Дополнительная история. Новый год

Новый город встретил их дождём. Не летним, быстрым, который смывает пыль и уходит, а осенним — липким, бесконечным, который забирается под воротник и остаётся там навсегда. Мира стояла у окна съёмной квартиры, смотрела на серые крыши и чувствовала, как влага просачивается в кости. Ей всегда казалось, что дождь в новых городах пахнет иначе — чужим, холодным, без примеси знакомой ржавчины и прелых листьев. Арлекин возился с дверью — сломал ручку, выругался сквозь зубы, починил. Она слышала его дыхание за спиной: ровное, чуть хрипловатое, как у кота, который притворяется, что не устал. Потом он подошёл, встал рядом, тоже уставился на улицу. — Здесь фонари горят жёлтым, — сказал он. — Как в том городе, где мы встретились. Мира не ответила сразу. Она думала о другом — о том, что через две недели Новый год, а ей некуда идти и не с кем его встречать, кроме клоуна-людоеда, который спит на полу и сжигает сковороды. «Нормальная жизнь, — подумала она. — Ну что ж, бывало и хуже». — Все фонари горят жёлтым, — ответила она наконец, раскладывая посуду из коробки. Чашки звякали, и этот звук казался ей почти уютным — единственным, что напоминало о доме. — Нет. — Арлекин покачал головой, не отрывая взгляда от окна. — В некоторых городах они белые, холодные. Как зубы мертвеца. А здесь — жёлтые, как глаза старого кота. Мне нравится. Она не ответила. Ей было всё равно на фонари. Она думала о бабушке, о том, что не звонила три недели, о том, что скоро придётся объяснять, почему она больше не приедет на праздники. Внутри разрасталась тяжёлая, вязкая усталость — не та, от которой хочется спать, а та, от которой хочется лечь и не вставать. Но она встала. Пошла на кухню, заварила кофе. Арлекин пил молча, и они слушали, как за стеной ссорятся соседи — обычная семейная жизнь, с битьём посуды и детским плачем. Мира вдруг подумала, что у неё никогда не будет такой жизни. И почему-то не расстроилась. Перед Новым годом позвонила бабушка. Мира мыла пол в кафе, когда телефон завибрировал. Увидев имя на экране, она замерла, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Не брала трубку три недели — каждый раз находила причину: то смена, то устала, то не время. Но сейчас телефон вибрировал снова и снова, и она поняла: надо ответить. — Алло, бабушка, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Половая тряпка замерла в руке. — Мирочка, ты когда приедешь? Поезда уже смотреть надо, места разбирают. Мира выключила воду, села на стул. В кафе было пусто — только она и запах кофейной гущи. Она смотрела на свои руки, красные от холодной воды, и думала: «Скажи правду. Скажи, что не приедешь. Скажи, что теперь твой дом — это чемоданы и съёмные квартиры». — Я не приеду, бабушка. Работа. Не могу отпроситься. — Опять работа? — голос бабушки стал жёстче, как наждак. — Ты в прошлом году не приехала. И в позапрошлом. Я старая, я могу не дождаться. Мира зажмурилась. Она знала этот голос — бабушка не плакала никогда, но умела делать больно словами, как лезвием. — Не говори так. — А как говорить? Ты звонишь раз в месяц, по три минуты. Я не знаю, где ты живёшь, с кем ты, жива ли вообще. «Жива, — подумала Мира. — Пока да». Она сжала телефон так, что побелели костяшки. — Я жива. Всё нормально. Просто занята. — С этим своим… как его? — бабушка запнулась, и в этой заминке было всё презрение, которое она не могла высказать прямо. — С Арлекином? Ты мне так и не объяснила, кто он. Звучит как кличка. — Это псевдоним. Он художник. Цирковой. — Цирковой? — бабушка произнесла это слово так, будто выплюнула косточку. — Мира, ты в своём уме? Ты в тридцать лет сбежала с клоуном? Мира почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Не от обиды — от усталости. От того, что приходится объяснять одно и то же людям, которые не хотят слышать. — Не с клоуном, — тихо сказала она. — С человеком. Бабушка, я не могу сейчас говорить. Я перезвоню. — Не перезванивай. Приезжай. Или хотя бы объясни толком. Мира сбросила звонок. Положила телефон на стойку. Просидела так минуту, глядя в одну точку. Потом вернулась к ведру и тряпке, потому что если остановиться — можно не начать снова. Вечером Арлекин застал её на балконе. Она курила — хотя бросила год назад. Сигарета дрожала в пальцах, и она