был силён. Он нёс её, как куклу, не обращая внимания на её попытки вырваться. Мира пыталась кричать, но его ладонь была как кожаный мешок — плотная, глухая. Она ударила его локтем в грудь. Он даже не вздохнул. В большом складе цирка пахло опилками, сыростью и старым мясом. Пьеро посадил её на стул, примотал верёвками к ручкам и ножкам. Аккуратно, почти нежно. Как упаковывают подарок. Мира смотрела на него. В тусклом свете единственной лампочки его лицо под белым гримом казалось восковой маской. Глаза — чёрные дыры. Он молчал. Конечно, он молчал. — Пьеро, — сказала она спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Ты меня слышишь? Отпусти. Пожалуйста. Он покачал головой. Подошёл, погладил её по голове — влажной, трясущейся рукой. И улыбнулся. Широко, неестественно, как кукла в дешёвом хорроре. — Я не хотел тебе больно. Я хотел, чтобы ты осталась. — Он говорил так редко, что она вовсе забыла, как он звучит. Бархатный, вкрадчивый голос вызывал панику на уровне бессознательного. Он пугал её, как ничто другое. Мира закрыла глаза. «Арлекин, — подумала она. — Только не делай глупостей». Но он уже делал. Он ждал её у подъезда с десяти вечера. Сначала сидел на скамейке, потом топтался, потом начал звонить. Гудки, гудки, голосовая почта. Он отправил сообщение: «Ты где?». Ни ответа. В одиннадцать он пошёл в кафе. Закрыто. Ушёл к её подъезду. Света в окнах нет. Сердце — там, где у нормальных людей находится сердце — сжалось в комок. Он вернулся в цирк. За кулисами было тихо — другие монстры уже разошлись по своим углам. Но шатёр Пьеро был пуст. Он уже должен был вернуться. Очевидная мысль напугала. Он кинулся обыскивать весь периметр цирка, зная, что только на этой территории Пьеро мог почувствовать полную безнаказанность. И обнаружил закрытый склад. Арлекин не стал стучать. Он разбежался и высадил дверь плечом — хрустнуло что-то в ключице, но он не почувствовал. И увидел. Мира сидела на стуле, привязанная верёвками. Вокруг неё на стенах — десятки, сотни её портретов. Улыбающаяся, серьёзная, спящая, пьющая кофе. Пьеро сидел на полу рядом, положив голову ей на колени, как собака. — Отойди от неё, — сказал Арлекин. Голос был тихим, но в нём звенело что-то, от чего заледенел даже сам Пьеро. Красный клоун поднялся. Улыбнулся. Покачал головой. — Я сказал, отойди. — Арлекин шагнул вперёд, и его глаза начали наливаться зелёным. Пьеро выпрямился. В его руке блеснул нож — не игрушечный, настоящий, метательный. Тот самый, который он использовал на своих выступлениях. — Убирайся, зелёный, — прохрипел Пьеро. Голос его был низким, рваным, как дыхание умирающего зверя. — Она моя. — Твоя? — Арлекин засмеялся, но смех оборвался рыком. — Ты даже говорить при людях не можешь. Ты — ничто. Кукла на верёвочках. — Зато я не жру людей при ней, — огрызнулся Пьеро. — Я не такой монстр. — Все мы монстры, Красный. — Арлекин сделал ещё шаг. — Просто я честнее. Я не притворяюсь святым. А ты рисуешь портретики и молишься на девчонку, которая тебя боится. Пьеро дёрнулся, занося нож, но не ударил. Только сжал рукоятку так, что костяшки побелели. — Заткнись, — прошептал он. — Заткнись, или я... — Или что? — Арлекин почти касался его грудью. — Убьёшь меня? Прямо при ней? Тогда она точно тебя возненавидит. Навсегда. — Она уже ненавидит, — выплюнул Пьеро. — Из-за тебя. — Из-за меня? — Арлекин усмехнулся, но в глазах его плясало