Дополнительная история. Быт

Серый свет сочился сквозь жалюзи, ложась полосами на старый паркет. В спальне пахло сном, ромашкой и чем-то ещё — тем сладковатым, железным запахом, который Мира уже научилась не замечать. Запахом монстра, который почти всегда спал рядом. Но сегодня — нет. Она приподнялась на локте, посмотрела вниз. Арлекин лежал на полу — не на диване, не на кровати, а на старом пледе, свернувшись калачиком, как бездомный пёс, который боится, что его прогонят. Глаза его были закрыты, но Мира знала — он не спит. Он почти никогда не спал по-настоящему. Семьсот лет бодрствования выработали привычку: дремать урывками, чутко, как зверь в логове. Обычно он спал на кровати. Сначала на краю, свесив одну ногу, потом привык, перестал бояться, что она его пнёт во сне, и разваливался по всей её половине, занимая больше места, чем позволяли приличия. Но в последние дни что-то изменилось. Он стал чаще просыпаться, подолгу ворочаться, а потом бесшумно сползать на пол, укрываясь старым пледом, который пах пылью и его собственным страхом. Мира спросила в первый раз — он отшутился: «Кровать слишком мягкая. Расслабляет. А расслабляться нельзя». Во второй — промолчал, только отвернулся к стене. В третий — она не стала спрашивать. Она уже догадалась. — Ты опять не спал, — сказала она хрипло. Голос после ночи сел, звучал чужеродно в утренней тишине. Он не открыл глаз. Только уголок губ дёрнулся — та едва уловимая судорога, которую она уже научилась читать как «я вру, но ты всё равно меня раскусишь». — Спал. Час. Потом проснулся, потому что ты дышишь слишком громко. Как паровоз. Я в девятнадцатом веке работал на железной дороге — у меня посттравматическое. — Привыкай, — Мира села, кутаясь в одеяло. Шерсть кололась, но тепло было приятным — особенно когда за окном январь выгибал свои морозные дуги. — Я не умею дышать тихо. — А я не умею спать, когда мне тревожно, — ответил он, наконец открывая глаза. В них была та самая жёлтая искра, которую она видела только перед ночной охотой. — На кровати слишком мягко. Я проваливаюсь, расслабляюсь, перестаю контролировать себя. А если я перестану себя контролировать… — он не договорил. Мира поняла. Голод. Он всегда возвращался, даже после сытой ночи, — грызущий, липкий, затаившийся где-то под рёбрами. И когда он боялся, что голод сильнее, что он может причинить ей вред во сне — не специально, а просто потому, что столько лет привычки брать своё, — он уходил на пол. Твёрдый пол не давал расслабиться. Держал в тонусе. Напоминал, что он — монстр. — И давно ты боишься? — спросила она тихо. Он сел, потёр лицо ладонями — жест усталый, привычный, отточенный веками. — Неделю. С тех пор как проснулся и понял, что моя рука лежит у тебя на горле. Не сжимала — просто лежала. Но я не помнил, как она туда попала. Мира замерла. Она тоже не помнила. Спала крепко, без снов. — Ты бы проснулась, если бы я начал… — он снова запнулся, подбирая слово, и поморщился, будто слово было кислым. — Если бы начал. Ты всегда просыпаешься от любого прикосновения. Это меня и остановило. — А если бы не проснулась? — Не говори так, — жёстко сказал он. В его глазах мелькнул страх — настоящий, неприкрытый, почти детский. — Не надо. Она помолчала. Потом сползла с кровати, села на пол рядом с ним — холодный паркет обжёг бёдра через тонкую пижаму. Взяла его руку — горячую, сухую, с длинными пальцами. Положила себе на колено. — Слушай меня, — сказала она, глядя прямо в глаза. — Ты не съел меня за всё это время. Не съешь и сегодня. Если тебе страшно — спи на полу. Но не смей уходить в другую комнату. Понял? Он посмотрел на неё долго — тем взглядом, который она ещё не научилась расшифровывать. В нём было что-то древнее, тяжёлое, как валун, и одновременно хрупкое, как старая бумага. — Понял, — сказал он наконец. — Но если я однажды… — Если однажды ты сделаешь мне больно — я уйду. Сама. Без скандалов. Просто исчезну. И ты меня не найдёшь, потому что я умею прятаться не хуже тебя. Он усмехнулся — криво, без яда. — Договорились. Они сидели на полу, пока утренний свет не стал ярче, а тени не сползли со стен. Потом Мира встала, потянулась — хрустнули позвонки, — и пошла на кухню. — Иди заваривай кофе. Твоя очередь. И не вздумай сегодня спать на полу — я проверю. Он поднялся, пошёл за ней. В дверях остановился, обернулся: — А если я буду на кровати, но мне станет тревожно? — Тогда скажешь мне. И мы вместе подумаем, что делать. Может, я пну тебя ногой — ты и расслабишься. Он засмеялся — в первый раз за эту неделю настоящим, хриплым смехом, в котором не было ни игры, ни сарказма. Просто смех. — Хорошо, как скажешь, — сказал он. И они ушли на кухню, где уже шипела кофемашина, а за окном вставало солнце — бледное, зимнее, почти не греющее, но всё же светлое. Когда Мира вышла на кухню на следующий день, Арлекин стоял у плиты в её