Дополнительная история. Шрамы.

Это случилось в три часа ночи. Арлекин спал на диване — в последнее время он всё чаще оставался у неё, но ещё не переехал окончательно. Зазвонил телефон. Он проснулся первым, потому что монстры спят чутко: вековая привычка не быть съеденным во сне. В темноте его глаза блеснули зеленоватым — жёлтые крапинки в зрачках засветились, как угли под пеплом. Он потянулся к тумбочке, схватил вибрирующий аппарат, глянул на экран. Незнакомый номер. Имя не высветилось. — Это твой, — сказал он, протягивая ей телефон. Голос был хриплым со сна, но уже настороженным. Мира взяла аппарат, посмотрела на экран. Её лицо в тусклом свете ночника стало похожим на гипсовую маску — ни кровинки, только тени под глазами легли глубже. Она сбросила вызов и отложила телефон на одеяло, будто он был горячим. — Кто? — спросил Арлекин. Он приподнялся на локте, и простыня сползла с его плеча — на коже тускло блеснул старый рваный шрам. — Никто. Ошиблись номером. — Ты даже не ответила. — Я знаю, кто это. Не хочу говорить. Она отвернулась к стене, но он видел, как побелели её пальцы, вцепившиеся в край подушки. Арлекин сел, включил ночник. Жёлтый свет упал на их лица, высветил морщинки у глаз Миры, которых он раньше не замечал. В его глазах не было обычной лени — только настороженность, та самая, с которой хищник вслушивается в ночной лес. — Не начинай. — Я не начинаю. Я спрашиваю: кто звонит в три ночи и заставляет тебя бледнеть? — Я не бледнею. У меня от природы светлая кожа. — Ты побледнела сильнее обычного. Это похоже на смерть. Она вздохнула — глубоко, грудью, как перед прыжком, — и откинулась на подушку. Потолок в трещинах, похожих на карту неведомой страны. Она долго смотрела в него, прежде чем сказать: — Мать, — выдохнула она в пустоту. — Моя мать. Арлекин моргнул. Он знал, что у неё есть мать — Мира упоминала её пару раз, вскользь, как упоминают старую мебель, которую жалко выбросить, но и пользоваться уже не хочется. Он никогда не спрашивал подробностей — не потому, что не хотел знать, а потому что боялся услышать боль, которую не сможет залечить. — Она что, звонит тебе среди ночи? — Иногда. Она не всегда понимает, который час. И где она. И какой сейчас год. — Она больна? — Была. — Мира помолчала, и в этой тишине было слышно, как гудит холодильник на кухне. — Она умерла пять лет назад. Арлекин замер. Даже дыхание приостановил — так внезапно и нелепо прозвучали эти слова в тёплом полумраке спальни. — Тогда кто звонит? — Никто. Просто у неё старый номер, и какой-то идиот теперь им пользуется. Но каждый раз, когда он звонит, я на секунду думаю, что это она. Идиотская привычка. Он не знал, что сказать. Обычно в таких случаях он шутил — остро, цинично, чтобы разрядить обстановку. Но сейчас язык не поворачивался. Внутри что-то сжалось — там, где у нормальных людей находится сердце. Он вдруг остро почувствовал запах её шампуня — ромашка и мёд, — и этот запах показался ему самым нежным в мире. — Расскажи мне о ней, — сказал он вместо этого. Тише, чем хотел. — Зачем? — Потому что ты никогда не рассказываешь о прошлом. А я хочу знать, откуда взялась женщина, которая не боится монстров. Мира долго молчала. Потом встала — резко, будто решение далось ей через силу, — прошла на кухню. Босиком по старому линолеуму, шаги глухие, как удары в подушку. Он последовал за ней, неслышно, как тень. На кухне горела только лампочка над плитой — тусклая, жёлтая, выхватывающая из темноты край стола и две кружки. Мира заварила чай — ромашковый, свой привычный. Запах поплыл по комнате, смешиваясь с ароматом кофейной гущи, которая за день въелась в стены. Она села, обхватив кружку холодными руками. Он сел напротив, положив подбородок на сложенные пальцы. Ждал. — Моя мать была художницей, — начала она, обхватив кружку холодными