пламя. — Она вообще тебя не замечала, пока ты не привязал её к стулу. Это ты всё испортил. Не я. — Ты отнял её! — крикнул Пьеро, и в голосе его послышались слёзы. — Ты всегда отнимаешь! Всё! Всегда! — Потому что ты слабак, — отрезал Арлекин. — Потому что ты ноешь и рисуешь, вместо того чтобы брать своё. А я беру. И она — моя. — Она не вещь! Мира дёрнулась в верёвках, и впервые за всё время её голос сорвался на крик: — Хватит! Оба клоуна замерли, уставившись на неё. — Вы что, совсем идиоты? — Она говорила быстро, зло, с нотками той самой усталости. — Я сижу здесь, привязанная к чёртову стулу, а вы спорите, чья я? Моя! Я сама по себе! И никому не принадлежу! Она перевела взгляд с одного на другого — с красного, залитого слезами, на зелёного, со звериным оскалом. — Ты, — кивнула она Пьеро, — думаешь, что я — богиня с портрета. А я — бариста, которая устала, которая режет себе руки, когда становится слишком пусто. Ты меня не знаешь. Потом посмотрела на Арлекина: — А ты… ты вообще видишь во мне только вызов. Способ уколоть его. Награду в вашей дурацкой войне. Я не приз! Я не трофей! И если вы сейчас не заткнётесь и не развяжете меня, я обещаю — вы оба меня больше никогда не увидите. Ни ты, ни ты. Она перевела дыхание. Глаза горели. — Я не чья. Я — своя. И решение, с кем мне быть, я принимаю сама. А не вы, когда тут друг другу глотки рвёте. Пьеро опустил нож. Арлекин отступил на шаг. Мира продолжала, уже тише: — Развяжите меня. Сейчас же. И если вы хотите драться — выйдите на улицу и убейте друг друга там. Но без меня. Я не смотрю на это. Она замолчала. В подвале стало тихо, только слышно было, как потрескивает единственная лампочка над головой. Арлекин первым нарушил тишину. Он усмехнулся — криво, вымученно, но в глазах его мелькнуло что-то похожее на уважение. — Она права, Красный, — сказал он, не глядя на Пьеро. — Мы ведём себя как два пса из-за кости. А она — не кость. — Заткнись, — прошипел Пьеро, сжимая нож. — Ты не смеешь с ней соглашаться. Ты… ты пользуешься ею! — А ты — нет? — Арлекин шагнул к нему. — Ты привязал её к стулу. Это не любовь. Это клетка. — Я люблю её! — закричал Пьеро, и голос его сорвался на истерику. — А ты просто хочешь её трахнуть и выбросить! Он бросился на Арлекина с ножом. Зелёный клоун едва успел уклониться, лезвие полоснуло по рукаву, распарывая ткань. Они сцепились, рыча, катаясь по полу, ломая стулья и разбрасывая уголь. — Хватит! — крикнула Мира, но они не слышали. Она дёрнулась в верёвках — и вдруг почувствовала, что они ослабли. Пьеро в спешке завязал их плохо, а её потуги разболтали узлы. Она вывернула запястья, дёрнула раз, другой — и одна рука освободилась. Потом вторая. Потом ноги. Никто не заметил. Мира встала, пошатываясь. Ноги затекли, но она не обращала внимания. Она смотрела на двух клоунов, которые катались в грязи, пытаясь убить друг друга. Из-за неё. Из-за того, кто даже не хотел жить. Она сделала шаг к стене, где на полу блестел выпавший из руки Пьеро нож. Наклонилась, подняла. Лезвие было холодным, тяжёлым. Настоящим. Она посмотрела на него, потом на свои руки. На шрамы, которые прятала под длинными рукавами. На белые линии, которые рисовала сама. «Легко, — подумала она. — Просто провести по запястью. И всё закончится. Их драка, их споры, их одержимость. Моя усталость. Всё.» Она приставила лезвие к левой руке, чуть выше старых шрамов. Кожа была