розовом фартуке с котиками. Фартук был завязан задом наперёд, а на сковороде происходило нечто, напоминающее извержение вулкана — чёрная масса пузырилась и стреляла маслом, как рассерженный гейзер. — Это была моя любимая сковорода, — сказала Мира спокойно, прислонившись к косяку. — С антипригарным покрытием. Подарок на прошлое Рождество. — Была, — Арлекин даже не обернулся. Его голос звучал с той ложной гордостью, которую она уже научилась распознавать как «я облажался, но не признаюсь». — Теперь она — арт-объект. Назовём это «Утро после конца света». Мира подошла, заглянула в сковороду. Там чернели круги, от всего этого пахло горелым и безнадёжным — как от костра, в котором сожгли все её надежды на завтрак. — Ты положил соль? — Я положил всё, — с гордостью ответил он. — Соль, перец, паприку, остатки того зелёного, что стояло в холодильнике. Для вкуса. Ещё немного любви, но она, кажется, испортилась в прошлом веке. Мира молча взяла лопатку, выключила плиту и выковыряла чёрную массу в мусорное ведро. Арлекин стоял рядом, нахохлившись, как нашкодивший кот — плечи втянуты, кончики ушей покраснели. — Я пытался быть полезным, — буркнул он. — В 1942 году я помогал тушить Лондон после бомбёжек. Там было проще. Вода и песок. А здесь… эти ваши температуры, режимы. — Полезным быть не надо. Надо быть неопасным для посуды. Она поставила новую сковороду, разбила яйца. Он смотрел с непривычным вниманием — не отвлекаясь, не комментируя, просто запоминая каждое движение: как она держит нож, как взбивает вилкой белок, как солит не глядя. Только масло шипело на раскалённом металле. — У тебя руки не дрожат, — заметил он. — Сегодня — нет. Мира не обернулась. Она чувствовала его взгляд на своих пальцах — там, где под длинным рукавом прятались белые линии, старая карта её внутренних войн. Но он не спросил. Не полез. Это была их негласная граница: он не лез в её шрамы без приглашения, она не спрашивала, кого он ел прошлой ночью. — А вчера дрожали, — сказал он тихо. — Когда ты достала лезвие. Она замерла на секунду. Яйцо выскользнуло из пальцев, упало в сковороду — желток разбился, растёкся жёлтой лужей. Потом она продолжила переворачивать яичницу, делая вид, что не расслышала. — Мы договорились не говорить об этом за завтраком. — А когда говорить? — Никогда. Или когда я сама начну. Он замолчал. Она переложила яичницу на тарелку — аккуратно, стараясь не задеть разбитый желток, — поставила перед ним. — Ешь. И не поджигай кухню, пока я в душе. Мира ушла, оставив его одного. Арлекин долго смотрел на тарелку — яйца, подгоревшие по краям, хлеб, нарезанный неровными ломтями. Потом осторожно отправил в рот маленький кусочек. Прожевал. Лицо его смягчилось — исчезла напряжённая складка между бровями, уголки губ дрогнули вверх. — Солёная, — сказал он в пустоту, обращаясь к стенам, к старому холодильнику, к засохшему жасмину на подоконнике. — Как я люблю. Вечером они мыли посуду. Вернее, Мира сидела за столом и пила ромашковый чай — тянула горячую жидкость маленькими глотками, чувствуя, как тепло растекается по пищеводу, согревает изнутри, — а Арлекин стоял у раковины в розовых резиновых перчатках с утятами. — Эти перчатки унижают моё достоинство, — сообщил он мрачно, поднимая очередную тарелку. Вода стекала с резины, оставляя мыльные разводы. — У тебя нет достоинства, — отозвалась Мира, не поднимая глаз. — Есть наглость и куча лет ненависти к Пьеро. И то, второе — с натяжкой. Звякнуло. Тарелка выскользнула из рук и разбилась о кафель — осколки разлетелись веером, один чиркнул по щиколотке Арлекина, оставив тонкую белую царапину. — Это был не я, — быстро сказал он. — Перчатки скользкие. — Это была четвёртая тарелка за два дня. — Значит, у тебя был плохой вкус на посуду. Купим новую. Металлическую. Или деревянную. Он нагнулся, чтобы собрать осколки, и тут же отдёрнул руку — из пальца сочилась тёмная, почти чёрная кровь. Капля упала на белый кафель, растеклась маленькой лужицей, похожей на звёздную карту неизвестного созвездия. Мира встала, взяла его за запястье — горячее, сухое, с длинными бледно-зелёными пальцами, — усадила на стул. Достала аптечку из шкафчика, где лежали бинты, пластыри и та старая мазь из Падуи, которой он когда-то пытался убрать её шрамы. Перевязывала молча, аккуратно, не глядя на его лицо — только на кровь, которая пахла железом и древностью, как старые монеты. Он смотрел на её руки. На холодные, чуть дрожащие пальцы, которые умели делать кофе и перевязывать раны, но никак не могли справиться с той пустотой, что иногда просыпалась в ней по ночам. — Ты не боишься моей крови? — спросил он тихо. В голосе не было вызова — только усталое любопытство. — Она почти не пахнет, — ответила Мира, затягивая бинт. — В отличие от твоего пота. И от той гари, которой ты пропитался после ночной охоты. Он усмехнулся — коротко, без яда. Усмешка