руками. — Не той, что рисует пейзажи и натюрморты. Она рисовала боль. У неё была депрессия, которая длилась тридцать лет. Иногда она неделями не вставала с кровати. Иногда она рисовала такие вещи, что отец уходил из дома на несколько дней, потому что не мог на них смотреть. Она провела пальцем по краю кружки — медленно, будто собирала невидимую пыль. — А ты могла? — Я была ребёнком. Мне казалось, что это нормально — когда мама плачет и рисует чёрные круги на белой бумаге. Нормально — когда она забывает меня покормить. Нормально — когда она называет меня чужим именем. Арлекин сидел, не перебивая. Он смотрел на её руки — длинные пальцы, коротко стриженные ногти, ни колец. Руки человека, который привык работать, привык нести тяжесть. И под длинным рукавом — белые линии, о которых она привыкла молчать. Он не пытался их разглядеть, просто знал, что они там. — Она была красивая, — продолжала Мира. — почти белые волосы — не крашеные, натуральные, такие бывают у старух, которые седеют, но у неё они были пепельными. И глаза — почти фиолетовые. Как у сумасшедшей принцессы из сказки. — Что с ней случилось? — Она выпила таблетки. Все, которые нашла. Ей было сорок два. Я училась на первом курсе университета. Приехала домой на выходные — а она лежит на диване, в своей любимой кофте, и улыбается. Знаешь, как улыбаются люди, которым наконец-то не больно? — Я не видел таких улыбок. — Я видела. Один раз. И теперь каждый раз, когда кто-то улыбается слишком спокойно, я проверяю пульс. Она сделала глоток чая. Руки не дрожали — только пальцы чуть заметно побелели на изгибе кружки. — Ты ненавидишь её? — спросил Арлекин. — Нет. — Мира удивилась собственному ответу — бровь дрогнула, уголок губ дёрнулся. — Странно, да? Она оставила меня. Она выбрала смерть вместо меня. Я должна была бы ненавидеть её. Но я понимаю. Когда больно так, что нечем дышать, таблетки кажутся выходом. Я сама думала об этом. Много раз. — И что тебя остановило? — Кофе. — Она криво усмехнулась — той самой усмешкой, которая не касалась уголков глаз. — Шутка. Не знаю. Наверное, то, что я не хочу умирать так же, как она. Одна. В грязной кофте. С немытыми кистями. Наступило молчание. Тяжёлое, как мокрое одеяло. Арлекин вздохнул — медленно, грудью, ощущая, как в рёбрах засела необходимость знать больше. Даже если это больно. Даже если это будет жечь. — Расскажи, как ты начала… — он запнулся, подбирая слово, и поморщился, будто слово было кислым, — резать себя. Мира посмотрела на свои предплечья, скрытые длинным рукавом. Некоторое время молчала, будто прислушивалась к старой, давно затихшей боли. Лампочка над плитой мигнула один раз — и снова загорелась ровно. — Мне было тринадцать. Мать опять не вставала с кровати. Отец ушёл...Куда-то. Возможно к любовнице, возможно пить. Я сидела в своей комнате, смотрела в стену и чувствовала, что внутри что-то замерзает. Знаешь это чувство? Когда ты становишься стеклянной. Ты видишь всё, слышишь всё, но не можешь пошевелиться, потому что любое движение — и ты рассыплешься. — Знаю, — тихо сказал Арлекин. — Когда я впервые убил человека, я был стеклянным целую неделю. Смотрел на свои руки и не понимал, чьи они. — И что тебя вытащило? — Ничего. Я просто привык. Мира кивнула, будто этот ответ был единственно возможным. — Я взяла мамину кисть для рисования. У неё был острый деревянный наконечник. И провела по руке. Не глубоко, просто царапина. Но боль пришла — яркая, настоящая, и я снова стала живой. Стекло треснуло. Я могла дышать. — И ты продолжила. — Да. Это как наркотик. Первый раз — случайно. Второй — любопытно. Третий — уже не можешь остановиться. Потому что это единственный способ почувствовать, что ты ещё здесь. Что ты не исчезла. — А сейчас? — Сейчас реже. Гораздо реже. — Она посмотрела на него — прямо, без страха, без вызова. Только