бледной, почти прозрачной. — Мира! — голос Арлекина прорвался сквозь шум. Он увидел. Вырвался из захвата Пьеро и замер, глядя на неё с ужасом, которого она не видела в нём никогда. — Нет, — сказал он тихо. — Нет, не надо. Пожалуйста. Пьеро тоже обернулся. Его лицо под белым гримом побледнело. — Что ты… — начал он, но слова застряли в горле. Мира смотрела на них обоих. В её глазах не было страха. Только усталость — бездонная, как ночное небо. — Вы хотите меня? — спросила она спокойно. — Получите. Только не живую. Она нажала на лезвие. — СТОЙ! — закричал Арлекин, бросаясь к ней, но побоялся схватить за руку — лезвие уже впилось в кожу, выступила тонкая красная ниточка. Пьеро стоял как вкопанный. Он смотрел на кровь, которая текла по её запястью, и не мог двинуться. — Почему? — прошептал он. — Почему ты... — Потому что я не хочу быть вашей наградой, — сказала Мира. — Потому что я не хочу, чтобы меня делили. И потому что я устала. Вы не представляете, как я устала. — Мира, — голос Арлекина дрожал. — Отпусти нож. Пожалуйста. Я сделаю всё, что скажешь. Уйду. Исчезну. Только не надо. Она посмотрела на него. Впервые в его глазах она увидела не наглость, не сарказм, не злость. Только страх. Настоящий, животный страх потерять. — Ты боишься? — спросила она. — Да, — выдохнул он. — Я боюсь. Я никогда так не боялся. Только не это. Не сейчас. Пьеро стоял, не дыша. Он смотрел на её окровавленное запястье, и что-то в нём ломалось. Всё, во что он верил — что она спасёт его, что она будет с ним, что он сможет заставить её любить, — рассыпалось в прах перед этой тонкой струйкой крови. — Я… — начал он и замолчал. Потом, собрав остатки сил, прошептал: — Я отпускаю. Тебя. Всё. Уходи. — Слишком поздно, — ответила Мира. — Нет! — Арлекин шагнул к ней и медленно, очень медленно протянул руку к лезвию. — Не поздно. Ты жива. Ты ещё здесь. И ты не одна. Он взялся пальцами за лезвие — осторожно, чтобы не порезаться самому, — и потянул на себя. Мира не сопротивлялась. Нож выскользнул из её ослабевшей руки и упал на пол с глухим звоном. Арлекин выдохнул, прижал её к себе, зажимая ладонью порез. — Идиотка, — прошептал он в её волосы. — Какая же ты идиотка. Пьеро стоял в двух шагах, не двигаясь. Его глаза — чёрные, без белков — были прикованы к алым каплям, падающим на пол. — Она… — начал он, и голос его сорвался. — Она не должна была… — Ты это сделал, — прошипел Арлекин, поднимая голову. В его глазах горела такая ненависть, что Пьеро невольно отступил на шаг. — Ты и твоя долбаная любовь. Ты привязал её к стулу. Ты довёл её до этого. — Я не хотел! — крикнул Пьеро. — Я хотел, чтобы она осталась! Чтобы она меня полюбила! — Любовью не приказывают, — тихо сказала Мира, не поднимая головы. — И не требуют. Пьеро посмотрел на неё. На бледное лицо, на тёмные круги под глазами, на безразличие, которое было страшнее крика. Она не боялась его. Она вообще ничего не чувствовала к нему, кроме усталой жалости. — Ты… ты правда хотела умереть? — спросил он, и в голосе его прозвучало что-то детское, беспомощное. Мира медленно подняла глаза. — Я хотела, чтобы вы оба заткнулись, — сказала она. — И чтобы меня перестали делить. Если бы для этого пришлось умереть — да, я бы умерла. Пьеро покачнулся, будто его ударили. — Нет, — прошептал он. — Нет, не говори так. Ты не можешь. Ты — моя богиня. Ты не можешь хотеть умереть. — Я не богиня. Я — человек, который режет себя по ночам, потому что внутри пустота. Ты этого хотел? Хотел увидеть мои шрамы? Вот они. Она протянула свободную руку и закатала рукав — до локтя, показывая белые линии, старые и свежие, пересекающие кожу как карта неизвестного города. Пьеро смотрел на них, не дыша. Его лицо исказилось — от ужаса, от отвращения к себе, от понимания. — Я… я не знал… — Ты не хотел знать. Ты хотел картинку. Улыбающуюся девушку с чашкой кофе. А живую, настоящую — ты боялся. Арлекин молчал, только крепче прижимал её к себе. Он тоже смотрел на шрамы, но в его глазах не было отвращения. Только боль. Пьеро сделал шаг к Мире, протянул руку, будто хотел дотронуться до её щеки. — Позволь мне… позволь мне помочь. Я могу… я буду защищать тебя. Я не дам тебе… — Ты уже дал, — перебил Арлекин. — Ты дал ей понять, что её жизнь ничего не стоит в сравнении с твоей одержимостью. Убирайся. Пьеро замер. Его рука так и застыла в воздухе. — Ты не имеешь права указывать мне… — А ты не имеешь права на неё смотреть! — Арлекин встал, загораживая Миру собой. — Ты видел, что она сделала? Она чуть не перерезала себе вены! Прямо перед тобой! Ты этого добился? — Я не добивался… — А что ты делал? Привязал её к стулу, угрожал ножом, говорил, что она твоя. Она чуть не умерла, Красный. Понимаешь? Умерла. Навсегда. И ты бы остался с её трупом и рисовал бы свои портреты. Пьеро опустил руку. Плечи его поникли. — Я… я не хотел, чтобы она умирала, — прошептал он. — Но ты был готов рискнуть, — сказала Мира из-за спины Арлекина. — Ради своей любви. Ради того, чтобы она была твоей. Даже мёртвой. Пьеро покачнулся, будто земля уходила из-под ног. — Нет, — прошептал он. — Нет, я бы не смог… без тебя… — Ты бы смог. Ты бы рисовал мой труп. И говорил бы, что я наконец-то улыбаюсь. Эти слова попали в цель. Пьеро закрыл лицо руками и зарыдал — беззвучно, сотрясаясь всем телом. Он стоял посреди разгромленной комнаты, залитый белым гримом и слезами, и выглядел не монстром, а ребёнком, который потерял всё. — Уходи, — сказал Арлекин уже тише. — Уходи, пока я не передумал и не убил тебя. Пьеро поднял голову. Его глаза были красными, опухшими. — Я… я не могу просто уйти. Она… — Ты можешь, — ответила Мира. — Ты должен. Не для меня. Для себя. Если ты останешься — я попробую снова. В следующий раз у меня получится. Пьеро смотрел на неё долго, очень долго. В его взгляде боролись отчаяние, ненависть к Арлекину, любовь к Мире и страх — страх, что она правда умрёт. — Я вернусь, — сказал он наконец. — Не сегодня. Не завтра. Но я вернусь. — Тогда я уйду, — ответила Мира. — В другой город. В другую страну. Ты меня не найдёшь. Пьеро замер. Понял, что она не шутит. — Ты… ты правда так меня ненавидишь? — Я тебя не ненавижу. Я тебя боюсь. Но не так, как ты думаешь. Я боюсь, что ты заставишь меня пожалеть тебя. А жалость — не любовь. Ты заслуживаешь настоящей любви. Не такой. Пьеро опустил голову. Потом медленно развернулся, подошёл к окну, разбитому им же при входе. Осколки хрустели под ногами. Он шагнул на подоконник, замер на секунду, обернулся — посмотрел на неё в последний раз. В его глазах не было ненависти. Только пустота. И он прыгнул в ночь. Осколки стекла, рассыпаясь по асфальту, издали последний жалобный звон — будто кто-то разбил не окно, а чью-то надежду. Потом наступила тишина. Давящая, вязкая, какая бывает только после сильной грозы. Лампочка