получилась кривой, почти виноватой. — Ты жестокая. — Нет. Я честная. Это хуже. Она закончила перевязку, но не отпустила его руку. Провела пальцем по его длинным ногтям — они были твёрдыми, гладкими, как старый панцирь. Он замер, даже дышать перестал. — Ты не умеешь быть человеком, — сказала она. — Я учусь, — ответил он, и в голосе его вдруг проступило что-то детское, беспомощное. — Идиотка. Он переплёл свои пальцы с её — горячие, сухие с холодными, чуть влажными. Контраст, который больше не пугал, а успокаивал, как ритуал. Так они сидели несколько секунд, слушая, как тикают часы на стене. Потом она отняла руку, взяла веник. — Иди смотри телевизор. Я сама уберу. Арлекин пошёл в комнату, остановился в дверях. Свет из кухни падал на его спину, вытягивая длинную тень на полу. — Ты не злишься? За тарелку? — Злюсь, — Мира сметала осколки, и они звенели, как маленькие колокольчики. — Но это лучше, чем когда ты бьёшь двери. Или карнизы. Или стены в моём подъезде. Он исчез в темноте комнаты. Через минуту оттуда донёсся шорох переключаемых каналов и его возмущённое: «Почему здесь всё время показывают кулинарные шоу? Это садизм. Я в осаждённом Ленинграде видел меньше издевательств над едой». Мира улыбнулась в пустоту. Впервые за долгое время — не уголками губ, а по-настоящему, с ямочками на щеках. Ночью они лежали в темноте. Мира — на кровати, свернувшись калачиком, поджав колени к груди, как в детстве. Арлекин — на полу, на старом матрасе, который она постелила ему после того разговора. Пена была продавленной, пружины торчали, но он не жаловался — он вообще никогда не жаловался на быт, только на её привычку ставить кружку на край стола. Тогда он говорил жалобно: «ты испытываешь мою нервную систему». Он лежал на спине, уставившись в потолок. Глаза его были открыты — в темноте они светились тусклым зелёным, как гнилушки в лесу, — дыхание было слишком ровным, чтобы быть настоящим сном. — Ты как доска, — сказала Мира в тишину. Голос прозвучал глухо, приглушённо — подушка съедала звук. — Я слышу, как ты скрипишь зубами. — Я не скриплю. Я пережёвываю свои страхи. Они твёрдые. Мира повернулась на бок, свесила руку с кровати. Кончики пальцев коснулись его плеча — тёплого, напряжённого, как струна. — Ты боишься уснуть. Это был не вопрос. Он не стал отрицать. — Во сне я могу… — он запнулся, подбирая слово, и поморщился, будто слово было кислым. — Не хочу рисковать. — Ты сыт. Ты поел вчера. Она произнесла это с паузой, но голос не дрогнул. Она проверяла новости. Она знала. Она научилась не спрашивать деталей — только итог: имя в криминальной сводке, которое совпадало с датой его ночной отлучки. Этого было достаточно. — Это не голод, — сказал он. — Это привычка. Триста лет… — он запнулся, поправился: — Я спал на карнизах, на чердаках, в подвалах. Рядом с другими монстрами, которые просыпаются от любого шороха. А здесь… тихо. Пахнет тобой — ромашкой и чем-то ещё, почти забытым. Это расслабляет. А расслабляться нельзя. Мира помолчала. В комнате было слышно, как за окном проехала машина — шум шин по мокрому асфальту, потом тишина. — Тогда спи на полу. Но рядом. Она коснулась его плеча — просто положила ладонь поверх одеяла. Он вздрогнул, будто от удара током, потом медленно придвинулся ближе, прижался спиной к кровати. Так, чтобы чувствовать тепло её руки. — Ты уверена? — спросил он шёпотом. — Я ни в чём не уверена, — ответила она. — Но попробуем. Он закрыл глаза. Долго не дышал — Мира даже испугалась, не остановилось ли сердце. Потом выдохнул — медленно, как будто отпускал что-то, что держал внутри столетиями. И через несколько минут его дыхание стало глубже, ровнее, почти человеческим. Мира смотрела на его лицо в полумраке. Без грима, без маски, с чёрными разметавшимися прядями — он выглядел почти уязвимым. Почти живым. Где-то там, под слоями цинизма и наглости, прятался тот, кто семьсот лет назад, наверное, умел улыбаться без сарказма. «Спи, идиот», — прошептала она одними губами. И закрыла глаза. Утром Мира проснулась от того, что кто-то тяжело дышал ей в затылок. Она осторожно обернулась — насколько позволяла затекшая шея. Арлекин лежал на боку, на кровати, но не касаясь её. Его лицо было спокойным — не напряжённым, не настороженным, а просто пустым. Расслабленным. Глаза закрыты, губы чуть приоткрыты, дыхание ровное, как прилив. Он спал. По-настоящему. Мира долго смотрела на него. На тени под глазами — менее глубокие, чем обычно. На шрам над бровью — старый, белый, похожий на крошечную молнию. На длинные ресницы — неестественно длинные, как у куклы. Потом, боясь разбудить, осторожно провела пальцами по его волосам — чёрным, спутанным, пахнущим дымом и чем-то далёким, почти забытым. Он не проснулся, только вздохнул во сне и чуть подвинулся ближе — так, что их тела соприкоснулись. Мира убрала руку, тихо встала, накинула халат — старый, махровый, с тёмными пятнами на внутренней стороне рукава, которые не отстирывались. Прошла на кухню, включила кофемашину. Пока машина гудела и пыхтела, она стояла у окна, глядя на серое утреннее небо, и думала о том, что впервые за много лет ей не хочется убегать. Через десять минут она вернулась в спальню с двумя кружками кофе. Села на пол рядом с ним, прислонившись спиной к кровати. Ждала. Кофе остывал. Она пила свой — горький, без сахара, как всегда, — и смотрела, как пар поднимается над второй кружкой, рисуя причудливые узоры, похожие на карту неведомой страны. Через некоторое время он открыл глаза. Мутные, красные, но спокойные — без той жёлтой вспышки, которая обычно предвещала пробуждение монстра. — Я спал? — спросил он хрипло. Голос сел, звучал чужеродно, как скрип несмазанной двери. — Четыре часа, — сказала Мира. — Я считала. Он сел, потёр лицо ладонями — жест усталый, привычный, отточенный веками. — Это рекорд. Наверное, я умираю. Мира протянула ему кружку. Он взял, сделал глоток. Поморщился — кофе был слишком горячим, слишком горьким, слишком настоящим. — Ты положила сахар. — Ты его кладёшь. Я видела. Три ложки. Ты — чудовище, пьющий кофе с тремя ложками сахара. Это страшнее, чем всё, что я о тебе знаю. Он посмотрел на неё долго — тем взглядом, который она ещё не научилась расшифровывать. В нём было что-то древнее, тяжёлое, как валун, и одновременно хрупкое, как старая бумага. Потом допил кофе молча, поставил кружку на пол — аккуратно, на самый край ковра, чтобы не разбить. — Давай так, — сказал он. — Я не сплю на карнизе. А ты не… — он запнулся, подбирая слова, и Мира увидела, как побелели его костяшки, сжимающие край матраса, — не делаешь того, что делала в ванной. По крайней мере, одна. Мира кивнула. Не отводя глаз. — Идёт. Но если разобьёшь мою новую кружку — ту, с жирафом, — убью. Он усмехнулся — уже привычно, но мягче, чем раньше. В усмешке не было яда — только тёплая, колючая нежность. — Ножом для тортов? — Нет. Кофеваркой. Это больнее. И унизительнее. Арлекин засмеялся хриплым смехом, в котором не было ни игры, ни сарказма. Просто смех. Громкий, заразительный, срывающийся на кашель в конце. Мира смотрела на него и тоже улыбалась — уголками губ, но по-настоящему. Он встал, протянул ей руку — горячую ладонь, длинные пальцы, бледно-зелёные ногти. — Пойдём, я попробую не сжечь твою новую сковороду. — Я буду стоять рядом и кричать «не так», — сказала она, вставая. Он обернулся в дверях, и его лицо вдруг стало серьёзным — без привычной маски наглого циника. — Обещаешь? — Обещаю. Они ушли на кухню. Через минуту оттуда донесся звон посуды, её голос — «я же сказала — не так! медленнее, масло сначала!» — и его усталое: «ты кричишь слишком громко для восьми утра. У меня от тебя уши закладывает». За окном поднималось солнце — бледное, зимнее, почти не греющее. Город просыпался, не зная, что в одной из квартир двое сломанных людей учатся быть вместе. Без обещаний. Без гарантий. Просто — сегодня. И этого было достаточно. В одну из ночей Мира проснулась от того, что внутри неё было пусто. Не тошнота, не боль — именно пустота. Как будто кто-то выскреб ложкой всё, что держало её вместе, и оставил только кожу и кости. Чувство было знакомым, старым, как её шрамы, — оно приходило всегда неожиданно, заползало в грудь, как холодный туман, и выедало всё тёплое, оставляя только ровную, серую безнадёжность. Она лежала неподвижно, глядя в потолок — и чувствовала, как пустота разрастается, заполняет грудь, горло, кончики пальцев. Ей хотелось встать, пойти в ванную, открыть ящик под раковиной и достать лезвие. Оно лежало там, в старой мыльнице, рядом с засохшей зубной пастой. Ждало. Рядом, на кровати, тихо дышал Арлекин. Сегодня он спал — вернее, провалился в ту глубокую, тяжёлую дремоту, которая приходила к нему раз в несколько дней. Мира знала, что не надо его будить. Значит, надо справляться самой. Пусть она и обещала. Она осторожно села — пружины кровати жалобно скрипнули, — нащупала ногами тапки. Прошла в ванную, прикрыла дверь, не защёлкивая — чтобы не слышно было щелчка. Включила воду, чтобы заглушить тишину. Вода потекла — сначала холодная, потом тёплая, потом горячая, наполняя комнату паром. Села на край ванны. В ящичке под раковиной, в старой мыльнице с отколотым краем, лежало лезвие. Обычное канцелярское, из магазина канцтоваров — пачка на двести штук, купленная года три назад. Она не прятала его специально. Просто не выбросила. Как и многое другое. Мира достала лезвие. Подержала на ладони — холодное, лёгкое, почти невесомое. Металл блеснул в тусклом свете лампы, отразив её собственное лицо — бледное, с тенями под глазами, похожее на гипсовую маску. «Одну линию, — подумала она. — Тысячу раз делала. Один раз — не страшно». Она закатала рукав. Белые линии на предплечье светились в полумраке, как