Дополнительная история. Первый раз.

Это случилось через месяц после того, как Арлекин перестал ночевать на диване и начал ночевать в кровати — не рядом, а на краю, как кошка, которая боится, что её пнут. Они лежали в темноте, слушали, как дождь барабанит по подоконнику, — ритмично, настойчиво, будто кто-то перебирает чётки. Мира не спала. Она смотрела в потолок и думала о том, о чём раньше не думала никогда. — Арлекин, — сказала она в тишину, и собственный голос показался чужим. — Мм? — Ты когда в последний раз… ну, ты понимаешь. Он повернул голову. В темноте блеснули его глаза — серо-зелёные, с жёлтыми крапинками, как у старого кота, который выслеживает добычу, но сам боится пошевелиться. — С кем-то спал? — уточнил он с ленивой усмешкой, в которой, однако, проскользнула настороженность. — Давно. С одной зрительницей. До тебя. — И как? — Нормально. Она была очень настойчивой. Я был очень вежливый. Мы расстались довольные. — Он помолчал. — А что? — Ничего. Просто… — Мира замялась. Это было не в её характере — мямлить. Пальцы теребили край одеяла, холодные, как всегда. — Я никогда не спала с монстром. — Тебе и не придётся, если не хочешь. Я могу спать на диване. - В его голосе не было обиды — только осторожное предложение, будто он протягивал ей нож рукояткой вперёд. — Дело не в этом. Я хочу. Но боюсь. Он сел на кровати, включил ночник. Жёлтый свет упал на её лицо — спокойное, серьёзное, с тенями под глазами, с теми тенями, которые не исчезают даже за месяц относительного покоя. — Чего ты боишься? — спросил он. — Что я сорвусь и съем тебя в процессе? Это было бы негигиенично. Я так не делаю. Она фыркнула — коротко, без обиды. — Нет. Я боюсь, что ты будешь играть роль. Что ты включишь своего «ловеласа», который всё умеет, и я не пойму — это ты или маска. Арлекин замолчал. Молчание затянулось — тяжёлое, как мокрое одеяло. Внутри него что-то скреблось: желание сострить, уйти в привычную оборону. Он подавил его. Потом сказал тихо: — Я никогда не делал это… по-настоящему. Всегда была игра. Соблазнение, власть, удовольствие. Но не… не с тем, кого я боюсь потерять. — Боишься потерять? — Не притворяйся, что не знаешь. — Он отвернулся к окну, и в этом движении было что-то звериное — подставить незащищённый бок, потому что поворачиваться спиной страшнее. — Я трус. Я умею только врать и трахаться. А ты — первая, кому я не вру. И от этого я не знаю, как к тебе прикасаться. Мира села рядом, обхватила колени. Её дыхание было ровным — слишком ровным для той, кто только что призналась в страхе. Это была её броня: спокойствие, за которым пряталась такая же дрожь, как у него. — Тогда давай учиться вместе. Медленно. Без игры. Он посмотрел на неё. В его глазах была паника — такая же, как тогда, когда она сказала «ты мне небезразличен», и как тогда, в подвале, когда она приставила нож к запястью. — Ты уверена? — спросил он. — Я могу сделать больно. Не специально. Просто… я не привык быть нежным. — А я не привыкла, чтобы кто-то был нежным со мной. — Она взяла его руку, положила себе на щеку. Его ладонь была горячей — всегда горячей, как печная стенка. Её щека — холодной. Этот контраст больше не пугал. Он стал их языком. — Начнём с этого. Мира чувствовала, как пульс у него на запястье бьётся часто и глухо — словно там, под тонкой кожей, заперли птицу. Она закрыла глаза. — Дыши, — сказала она. — Я дышу. — Но голос сел, стал хриплым. — Ты задержал дыхание. Он выдохнул — шумно, как после бега. В темноте ночника она увидела, как вздрагивают его ресницы, как расширяются зрачки, как тень от них падает на скулы. — Я не знаю, что делать. — А что ты делаешь обычно? — Обычно я уже снимал бы с тебя футболку и говорил что-нибудь пошлое. — А сейчас? — Сейчас я боюсь, что если притронусь — ты увидишь, что у меня дрожат руки. И что я хочу тебя так, что это похоже на голод. Только хуже. Мира открыла глаза. В его лице не было привычной наглой ухмылки. Был страх — и под ним, как раскалённые угли