под потолком раскачивалась на сквозняке, отбрасывая пляшущие тени на стены, завешанные портретами Миры. Пахло опилками, сыростью и медью — запахом недавней крови. Мира сидела на полу, привалившись к холодной стене. Колени поджаты к груди, раненная рука лежала поверх. Лицо бледное, как пергамент, под глазами залегли лиловые тени, но взгляд был спокойным. Слишком спокойным — той жуткой, бездонной усталостью, когда человеку уже всё равно. Арлекин стоял в двух шагах, глядя на разбитое окно. Зелёный пиджак изорван в драке, рукав болтается лохмотьями, на скуле — ссадина. Обычно он носил своё нахальство как доспехи, но сейчас доспехи дали трещину. Он казался растерянным, почти беззащитным — как хищник, который вдруг понял, что загнал не ту добычу. — Ушёл, — сказал он. Голос его сел, звучал хрипло и пусто, будто он сам только что избежал смерти. — Ушёл, — эхом отозвалась Мира, не глядя на него. Он медленно опустился рядом, прислонившись спиной к той же стене. Не касаясь её. Оставляя между ними холодное, ненадёжное пространство в полметра. — Ты как? — спросил он, глядя в потолок. — Жива. — Она посмотрела на свою руку, кровь начала сворачиваться неприятной корочкой. — В который раз. — Зачем ты это сделала? — выдохнул он. Вопрос прозвучал не как упрёк, а как мольба о понимании. — Нож… зачем? — Чтобы вы оба заткнулись, — ответила она устало, отрешённо, словно объясняла прописную истину. — Чтобы вы поняли, что я не вещь. И что я не боюсь смерти. Боюсь только одного — быть чьей-то собственностью. Арлекин закрыл лицо ладонями. Длинные бледно-зелёные пальцы дрожали. Он сдавил виски, будто пытаясь унять боль, которой не было. — Я… я тоже виноват. — Голос приглушённый, раскаивающийся — незнакомый, чужой. — Я наговорил ему гадостей. Про то, что ты моя. Что буду целовать тебя, спать с тобой. Я просто хотел сделать ему больно. Ты была права — я использовал тебя как нож. — Знаю, — сказала она без обиды. С тем же ледяным спокойствием, с каким говорила о погоде или о смене сиропов. — Ты всегда так делаешь. Сначала бьёшь, потом думаешь. — Я не хотел, чтобы ты пострадала. — Но я пострадала. И не из-за него. Из-за вас обоих. Он опустил руки и повернулся к ней. В его глазах — серо-зелёных, с жёлтыми крапинками, как у старого кота — не было привычной наглости. Не было сарказма. Не было даже той колючей защиты, которую он носил вместо кожи. Только растерянность и страх. Настоящий, неприкрытый, почти детский страх. — Ты… ты правда готова была умереть? — спросил он шёпотом. — Да, — ответила она просто. Не драматично, не вызывающе. Будто говорила, что чай остыл. — Не потому, что мне так плохо. А потому, что я устала быть полем битвы. Вы двое дерётесь за меня, а я сижу и смотрю. Я не хочу быть трофеем. — Ты не трофей. — А кто? — Она впервые за весь разговор посмотрела ему прямо в глаза. Тяжело, требовательно, безжалостно. — Скажи честно. Для тебя я кто? Он молчал. Молчал долго, и в этом молчании было всё: годы ненависти к Пьеро, привычка побеждать любой ценой, страх перед собственной слабостью. Лампочка над ними мерзко мигнула, и тени на стенах закачались, будто прислушиваясь. — Сначала ты была способом задеть его, — наконец выдавил он, глядя в пол. — Потом — вызовом. Неприступной крепостью, которую я хотел взять. Потом… потом я перестал понимать. Ты не боишься. Ты смотришь на меня как на человека. И это бесит. И притягивает. Как