усталость. — Сейчас я сначала звоню тебе. Или просто вспоминаю, как ты смотришь на меня. И почему-то боль отступает. Он молчал. Долго. Мира ждала — не зная, чего. Нотации? Жалости? Очередного «всё будет хорошо»? Вместо этого он подвинулся к ней ближе, обнял за плечи — осторожно, как хрустальную. Его ладонь легла на её лопатку, горячая, сухая, чуть дрожащая. Она почувствовала запах его одежды — горелая корица и что-то сладковатое, почти мёд. — Ты сильнее меня, — сказал он тихо. — Что? — Я говорю, ты сильнее. Я убиваю других, чтобы выжить. Ты убиваешь себя — и всё равно выживаешь. Это требует больше мужества. Мира не знала, что ответить. Она только устало прижалась к нему, чувствуя, как внутри отпускает какая-то давно затянутая пружина. Где-то глубоко, под рёбрами, стало тепло — не от чая, от него. — Это не мужество, — прошептала она наконец. — Это глупость. — Может быть. Но глупость, которая не дала тебе умереть. Я уважаю глупость. Без неё мы бы оба уже сгнили. Он погладил её по волосам — неловко, как будто впервые делал это в жизни. Пальцы путались в прядях, но он не убирал руку. Потом поднялся, взял её за руку — холодную, как вода из-под крана зимой. — Идём. Тебе нужно спать. — Я не засну. — Я посижу рядом. Или полежу. Или спою колыбельную про клоуна-людоеда. Выбирай. Она слабо усмехнулась — одними уголками губ, — но позволила увести себя в спальню. Он уложил её на кровать, натянул одеяло до подбородка, сам сел на край — спиной к изголовью, так, чтобы она могла видеть его лицо, если откроет глаза. Ночник бросал жёлтые блики на его скулы, на шрам над бровью, на длинные ресницы — нечеловечески длинные. — Не уходи, — попросила Мира уже сквозь сон. — Никуда я не уйду. Спи. Она закрыла глаза. Он сидел, слушал её дыхание — ровное, тихое, как прилив, — и смотрел в стену. В голове крутилось: мать, пепельные волосы, таблетки, кисть для рисования, тонкие белые линии на запястьях. Она рассказала ему всё. Не потребовала ничего взамен. А он — нет. Он ещё не рассказал. Он вообще никогда никому не рассказывал. Но сейчас внутри зачесалось то самое чувство, которое он ненавидел больше всего: стыд. Не за то, что он сделал, — за то, что получил её правду даром, а свою спрятал. Спрятал глубоко, туда, где даже сам себе боялся заглядывать. «Потом, — решил он. — Не сегодня. Сегодня она слишком устала. Потом — обязательно». Он просидел так до рассвета. Когда первые серые лучи пробрались сквозь щель в шторах, Мира спала, повернувшись к нему лицом. Во сне она казалась моложе — и ещё более хрупкой. Он осторожно поправил прядь, упавшую ей на глаза, и впервые за долгое время подумал: «Я не хочу её потерять. Не хочу, чтобы она стала для меня ещё одной улыбкой, которую я вспоминаю по ночам». Через три дня они сидели на балконе. Вечерело, город зажигал оранжевые фонари, и жасмин на подоконнике уже окончательно засох, но Мира всё не выкидывала его. Сухие ветки тянулись к небу, как чьи-то скрюченные пальцы. Она пила кофе — свой обычный, с молоком и корицей, — он — эспрессо, который она назвала «горьким, как твоя душа». Он не спорил. Сидел на старом пластиковом стуле, который скрипел при каждом движении, и смотрел на крыши. Дым от его чашки поднимался вверх, смешиваясь с запахом мокрого асфальта — днём прошёл короткий дождь. — Мира, — сказал он, глядя не на неё, а на линию горизонта, где небо встречалось с трубами котельных. — Мм? — Тот разговор. Ночью. Ты рассказала мне...