старая карта города, в котором она жила одна. Между ними оставались маленькие островки чистой кожи — туда, не задетое. Она приставила лезвие. И замерла. Потому что вспомнила, как он смотрел на её руки в тот вечер, когда она показала шрамы. Не с отвращением. Не с жалостью. С болью, которую он даже не пытался скрыть. Настоящей, острой, как тот самый нож для тортов, которым она когда-то угрожала ему. «Если меня не будет рядом — ты позвонишь мне. И я приду. Всегда». "Я не сплю не карнизе... А ты не делаешь, что делала в ванной. По крайней мере, одна." Она не звала. Но он всё равно пришёл — услышал, учуял, понял. Дверь ванной открылась бесшумно — он не скрипел половицами, не задевал косяки, это было его вековое искусство. Арлекин стоял на пороге, заспанный, взъерошенный, с красными глазами — без привычной маски наглости, без сарказма, просто уставший и напуганный. Он посмотрел на лезвие в её руке. Потом на её лицо. — Я не буду читать нотации, — сказал он тихо. Голос сел, звучал хрипло и пусто, как эхо в заброшенном доме. — Я просто сяду рядом. Если хочешь — делай. Если нет — положи. Он сел на пол, прислонился спиной к стене — кафель был холодным, даже через ткань пижамы, — и закрыл глаза. Не смотрел. Не давил. Просто дышал — ровно, тяжело, как человек, который бежал очень долго и наконец остановился. Мира сидела, сжимая лезвие. Прошла минута. Другая. Вода в кране шумела, пар поднимался к потолку, оседал на зеркале каплями, похожими на слёзы. Она смотрела на его лицо — беззащитное, уставшее, с тенями под глазами, которые даже сон не смог разогнать. И вдруг поняла, что не хочет делать это при нём. Не потому, что боялась осуждения — он никогда не осуждал. А потому, что не хотела, чтобы он видел, как она исчезает по кусочкам. Как пустота побеждает. Мира положила лезвие на край раковины. Металл звякнул о керамику — тонко, жалобно, как последний звук перед тишиной. Выключила воду. — Посиди со мной, — сказала она. Не попросила — скорее констатировала. Он открыл глаза, молча подвинулся ближе — по полу, не вставая, как будто боялся спугнуть. Сел рядом, плечом к плечу. Тёплый, пахнущий сном и корицей, и ещё чем-то древним, как сама земля. Они сидели в тишине. Минуту. Десять. Пар оседал, зеркало запотевало, капли стекали по стеклу, оставляя мокрые дорожки. Мира не плакала — слёзы кончились много лет назад, выжженные той самой пустотой. Но внутри, там, где была пустота, начало прорастать что-то маленькое, тёплое. Не счастье — нет. Просто не-одиночество. Как росток в потрескавшейся земле. — Ты не взяла лезвие, — сказал он наконец. Голос его был ровным, но Мира заметила, как дрожат его пальцы — длинные, бледно-зелёные, сцепленные в замок на коленях. — Ты не спросил, почему. — Я знаю почему. — Откуда? Он помолчал. В комнате было слышно, как за стеной капает вода из крана — тук, тук, тук, как метроном. — Потому что я тоже иногда хочу сделать себе больно, когда страшно. — Он произнёс это тихо, почти шёпотом, и Мира вдруг остро почувствовала, сколько силы стоит ему это признание. — Только я не умею так аккуратно, как ты. Я начинаю ломать всё вокруг. А потом собирать осколки. В прямом смысле. Мира повернула голову, посмотрела на него. В его глазах — серо-зелёных, с жёлтыми крапинками — она увидела не боль, а что-то другое. Что-то, похожее на благодарность. Или на страх, который он наконец-то разрешил себе показать. — Ты боишься? Он кивнул. Один раз. Резко. — Каждую ночь. Что ты возьмёшь лезвие. Что я проснусь и будет поздно. Что ты уйдёшь, а я не смогу тебя вернуть, потому что не умею просить. Я умею только брать. — Ты просишь сейчас, — тихо сказала Мира. — Нет, — он криво усмехнулся, но усмешка получилась слабой, почти беспомощной. — Я констатирую факт. Просить я буду, когда научусь. Дай мне ещё пару столетий. Она взяла его руку — горячую, сухую, с длинными пальцами. Положила себе на колено. Он не отдёрнул. — Давай не будем сегодня, — сказала она. — Ни лезвий, ни драк. Просто посидим. — А завтра? — спросил он. — Завтра — завтра. Он кивнул. Они остались сидеть на полу ванной, пока вода в трубах не остыла, а пар не рассеялся, оставив на стенах влажные разводы. Потом Мира встала — ноги затекли, в коленях стрельнуло, — выключила свет, и они пошли спать — она на кровать, он на пол, но их руки соприкасались через край матраса, и это маленькое прикосновение было важнее любых слов. Утром она проснулась от запаха кофе. Арлекин стоял на кухне, пытаясь не разбить кружку — на этот раз у него почти получилось. Он даже не обжёгся. Проблема с едой встала через две недели. Мира заметила не сразу — сначала он стал бледнее обычного, его кожа, и так бледная, приобрела восковой оттенок, как у старых статуй в музее. Потом он начал пить кофе без сахара — что было верным признаком: он не чувствовал вкуса, язык деревенел, когда голод подступал слишком