огонь — бесит, что он горячий, но руку всё равно тянет. — А теперь? — тихо спросила Мира. Он поднял голову. В его глазах что-то блеснуло — не цинизм, не усмешка, а странная, незнакомое ему самому чувство. — Теперь я знаю, что не хочу, чтобы ты умирала. Даже если ты уйдёшь. Даже если никогда меня не простишь. Только не умирай. Не так. Не из-за меня. Мира смотрела на него долгим, изучающим взглядом. Она видела, как дрожат его пальцы, как тяжело вздымается грудь, как он боится следующего её слова. И впервые за долгое время ей не захотелось ни ударить его, ни оттолкнуть. — Ты правда хочешь быть рядом? — спросила она. — Не играть? Не врать? — Да. — Он кивнул, и этот кивок вышел каким-то неловким, почти кланяющимся. — Я не умею по-другому. Но я попробую. Научусь. Если ты дашь шанс. — А если не дам? — Тогда я уйду. По-настоящему. И не вернусь. — Он сказал это твёрдо, без привычного вызова, и Мира поняла — не врёт. Она вздохнула. Тяжело, грудью, будто сбрасывала с плеч многодневную усталость. — Ты идиот, Арлекин. — Знаю, — отозвался он, и в этом «знаю» впервые не было самолюбования. — Ты наговорил кучу гадостей, которыми хотел задеть его, а задел меня. Ты думал только о своей ненависти. И не подумал, что мне будет больно. — Я знаю. Прости. — Слово далось ему с трудом, будто он вытаскивал его из самого себя крючьями. — Я прощаю. — Она сказала это просто, без пафоса, без театрального жеста. Как констатировала факт. — Не потому, что ты заслужил. А потому, что я устала злиться. И потому, что ты пришёл. Не чтобы сделать ему больно, а чтобы вытащить меня. Это другое. Он протянул руку — медленно, будто боялся спугнуть дикую птицу, — и осторожно коснулся её пальцев. Его ладонь была горячей, как всегда. Её — холодной, как вода из-под крана зимой. Но они не отдёрнули рук. — Останься, — сказала она. — Но без игр. Обещаешь? — Обещаю, — ответил он. И впервые его голос не дрожал от лжи. Он звучал ровно, спокойно, почти по-человечески. Они сидели в тишине, нарушаемой только далёким воем сирены и редкими каплями, падающими с подоконника. Потом Мира встала, пошатываясь — ноги затекли от долгого сидения на холодном полу. Он поддержал её за локоть, и она не отстранилась. — Пойдём, — сказала она. — Мне нужно зашить руку. И выпить чаю. Ромашкового. Они вышли из подвала, оставляя за спиной разбитое окно, осколки, похожие на рассыпанные звёзды, и сотни портретов на стенах — улыбающихся, спящих, пьющих кофе. Все они были прекрасны. И ни один не был живым. Воздух после драки казался прозрачным и хрупким, будто его можно было разбить ударом кулака. Мира посмотрела на небо, потом на Арлекина. — Ты ведь правда боялся? Когда я взяла нож? Он не ответил. Только сжал её руку крепче — так, что костяшки побелели. — Да, — сказал он наконец. Голос его сел до шёпота. — Боялся. В первый раз в жизни по-настоящему. Она кивнула, и они пошли дальше — молча, но это молчание было другим. Не враждебным. Не выжидательным. А почти тёплым. Почти домашним. Как запах кофе по утрам. Как жасмин на подоконнике. Он не ушёл в ту ночь. Сидел рядом с ней на диване, пока она не уснула, — голова на его плече, перевязанное запястье поверх одеяла. Он смотрел на её лицо: бледное, расслабленное, без привычной маски усталости. И думал: «Я, наверное, тоже сломанный. Просто по-другому. Но, может быть, из двух сломанных вещей можно собрать одну целую». Он