Много всего. Очень. — Он поморщился, и провёл пальцем по краю чашки. Длинный бледно-зелёный ноготь оставил на керамике едва слышный скрип. — Это было честно. Я чувствую, что теперь моя очередь. Она поставила чашку на бетонный пол, повернулась к нему. В её серых глазах мелькнуло что-то — удивление? страх? — но она быстро спрятала это за привычной маской спокойствия. — Ты не обязан. — Знаю. — Он поднял голову, и в его глазах — серо-зелёных, с жёлтыми крапинками, как у старого кота, — она увидела то, чего не видела раньше: стыд. Настоящий, глубокий, въевшийся в кожу, как его старые шрамы. — Но если мы играем в эту игру — «будем честными» — то я должен рассказать. Про Пьеро. Про то, почему он меня ненавидит. И про шрамы. Свои. Он сполз со стула, сел на пол балкона, прислонившись спиной к холодным перилам. Пол под ним был выложен старой плиткой в трещинах — между плитками забилась земля и мелкий мусор. Мира последовала за ним — села напротив, поджав колени к груди и обхватив их руками. Между ними — полметра и две чашки. Остывший кофе пах горечью. — Я слушаю, — сказала она. Он хмыкнул. Возможно, Мира самым внимательным зрителем и слушателем в его жизни. — Это было давно, — начал Арлекин. Голос его звучал ровно, но она заметила, как побелели костяшки пальцев, которыми он вцепился в свои колени. — Ещё до того, как мы захватили цирк. До того, как убили хозяина. Мы были… не людьми. И не совсем монстрами. Просто труппой уродов, которой владел один старый ублюдок. Он кормил нас ровно настолько, чтобы мы не подохли, и выпускал на манеж трижды за ночь. — Кем он был? — Человек. Просто человек. Но знал, как нас контролировать. Цепями, голодом, обещаниями. Самое страшное — он знал, что мы не можем уйти. Цирк был единственным местом, где нас не убивали на улице. А если мы убегали — он находил. Всегда. Он замолчал. Мира не торопила. Внизу, на улице, кто-то громко засмеялся — и смех быстро затих вдали. Арлекин посмотрел на свои руки, будто видел их впервые. — В труппе были… Пьеро. Я. Шут, Доктор, Билетёр… И Колумбина. — Произнося это имя, он вдруг посмотрел в сторону, будто боялся, что оно прилетит обратно, как бумеранг. — Она была женой Пьеро. Точнее, его парой. Мы тогда не знали слов «жена» и «муж». Мы просто были. Она была красивая. Не как люди — другой красотой. Волосы — чёрные, как смоль, глаза — нежно-розовые, как небо во время заката. И она умела смеяться так, что даже старый хозяин улыбался. Редко, но улыбался. — Ты её любил? — тихо спросила Мира. Арлекин усмехнулся — горько, без обычного яда, и в этой усмешке было столько боли, что Мира на мгновение перестала дышать. — Я думал, что да. Хотел её. Хотел, чтобы она смотрела на меня, а не на него. На Красного. Пьеро тогда ещё умел быть человеком. Он был другим — не молчаливым психопатом, а просто… влюблённым. Глупым, ревнивым, но влюблённым. Я завидовал. Бесился. Пытался её отбить. Она смеялась надо мной — не зло, а грустно. Говорила: «Ты не любишь, Зелёный. Ты хочешь победить. А я не приз». Мира вздрогнула. Эти слова она уже слышала — от себя. В подвале, привязанная к стулу, когда кричала на них обоих. Она почувствовала, как по спине пробежал холодок — не от ветра, от узнавания. — Да, — сказал Арлекин, заметив её реакцию. — Она была умнее нас обоих. И добрее. А добрых монстров не бывает. Бывают мёртвые. Он снова замолчал. Потянулся к своей чашке, сделал глоток — кофе давно остыл, но он не поморщился. Поставил чашку на пол, аккуратно, будто она могла взорваться. — И однажды случилась зима. Долгая, холодная. Хозяин закрыл цирк на месяц — представления не шли, денег не было. Он запер нас в подвале и сказал: «Кто выживет — тот выйдет». Еды не дал. Воды — тоже. Арлекин замолчал. Надолго. Мира слышала, как тикают часы на стене кухни — единственный звук, который проникал на балкон через приоткрытую дверь. Тиканье было равнодушным, как приговор. — Мы продержались неделю, — продолжил он. — Потом начали слабеть. Мы были голодны так, что начинали жевать собственные пальцы. Я помню, как Билетёр — он был самым старым — смотрел на свои руки и плакал. Без звука. Просто слёзы текли по морщинам. Он провёл ладонью по лицу, будто стирал невидимую