под пеплом, желание. Настоящее, неприкрытое, почти болезненное. — Дрожи, — сказала она. — Я не против. - И сама удивилась, как низко прозвучал её голос. Он провёл пальцем по её губе — нижней, мягкой. Медленно, будто пробовал на вкус. Потом по подбородку, по шее, до ключицы. Осторожно, как будто она была сделана из папье-маше, но в этом движении уже сквозило нетерпение — кончики пальцев слегка надавливали, чуть царапали. — Ты пахнешь… — начал он. — Утром после грозы. Знаю. — Нет. — Он наклонился ближе, вдохнул у виска, и она почувствовала, как его дыхание — горячее, прерывистое — скользит по её коже, вызывая мурашки. — Сейчас ты пахнешь страхом. Не своим — моим. И ещё… возбуждением. Своим. Оно сладкое. Я никогда не чувствовал такого. Мира сглотнула. В горле пересохло. — Твой страх пахнет? — Горелой корицей. И железом. Как перед боем. Но сейчас к этому примешивается ещё кое-что. Желание. Оно пахнет…очень сладко. Она взяла его лицо в ладони — холодные, чуть влажные. Он закрыл глаза на секунду, и она заметила, как его веки дрожат. — Мы не на войне. Мы в моей спальне. И я не враг. — Знаю. И поэтому хочется так, что у меня темнеет в глазах. Он поцеловал так её впервые — не коротко, не мягко. Он вжался в её рот так, будто хотел выпить её дыхание. Губы сухие, горячие, настойчивые — и в этом поцелуе не было ничего целомудренного. Только голод, который он сдерживал из последних сил. Мира ответила. Неожиданно для себя — жадно, кусая его нижнюю губу, чувствуя, как он вздрагивает. Её пальцы вцепились ему в плечи. Он отстранился первым. Тяжело дыша, с расширенными зрачками, с каплей крови на губе — она прокусила. — Ну как? — спросил он хрипло. — Ты умеешь лучше, — сказала она, но голос дрожал. — Я видела, как ты целовал тех блондинок. — Это была не ты. — Тогда поцелуй так, будто я — это я. Он снова наклонился. Теперь медленнее. Он вошёл языком ей в рот — не спрашивая, не играя. Просто взял. Она застонала — коротко, придушенно, и этот звук, казалось, ударил его наотмашь. Его рука скользнула ей на затылок, пальцы запутались в волосах, потянули — не больно, а собственнически. Она выгнулась навстречу, и в этот момент он оторвался от её губ, перешёл на шею — поцелуй, укус, ещё поцелуй. Мира вцепилась ему в спину, ногтями, через тонкую ткань футболки. — Ты дрожишь, — прошептала она. — Я знаю. — Его голос вибрировал у неё под ухом. — Это не страх. Это… я хочу тебя. Сейчас. Но боюсь, что если не остановлюсь — сделаю больно. — А если я хочу, чтобы было больно? — Она произнесла это почти беззвучно, и он замер. — Мира… — Не останавливайся. — Она взяла его руку и положила себе на грудь, поверх тонкой ткани. — Я не сломаюсь. А ты не сломаешь. Она сняла футболку сама. Не ждала, пока он расстегнёт пуговицы на своем костюме. Осталась в лифчике — старом, хлопковом, без кружев. Но сейчас даже эта простая ткань казалась неприличной, потому что он смотрел — не отрываясь, жадно, как будто видел женщину в первый раз. — Ты не обязана, — сказал он, но его руки уже тянулись к ней, и он одёрнул их, словно обжёгся. — Я не хочу останавливаться. Я хочу, чтобы ты посмотрел на меня. Он смотрел. Не на грудь — на шрамы. Белые линии на предплечьях, на плечах, одно длинное — на ребре, под грудью. Но сейчас его взгляд скользил по ним иначе — не с болью, а с каким-то странным, почти благоговейным желанием. — Это больно? — спросил он, проводя пальцем по свежему рубцу. Прикосновение было лёгким, но Мира вздрогнула — не от боли, от неожиданной остроты ощущения.