не спал. Боялся, что во сне съест её — глупо, но страх был настоящим. Вместо этого он гладил её волосы и слушал дыхание. Ровное, тихое, как прилив. Утром она проснулась от того, что он сидел на краю дивана, обхватив голову руками. — Ты не спал? — спросила она хрипло. — Боялся, — ответил он просто. Без игры, без сарказма. — Не хочу рисковать. — Тогда не спи. Смотри. Я разрешаю. Он смотрел. И впервые не улыбался. Просто смотрел — как на чудо, которое ещё можно потерять. Неделю спустя они пили кофе на маленьком балконе. Жасмин в горшке засох окончательно, но Мира не выкидывала его — привыкла. Арлекин спал на диване уже шесть ночей подряд. Она просыпалась раньше, включала кофемашину, и запах свежего кофе просачивался в комнату, будто приглашая его вернуться из сна. В это утро он открыл глаза и сказал сонно, не поднимая головы: — Ты пахнешь как дом. У меня никогда не было дома. — Привыкай, — ответила она, ставя перед ним чашку. — Я буду портить тебе жизнь. — А если я всё испорчу? — спросил он, садясь. В его глазах — тень того страха, который не уходит до конца, который остался там, в подвале, когда она приставила нож к запястью. — Починим, — сказала она. — Или нет. Но это уже не только твоя жизнь. Он подошёл, обнял её со спины — робко, как будто боялся сломать. Она положила свою руку на его. Шрамы на её предплечье были закрыты длинным рукавом, но он чувствовал их тепло через ткань. И не хотел отпускать. Они вышли на балкон — маленький, тесный, с пожухлым жасмином. Пили кофе. Он что-то саркастически комментировал — про соседа, который каждое утро слушает шансон, про то, что Пьеро наверняка уже нарисовал её новый портрет на потолке своей новой комнаты где-то далеко. Мира закатывала глаза, но улыбалась. — Знаешь, — сказала она, глядя на жасмин, — прошлой ночью я снова достала лезвие. Он замер. Кружка застыла у губ. — Ты проснулся от того, что я плакала. В три часа. Обнял, потом принёс шоколад. Ругался так, что проснулись соседи. — Она улыбнулась уголками губ. — Я не порезала себя. В первый раз за полгода. Он поставил кружку на перила, взял её лицо в ладони — осторожно, будто она была из стекла, — и посмотрел в глаза. — Если меня не будет рядом — ты позвонишь мне, — сказал он не прося, а утверждая. — И я приду. Всегда. — Даже если будет три часа ночи? — Даже если будет три часа дня. Я сплю, когда захочу. Она засмеялась — тихо, но по-настоящему. — Ты ненормальный. — Мы ненормальные. Это называется «отношения». Они допили кофе. Солнце вставало над крышами — розовое, нежное, как первый снег. Город просыпался, не зная, что где-то на окраине пустой цирк, разбитое окно и сотни портретов на стенах. — Арлекин? — сказала она. — Мм? — Спасибо, что вернулся. Он ничего не сказал. Просто поцеловал её в макушку — неловко, по-дурацки, как в дешёвых мелодрамах. Но ей понравилось. Она взяла его за руку — холодную, с длинными бледно-зелёными пальцами — и сжала. — Останься, — сказала она. — Не на одну ночь. Вообще. Он посмотрел на неё долгим взглядом. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на слёзы, но он не заплакал — монстры не плачут. — Хорошо, — ответил он. И это «хорошо» прозвучало как клятва. Солнце поднялось выше. Где-то вдалеке залаяла собака, загудел первый троллейбус, и мир продолжил своё равнодушное течение. А они остались на балконе — двое сломанных, но всё ещё живых. И этого было достаточно.