близко. Потом у него затряслись руки — мелкая, нервная дрожь, которую он пытался скрыть, засовывая пальцы в карманы. Она застала его на кухне ночью. Он сидел за столом, сжимая пустую кружку, и смотрел в стену — не на неё, а сквозь, как будто видел что-то далёкое, недоступное ей. Глаза его в темноте горели жёлтым — тем хищным, древним огнём, который она видела только однажды, в парке, когда он… неважно. — Ты не ел, — сказала Мира. Не вопрос. — Ищу подходящего, — ответил он, не поворачиваясь. Голос был ровным, но в нём слышалась та напряжённая струна, которая вот-вот лопнет. — Не ребёнка. Не старика. Не женщину. Кого-то, кто заслужил. Она села напротив. Включила настольную лампу — жёлтый свет упал на его лицо, выхватил впалые щёки, тени под глазами, ставшие ещё глубже. Он зажмурился, и жёлтое пламя в зрачках погасло. — Кто решает, кто заслужил? — Я, — жёстко сказал он. — Или ты хочешь, чтобы я охотился как зверь — на первого встречного? В 1349 году я так делал. Потом три дня не мог смотреть в воду. — Я хочу, чтобы ты не охотился вообще. — А я хочу не есть людей. — Он усмехнулся — горько, с каким-то надломом. — Но я не могу, Мира. Это не диета. Это природа. Я монстр. Ты знала, с кем живёшь. Она промолчала. Потому что знала. Но знать и видеть — разные вещи. Видеть его голодным, дрожащим, с жёлтыми глазами — это было как смотреть, как тает любимый человек, и не иметь возможности его накормить. — Как ты выбираешь? — спросила она тихо. — Читаю новости. Ищу тех, кто ушёл от наказания. Насильники, убийцы, те, кто избил до смерти и отмазался. От них пахнет гнилью. Не физической — душой. Я не ошибаюсь. — А если ошибёшься? — Я не ошибаюсь. Он сказал это спокойно, без хвастовства — как факт, выстраданный веками. Мира поверила. Или захотела поверить. — Я не хочу знать деталей, — сказала она. — Но… я проверю новости. Если не совпадёт — ты уйдёшь. — Договорились. Через три дня он ушёл ночью и вернулся под утро — грязный, с чужой кровью на рубашке, которая въелась в ткань тёмными пятнами, похожими на карту материков. Мира сидела на кухне с телефоном, листая ленту новостей. Руки не дрожали. — Вчера в соседнем районе нашли тело мужчины, который два года назад избил до смерти студента, — сказала она, не глядя на него. — Дело было закрыто за недостатком улик. Он вышел на свободу через месяц. — Да, — ответил он. Она помолчала. Потом встала, подошла к нему, взяла за руку — грязную, с запёкшейся кровью под ногтями. — Иди в душ. Ты воняешь гарью. И железом. Он пошёл. Она слышала, как шумит вода, как он чертыхается, обжигаясь — вечно забывал проверить температуру. Потом он вернулся — чистый, с мокрыми волосами, в её халате, потому что свой сжёг в приступе усталости. Халат был коротковат, розовый, с котиками, и Арлекин в нём выглядел одновременно нелепо и трогательно. — Ты не выгоняешь меня, — сказал он. Это был не вопрос, а утверждение, полное осторожной надежды. — Я сказала — проверю новости. Я проверила. Всё совпало. — И ты… не боишься? — Боюсь, — ответила она, заваривая ромашковый чай. Кипяток лился в кружку, пар поднимался к потолку, смешиваясь с запахом трав. — Но не тебя. Боюсь, что однажды ты ошибёшься. Или что новости соврут. Или что ты поверишь не тому запаху. Он подошёл, сел рядом, положил голову ей на плечо — тяжело, как уставший зверь, который наконец нашёл безопасную пещеру. Его волосы пахли её шампунем — ромашкой и мёдом, — и этот запах почти перебивал тот, железный, что въелся в поры за всю его жизнь. — Я буду осторожен, — сказал он. — Ради тебя. Я не хочу, чтобы ты проверяла новости и боялась. Она не ответила. Только погладила его по мокрым волосам, чувствуя, как под ладонью расслабляются его плечи, как уходит напряжение, которое он носил в себе днями. За окном светало — серый, унылый рассвет, первый луч которого упал на подоконник, где стоял засохший жасмин. Где-то вдалеке завыла сирена — то ли скорая, то ли полиция, то ли просто ветер. Мира закрыла глаза и подумала: «Мы оба собираем себя по кусочкам. Только он — из чужих. Я — из своих. Но вместе — почти целое». Всё сломалось в обычный вторник. Арлекин вернулся из цирка другим — не злым, нет. Растерянным. Он сел на стул — тот самый, у окна, откуда всегда следил за улицей, — и долго молчал, сжимая в руках недопитую кружку. Кофе остыл, покрылся плёнкой, но он не замечал. — Что случилось? — спросила Мира, откладывая книгу. — Цирк уезжает, — сказал он, не поднимая глаз. — Через две недели. Новый город. Другой. Далеко. Она замерла с тряпкой в руке. Кофейня давно закрылась — за окнами было темно, только уличные фонари разливали оранжевые лужи по мокрому асфальту. Они были одни в полумраке, и тишина давила на уши, как вата. — И ты… уедешь с ними? — Я не могу остаться. — Он поднял голову, и Мира увидела в его глазах то, что он прятал даже от себя: страх. Не перед дракой, не