влагу. — И вдруг она… она обратилась ко мне сама. — Его голос сел, стал почти шёпотом. — Она сказала: «Возьми меня. Я не хочу умирать от голода. И не хочу, чтобы умирали другие. Возьми меня, Зелёный. И накорми всех». — Она отдала себя? — Да. Сказала, что Пьеро не переживёт этого. Что если она умрёт — он выживет. Потому что он будет мстить. Мне. Хозяину. Всем. Арлекин замолчал. Мира видела, как дрожит его нижняя губа — впервые за всё время знакомства. Он не плакал — монстры не плачут, — но что-то внутри него дрожало, как натянутая струна. — Я не хотел, — сказал он. — Я сказал ей: «Беги. Уходи. Я придумаю что-нибудь другое». А она улыбнулась той своей улыбкой — грустной, мудрой, с каким-то бесконечным спокойствием — и сказала: «Ты не придумаешь. Ты умеешь только убивать и спасать. Сейчас это одно и то же». — И ты убил её. — Я убил её. И накормил труппу. В том числе Пьеро. Он не знал — я сказал, что это кролик. — Арлекин усмехнулся — коротко, беззвучно, и эта усмешка была страшнее любого крика. — А после… он узнал. И пришёл ко мне с ножом. Он вздохнул — всем телом, будто поднимал непосильную тяжесть. Потом медленно расстегнул рубашку, одну пуговицу за другой. В свете уличных фонарей стали видны старые рваные шрамы на груди, на боках, на плечах — белые, блестящие, как следы от ударов когтями или осколками. — Он бил меня три дня, — сказал Арлекин, не глядя на неё. — Каждый вечер после представления. Я не сопротивлялся. Думал, что заслужил. Он резал меня тем самым ножом, который ты видела в подвале. Кричал, что я убил его любовь. Что я монстр. Что я хуже хозяина. — А ты что? — Я молчал. Потом, на четвёртую ночь, он пришёл снова, и я сказал: «Она сама попросила. Она хотела, чтобы ты выжил». — Арлекин поднял голову, и в его глазах Мира увидела такую пустоту, что у неё перехватило горло. — Он не поверил. Или поверил — и возненавидел ещё сильнее. Потому что легче ненавидеть убийцу, чем любимую, которая выбрала смерть. — А хозяин? Ты сказал, что вы его убили. — Да. На следующий день. Мы все это сделали. Никто не был против. — Он застегнул рубашку, дрожащими пальцами. — Мы убили хозяина вместе — я перегрыз ему горло, Пьеро добил. Забрали цирк. А потом… он не смог меня убить. Стоял с ножом, смотрел, и плакал. Я сказал: «Давай, Красный. Я не буду сопротивляться». А он бросил нож и ушёл. С тех пор мы ненавидим друг друга. Но не убиваем. Потому что если он убьёт меня — останется один. А если я убью его — я останусь один. А мы оба боимся одиночества больше, чем друг друга. — Ты не оправдывался, — сказала она наконец. Голос дрогнул на мгновение. — Нечем оправдываться. Я убил женщину, которая не хотела умирать. Которая сама пришла ко мне. Я сделал это, чтобы спасти остальных. Но я убил. И я ношу это в себе так же, как ты носишь свои шрамы. — Ты не хотел. — Я согласился. Это хуже, чем хотеть. Когда хочешь — ты зверь. Когда соглашаешься — ты человек, который сделал выбор. И этот выбор был чудовищным. Она подвинулась ближе, взяла его руку. Горячую, дрожащую. Провела пальцем по тыльной стороне ладони, где под тонкой кожей проступали вены — зеленоватые, как старый мох. — Ты не чудовище. — Я клоун-людоед, который сожрал любимую женщину своего врага. Если это не чудовище, то кто? — Ты тот, кто выжил. И помог выжить другим. — Даже Пьеро? — Даже Пьеро. Он жив. Он ненавидит тебя, но он жив. И он не убил себя, когда узнал правду. Значит, твой выбор чего-то стоил. Арлекин посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом усмехнулся — криво, вымученно, но без злости. В этой усмешке не было яда — только усталость и, может быть, первая робкая искра облегчения. — Ты единственная, кто не сказал мне «ты не виноват». Я ненавижу эту фразу. — Я не буду врать. Ты виноват. Но ты и так наказан. Шрамами. Ненавистью Пьеро. И тем, что каждую