* — Было. Сейчас нет. — Я ненавижу того, кто сделал это с тобой. — Это сделала я. Сама. — Знаю. Поэтому ненавижу. — Он наклонился и поцеловал шрам на её ребре. Но теперь это был не нежный поцелуй, а открытый, влажный, с языком. Мира выдохнула, и этот выдох перешёл в стон. Он целовал шрамы один за другим — на плече, на запястье, на животе, опускаясь всё ниже, и его горячие губы оставляли на коже мокрые следы, которые тут же холодели и заставляли её содрогаться. — Ты что делаешь? — спросила она, запрокидывая голову, вцепляясь в простыню. — Лечу. И заодно пробую тебя на вкус. — Он поднял голову, и в его глазах горело что-то хищное, но при этом уязвимое. — Ты солёная. И сладкая. Как карамель с морской солью. — Ты странный, — прошептала она. — Знаю. Она стянула лифчик сама — не спеша, глядя ему в глаза. Когда грудь открылась, он издал низкий, горловой звук, похожий на рык, и притянул её к себе, впиваясь поцелуем в шею, спускаясь к ключицам, к груди. Она выгнулась дугой, закусила губу, чтобы не закричать. — Тише, — прошептал он. — Соседи. — Пусть слышат, — выдохнула она. — Мне всё равно. Он отстранился, тяжело дыша, и стянул свою рубашку через голову. Его тело было нечеловеческим — слишком правильным, бледным, в старых рваных шрамах. Но сейчас Миру интересовало не это. Она смотрела на его руки — длинные пальцы, которые дрожали, когда прикасался к ней. — Твоя очередь, — сказал он, кивнув на свои шрамы. — Что? — Целовать шрамы. Если хочешь. Она провела пальцами по его груди, по животу, по боку, где кожа была сморщенной, как старый пергамент. Он вздрагивал под её прикосновениями, и это возбуждало её — видеть, как этот самоуверенный, наглый монстр тает под её холодными пальцами. Наклонилась, поцеловала шрам на груди — не нежно, а с нажимом, оставляя след губной помады, которой не было. Он вздохнул — резко, судорожно. — Больно? — спросила она. — Нет. Возбуждает. Ты меня заводишь до чёртиков. — Хорошо. Она спустилась ниже, целуя каждый шрам, и когда её губы коснулись его живота, прямо над резинкой штанов, он перехватил её руку. — Если ты продолжишь, я не выдержу, — прохрипел он. — И всё закончится раньше, чем начнётся. — А кто сказал, что мы куда-то спешим? — Она посмотрела на него снизу вверх, и в её взгляде было столько вызова, что он застонал. — Ты… — Он рывком поднял её, усадил к себе на колени, так что она оказалась верхом. — Ты сведёшь меня с ума. — Это план, — ответила она, проводя ладонью по его щеке, по губам, вкладывая палец ему в рот. Он лизнул — медленно, глубоко, не отводя глаз. По её телу прошла судорога.Она выгнулась, закусила губу, и пальцы, которыми она держалась за его плечи, впились в кожу. Он зарычал — тихо, гортанно, и его руки, до этого сжимавшие её бёдра, вдруг ослабли. — Не надо, — прошептал он, хотя она ничего не делала. — Не надо. Я сейчас… Но она не слушала. Она снова поцеловала его — в уголок губ, в щёку, в шею, туда, где билась жилка, и он понял, что ещё секунда — и он рассыплется, не успев начать. — Минуту, — выдохнул он. — Дай мне минуту. Он опрокинулся на бок, увлекая её за собой, и они покатились по кровати — смесь рук, ног, мокрых тел. Простыня сбилась, подушка упала на пол, но никто не обратил внимания. Он замер, когда они остановились. Теперь они лежали на боку, лицом друг к другу. Его рука — на её талии, пальцы вжимались в кожу, оставляя красные следы. Её рука — у него на груди, где сердце колотилось как бешеное. — Ты… — начал он, запыхавшись. — Ты специально? — Нет, — ответила она, и её улыбка была пьяной, беззащитной. — Получилось само. Он провёл большим пальцем по её скуле, стирая выступившую капельку пота. И спросил, всё ещё тяжело дыша: — Можно? — спросил он, касаясь резинки её штанов. — Можно. Давно можно. Он стянул их медленно, потому что боялся, что если сделает рывком, то порвёт всё к чертям. Бельё полетело следом. Она осталась полностью обнажённой, и он смотрел — не отрываясь, как будто хотел запомнить каждую линию, каждый изгиб. — Ты не боишься? — спросил он хрипло. — А ты? — Я хочу тебя так, что боюсь сам себя. — Тогда перестань бояться. — Она сама придвинулась, обхватила его бёдра ногами, притянула ближе, и он почувствовал, какая она горячая, влажная, готовая. Он вошёл в неё резко — не выдержал. Она вскрикнула, вцепилась ему в плечи, и он замер. — Больно? — спросил он, сдерживаясь, хотя каждый мускул дрожал от напряжения. — Нет. Хорошо. Продолжай. Он начал двигаться — сначала медленно, потом быстрее, и каждый толчок отзывался у неё в горле коротким стоном. Она водила ладонями по его спине, по шрамам, царапала, притягивала ближе, кусала плечо, чтобы не закричать. — Ты не представляешь, — прошептал он ей в ухо, — как давно я хотел это. Не просто трахнуть. А быть внутри тебя. Чувствовать, как ты сжимаешься. Как дрожишь. В какой-то момент — она не поняла, когда именно — её глаза защипало. Сначала она подумала, что это пот. Но потом горячая капля скатилась по виску к уху, и он заметил. — Ты плачешь? — спросил он, замедляясь, но не останавливаясь. — Нет. — Она вытерла лицо ладонью. — Это не слёзы. Это… я не знаю. Всё сразу. Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах боролись желание и страх. И ещё что-то — нежность, которую он не умел называть. — Остановиться? — спросил он, хотя его тело кричало «нет». — Не смей. — Она обхватила его лицо ладонями, притянула к себе, поцеловала — мокро, солоно, жадно. — Не смей останавливаться. Это хорошие слёзы. Я просто… я не привыкла, чтобы меня так. — Как? — прошептал он ей в губы. — Будто я не одна. Будто меня видят. Он ускорился снова, но теперь по-другому — не хищно, а почти отчаянно, будто хотел вплавить её в себя. Она плакала уже не скрываясь — слёзы текли по щекам, смешивались с потом, с его поцелуями. Он слизывал их, и они были солёными, как море, в котором он никогда не купался. — Не плачь, — попросил он хрипло. — Я не вынесу. — А я не вынесу, если ты остановишься, — ответила она, смеясь сквозь слёзы. Он кончил с глухим, сдавленным рыком, уткнувшись лицом ей в шею. Она — чуть позже, выгнувшись и закусив губу до крови, и в этот момент её слёзы наконец высохли. Они лежали неподвижно, тяжело дыша, переплетённые, мокрые от пота и её слёз. Его сердце колотилось где-то в горле, и она чувствовала это — щекой. — Ты как? — спросил он наконец, не поднимая головы. — Жива, — прошептала она. — И даже не сломалась. — А плакала зачем? — От счастья, идиот. От неожиданного. Он поднял лицо. В его глазах была растерянность, смешанная с нежностью, и эхо только что прошедшей бури. — Я никогда не делал женщину счастливой до слёз, — сказал он. — Обычно они плакали от обиды. — Это потому, что ты не был собой, — ответила Мира. — А сейчас был. Он хотел съязвить, но не нашёл слов. Просто поцеловал её в лоб — долго, крепко, и она почувствовала, как его губы дрожат. Они лежали в темноте. Дождь кончился. В окно светил фонарь — жёлтый, усталый, как старый кот, который видел слишком много ночей. — Мира? — спросил он. — Мм? — Ты знаешь, что я никогда не делал это по любви? — Догадываюсь. — Сегодня… я не знаю, любовь это или нет. Но это не было просто сексом. Это было… по-другому. — Как? — Как будто я не брал, а давал. И ты плакала. Я думал, это от боли. А это было от того, что тебе хорошо. Я никогда такого не видел. Она повернулась к нему, положила голову на плечо. Её волосы пахли ромашкой. — Может быть, это и есть любовь. Когда перестаёшь считать, кто кому должен. Он обнял её — крепко, как будто боялся, что она исчезнет. — Я не обещаю, что всегда буду таким. Я буду срываться, врать, убегать. Но я буду возвращаться. — Знаю, — сказала она. — Я тоже не обещаю, что перестану резать себя. Но теперь я сначала звоню тебе. — Это прогресс. — Это любовь. Или что-то очень похожее. Он усмехнулся в темноте. Усмешка вышла кривой, полусонной, но без привычного яда. — Ты саркастичная даже в постели. — Это ты меня заразил. - Она зевнула и уткнулась носом ему в ключицу. — И ты ещё плакала, — добавил он. — Саркастичная и плаксивая. Удобный набор. — Заткнись, — беззлобно ответила она, — и спи. Они замолчали. За окном запела птица — рано, посреди ночи, но очень красиво. — Спокойной ночи, Арлекин. — Спокойной ночи, Мира. Он не спал до утра. Смотрел, как она дышит — ровно, глубоко, без тех остановок, которые раньше пугали его до дрожи. И думал о том, что впервые за много лет ему не нужно было ничего доказывать. Ни себе. Ни ей.