перед голодом — перед выбором. — Цирк — это единственное место, где нас не трогают. Где есть правила, защита, другие монстры, которые понимают. Без цирка я — просто чудовище, которого рано или поздно выследят. Или убьют. Или посадят в клетку. — А я? Он посмотрел на неё долго. В его взгляде боролись отчаяние, любовь, привычка убегать и страх остаться. — Ты не можешь поехать со мной. У тебя работа, квартира, жизнь. Твоя жизнь. Не моя. — Ты решаешь за меня? — Я пытаюсь спасти тебя от глупости. Мира бросила тряпку на стойку. Впервые за долгое время голос её дрогнул — не от страха, от злости. От той злости, которая копилась годами, когда другие решали за неё, что ей делать, куда идти, как жить. — Это мой выбор. Не твой. Ты не имеешь права говорить мне, что я могу, а что нет. — А если в новом городе я сорвусь? — он встал, шагнул к ней. В его глазах снова вспыхнуло жёлтое — не хищное, а отчаянное. — Если кто-то из цирка причинит тебе боль? Если Пьеро возьмётся за старое? Если я проснусь и пойму, что ты плачешь из-за меня? — А если я останусь здесь и снова начну резать себя? — крикнула она. — Потому что ты единственный, кто был рядом и не бесил своей жалостью? Потому что без тебя пустота возвращается, и я не знаю, смогу ли снова с ней справиться? Он замер. Она — тоже. Тишина повисла тяжёлая, липкая, как кофейная гуща на дне чашки. Только часы на стене тикали — равнодушно, как приговор. — Ты не можешь ставить свою жизнь в зависимость от меня, — сказал он тихо. Голос его сел, стал чужим, далёким. — Я не ставлю. Я выбираю. Есть разница. Он отвернулся, ударил кулаком по стене — не сильно, но штукатурка треснула, осыпалась мелкой белой пылью. Костяшки пальцев побелели, но он не почувствовал. — Я не хочу, чтобы ты меня ненавидела через год. За переезды, за неустроенность, за то, что у тебя не будет нормальной работы, нормального дома. За то, что ты станешь кочевником, как я. — А я не хочу ненавидеть себя за то, что не попробовала. Она вышла из-за стойки, прошла мимо него, хлопнула дверью так, что звякнули чашки на соседних столиках. Арлекин остался один. Сел на пол, прислонился спиной к стене, закрыл глаза. «Я не умею просить, — подумал он. — Но если бы умел — я бы попросил её остаться. Или уехать со мной. Или просто не уходить». Он не знал, чего хотел больше. Мира сидела на балконе, кутаясь в плед. Ночь была холодной, небо — пустым, без единой звезды. Город внизу спал, только редкие машины разрывали тишину — белые шумы, которые скоро затихали, оставляя после себя ещё более глубокое молчание. Она услышала его шаги за спиной — бесшумные, но она уже научилась различать. По лёгкому скрипу половиц, по тому, как менялось давление воздуха. — Можно? — спросил он из темноты. — Садись. Он сел рядом, на холодный кафель, не касаясь её — оставив между ними полметра, которые казались пропастью. Долго молчал. Потом заговорил — тихо, глядя на свои руки, сложенные на коленях. — Я не умею просить, — сказал он наконец. — Семьсот лет я брал, требовал, вырывал. Но не просил. Просьба — это слабость. А слабость в моём мире — смерть. — Он помолчал, сглотну. — Но я прошу… не бросай всё ради меня. Я не стою этого. — Это мне решать, — ответила она, глядя на звёзды, которых не было видно. — А я решила, что попробую. Если не получится — я вернусь. У меня ничего не держит здесь, кроме привычки. — А работа? Квартира? — Работу бариста можно найти везде. Квартиру — снять. Я ненавижу переезды — каждый раз собирать чемоданы, прощаться с местами, которые стали почти домом. Но я ещё больше ненавижу одиночество. А с тобой… даже когда ты бесишь, я не одна. Он взял её руку — осторожно, как будто боялся сломать. Его пальцы были горячими, сухими, с длинными бледно-зелёными ногтями. Её — холодными, чуть влажными. — Я не могу обещать тебе нормальную жизнь. Ты будешь спать в чужих квартирах, менять города, врать соседям, почему твой парень выглядит так странно. Ты будешь каждые две недели проверять новости и гадать — тот ли труп твоя заслуга или нет. — Я и сейчас гадаю, — сказала Мира. — Что изменится? Он усмехнулся — грустно, без яда. В этой усмешке было столько веков усталости, что ей захотелось заплакать. — Ты правда готова? — Спроси меня через полгода, — ответила она. — Но сейчас — да. Готова. Он выдохнул — долго, как будто держал воздух внутри столетиями. — Тогда давай искать решение, — сказал он. Следующие три дня они говорили. Много, зло, иногда срываясь на крик, иногда замолкая на час, уставившись в разные углы. Но они говорили — впервые за всё время не играя, не прячась за сарказмом. Первым делом Мира позвонила риелтору — знакомому, который не задавал лишних вопросов. Квартиру можно было сдать на полгода, с возможностью продления. Ключи отдать соседке, почту переслать на электронку. — Я не хочу жить в цирке, — сказала она твёрдо. — Я не буду спать в