ночь вспоминаешь её улыбку. Он сжал её руку — так сильно, что захрустели костяшки. Она не отдёрнула. — Откуда ты знаешь про улыбку? — Потому что ты сказал «она улыбнулась». Два раза. Ты запомнил эту улыбку. Значит, она была последней, что ты видел в ней. Он молчал. Потом выдохнул — шумно, как после долгой задержки дыхания под водой. Наклонил голову, коснулся лбом её плеча. Так они сидели несколько минут — он, прижавшийся к ней, как большой зверь, ищущий тепло. — Я не хотел тебе этого рассказывать, — сказал он в её плечо. — Боялся, что ты посмотришь на меня как на… как на него. Как на Пьеро. Что ты испугаешься. — Я боюсь, — сказала Мира, поглаживая его по голове. Пальцы скользили по жёстким прядям, пахнущим дымом и корицей. — Но не тебя. Я боюсь, что однажды тебе снова придётся выбирать. И я не знаю, что ты выберешь. — Сегодня я выбираю тебя. — Он поднял голову, поднёс её руку к губам, поцеловал шрам на запястье — самый старый, почти белый. — Завтра — не знаю. Но сегодня — ты. — Этого достаточно. Они сидели на полу балкона, прижавшись друг к другу. Чай остыл окончательно, и Мира отставила кружку в сторону. За окнами уже зажглись все фонари, и их оранжевый свет разливал по комнатам тёплые лужи. — Пойдём внутрь, — сказал он. — Пойдём. Она взяла его за руку — холодную, с длинными бледно-зелёными пальцами, — и они перешагнули порог балкона. Там, в квартире, пахло ромашкой и кофе. И было почти спокойно. Они не спали до рассвета. Говорили о разном — о её отце, который умер от рака через два года после матери: «он, наверное, обрадовался, что наконец-то воссоединился с ней — в аду или где там они оба оказались». О её бабушке, которая до сих пор живёт в деревне и думает, что Мира работает в посольстве: «я не стала её разубеждать, пусть гордится». О том, почему она пошла в бариста: «потому что кофе не спрашивает, как у тебя дела, и не даёт советов». Он рассказал ещё — о том, как они с Пьеро делили цирк после убийства хозяина, как установили правила: «не убивать зрителей, только преступников и тех, кто сам нападает», как Красный забился в свой шатёр и перестал говорить при людях. Как Арлекин пытался его вытащить — сначала насмешками, потом драками. И как понял, что между ними всегда будет эта тень. Колумбина. — Я не прошу тебя простить Пьеро, — сказал он под утро, когда за окном начало сереть. — Но теперь ты знаешь, почему он такой. Он не родился монстром. Его сделали. — Как и тебя, — ответила Мира. Она сидела на диване, укутавшись в плед, и смотрела на него. — Как и меня. Она положила голову ему на плечо. Он обнял её — осторожно, как будто она была сделана из утреннего тумана. — Спасибо тебе. — За что? — За то, что не соврал. За то, что не сказал «всё будет хорошо». Я ненавижу эту фразу. — Всё будет хорошо, — сказал он с идеально серьёзным лицом, и в его глазах мелькнул слабый огонёк прежнего сарказма. — Потому что я теперь с тобой, а я — ходячее бедствие. Когда рядом бедствие, всё остальное кажется не таким страшным. Она засмеялась — громко, от души, запрокинув голову. В этом смехе не было горечи. Только удивление от того, что можно смеяться вот так, просто, без причины. — Ты идиот. — Я твой идиот. — Он поцеловал её в висок. — А теперь давай спать. Завтра нужно варить кофе, а я хочу смотреть на тебя за работой. Они легли. Она — на свою половину кровати, он — на свою. Но через пять минут он переполз и обнял её со спины, уткнувшись носом в её волосы. Запах ромашки и чего-то далёкого, почти забытого. — Ты боишься, что я уйду? — спросила она. — Нет. Я боюсь, что ты не уйдёшь, и тогда мне придётся быть хорошим. — Ты уже хороший. — Неправда. Но я стараюсь. Она закрыла глаза. Солнце вставало над крышами. Обычное утро. Обычные люди. Обычные монстры. И кофе, который был просто кофе — без иронии, без сарказма, без страха.