трейлере, где пахнет опилками и чужими секретами. И где Пьеро может в любой момент войти без стука. — Я и не предлагал, — ответил Арлекин. — Ты снимаешь квартиру в каждом новом городе. Сама. Твоё имя в договорах, твои деньги. Я — гость. Если захочешь выгнать — выгоняешь. — А если ты убьёшь кого-то не того? — Тогда ты уезжаешь. Без меня. Я не буду искать. Я дал слово — я его держу. Она посмотрела на него долго. В его глазах не было лжи — только усталость и странная, непривычная серьёзность. — Обещаешь? — Обещаю, — сказал он, и впервые она поверила. Потом были расчёты. Цирк кочевал по восьми городам в год, в каждом задерживаясь от трёх до шести недель. Мира нашла сайт для баристов-кочевников — смены в разных кофейнях, временная работа, без обязательств. Денег, которые он отдавал ей - «чаевые, дорогая, я хорошо кланяюсь. В Париже XIX века меня называли лучшим шутом с самыми длинными пальцами», - хватило бы на полгода безбедной жизни. — Я не буду твоей содержанкой, — сказала она. — А я не буду твоим мужем, — ответил он. — Мы оба будем тем, кто мы есть. Два идиота, которые пытаются быть вместе. Это не контракт. Это… эксперимент. Она фыркнула. Почти улыбнулась. Последнюю ночь в старом городе они сидели на полу пустой квартиры. Большую часть вещей Мира отвезла на склад — остались только чемоданы, матрас на полу и горшок с жасмином на подоконнике. — Жасмин засох, — заметил Арлекин. — Как и моя вера в человечество. — Посажу новый, — ответила Мира. — В следующем городе. А если не получится — куплю искусственный. Он хотя бы не требует полива. Он пил кофе — последний из их любимого сорта, который кончился сегодня утром. Вкус был горьким, терпким, с нотками тёмного шоколада, и Мира знала, что будет скучать по этому вкусу. Не только по кофе — по всему. Мира сидела рядом, обхватив колени руками. Пол был холодным — он отключил тёплый пол, потому что «новые жильцы не оценят моих инженерных гениев». — Я никогда не жила кочевником, — сказала она. — Я никогда не жил с кем-то дольше недели, — ответил он. — Будем учиться вместе. Я буду учиться не убегать, ты — не резать себя. Звучит как план двух самоубийц. — А если через месяц я возненавижу тебя? — Тогда я уйду. Но оставлю тебе кофеварку. Это самое дорогое, что у меня есть. Мира засмеялась — негромко, но по-настоящему. Смех вырвался откуда-то из груди, где долго было пусто, и она удивилась тому, как легко это произошло. — Дурак. — Твой дурак, — он повернулся к ней. — Теперь официально — кочевой дурак. Она положила голову ему на плечо. Он обнял её — неловко, как подросток на первом свидании, но крепко, с той собственнической нежностью, которую она уже научилась распознавать. — Я боюсь, — прошептала она. — Я тоже, — ответил он. — Но вдвоём бояться легче. Или нет? Я проверял в 1944 году — в окопе с напарником страха было меньше. Правда, напарник потом погиб. Но это уже детали. — Не детали. — Ладно. Не детали. За окном — ночной город, который она покидала. Впервые за много лет — не от боли, не от бегства. К чему-то новому. Утром они загрузили чемоданы в такси. Арлекин был в обычной одежде — чёрные джинсы, простая рубашка с длинным рукавом - солнце, говорил он, аллергия. И вообще, в 1520 году он обгорел на юге Франции — с тех пор не любит. Тканевая маска на лице — чтобы не пугать водителя. Мира посмотрела на него, на пустую квартиру, на засохший жасмин, который она оставляла новым жильцам вместе с запиской: «Поливать раз в неделю. Он всё равно мёртвый, но вдруг воскреснет». — Жалко? — спросил он. — Немного, — ответила она. — Но это не дом. Дом — это не стены. — А что? Она не ответила. Взяла его за руку и вышла. В машине он сидел молча, сжимая её пальцы — горячие, чуть влажные. Она смотрела в окно на знакомые улицы, которые, возможно, видела в последний раз. Школа, где она училась. Кофейня, где они встретились. Всё оставалось позади. — Ты не пожалеешь? — спросил он тихо. — Я не умею жалеть, — ответила Мира. — Я умею только делать выбор и жить с последствиями. Ты меня этому научил. Куча лет мудрости, а ты не знал, что главное — не бояться ошибиться. Он усмехнулся — привычно, с ноткой сарказма, но в глазах было что-то другое. Тёплое. Почти человеческое. Такси выехало за город. Впереди был цирк — пёстрые шатры, запах опилок и монстров, которые станут её новыми соседями. Позади — старая жизнь, в которой она была одна. Не считая шрамов. Мира не обернулась. — Ну здравствуй, новая жизнь, — сказала она. — Или старая, но с другим антуражем, — ответил Арлекин. — Оптимист. — Пессимист с чувством юмора. Она повернулась к нему, посмотрела в его серо-зелёные глаза, в которых больше не было только вызова и насмешки. Там была она. Такси свернуло на просёлочную дорогу, и впереди показались огни цирка — жёлтые, зелёные, красные. Цвета, которые когда-то казались ей чужими, а теперь стали почти родными.