смотрела на жёлтые фонари, не видя их. Ветер трепал волосы, и она чувствовала, как холод пробирается под футболку, но не хотела уходить. — Ты замёрзнешь, — сказал он, выходя следом. Голос был спокойным, но она знала — он заметил всё: и дрожащие руки, и красные глаза, и то, как она сжимает губы, чтобы не разреветься. — Уже. Он накинул ей на плечи свой пиджак — зелёный, дурацкий, с рюшами, которые кололись в шею, когда она поворачивала голову. Пиджак был тяжёлым, почти как одеяло, и пахло от него странно: сначала опилками — теми, что везде в цирке, потом кофе — она узнала свою любимую обжарку, — а потом чем-то ещё, сладковатым и железным одновременно. Тем самым запахом, который она научилась не замечать за месяцы рядом с ним. Но иногда, вот так, когда пиджак был свежим после репетиции, запах ударял в нос, и она вспоминала, кто он на самом деле. И почему-то не пугалась. — Кто звонил? — спросил он. Голос был спокойным, но она почувствовала, как напряглись его пальцы, лежащие на её плечах. — Бабушка, — сказала Мира, не поворачиваясь. Она смотрела на жёлтые фонари внизу, на мокрый асфальт, на редких прохожих, которые торопились домой, в тепло. Ей вдруг захотелось оказаться на их месте — просто идти, не думая, что через минуту скажешь. — И что она? Мира затянулась сигаретой — горько, до кашля. Табак был дешёвый, она купила пачку в ларьке у метро, потому что руки тряслись, а в кофейне закончился успокоительный чай. — Хочет, чтобы я приехала на Новый год. Сказала, что не узнаёт меня. Что я сбежала с клоуном. Она произнесла это ровно, даже беззлобно, но внутри всё сжалось. Она вдруг увидела себя со стороны: тридцать лет, тёмные круги под глазами, сигарета на балконе съёмной квартиры, в плечах — пиджак клоуна-людоеда. Он помолчал. Она чувствовала его дыхание на своей макушке — тёплое, ровное, с лёгким свистом. Он никогда не дышал ровно, когда был спокоен. Он дышал ровно, когда боялся. — А ты не сбежала? — спросил он тихо. — Я уехала. С тобой. Это разное. — Какая разница? — Сбегают от чего-то, — она выпустила дым в холодное небо, и ветер разорвал струю на лоскуты. — А я уехала к чему-то. Арлекин ничего не сказал. Только обнял её со спины — сначала осторожно, будто проверяя, не отстранится ли она, а потом крепче, положив ладони на её живот поверх пиджака. Его руки были горячими даже через ткань. Она чувствовала, как бьётся его сердце — глухо, часто, где-то между лопаток. Он уткнулся носом в её макушку, и она ощутила, как он вдыхает запах её волос — всегда одинаково, с задержкой, как будто запоминал. Мира закрыла глаза. Ветер трепал выбившиеся пряди, и они щекотали щёки. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда, залаяла собака. Город жил своей обычной жизнью, не зная, что на третьем этаже двое сломанных людей держатся друг за друга, чтобы не упасть. «Странно, — подумала она. — Когда он рядом, даже бабушкин голос не так режет. Он становится просто громким звуком, а не ножом». — Я не умею быть правильным, — сказал он. Голос был приглушённый, потому что он говорил в её волосы. — У меня нет нормальной семьи, я не приеду к твоей бабушке с тортом и не скажу «здрасте, я ваш будущий зять». Я буду стоять в углу и пугать всех своим видом. Она почти улыбнулась — уголком рта, но не расслабилась. Его руки на её животе слегка дрожали. — Ты и так пугаешь, — ответила Мира. — Но бабушка этого не увидит. Потому что мы не поедем. — Почему? Она выдержала паузу. Докурила сигарету, затушила о перила, почувствовав, как горячий пепел обжигает подушечку пальца. Боль была приятной — знакомой, контролируемой. Не как та, от которой хочется выть. — Потому что я не готова объяснять, почему мой парень ест людей. Он усмехнулся — невесело, коротко, одним выдохом. Она почувствовала вибрацию его грудной клетки у себя на спине, и этот звук показался ей самым честным из всего, что он когда-либо говорил. — Тогда хотя бы позвони ей, — сказал он. — Скажи, что жива. Что у тебя всё хорошо. — А если это неправда? Он отстранился ровно настолько, чтобы она могла повернуть голову и увидеть его лицо. В свете уличных фонарей его глаза казались почти чёрными, но в глубине горели жёлтые искры — те самые, от которых она когда-то бежала, а теперь искала. — Тогда притворись, — сказал он тихо, без обычного сарказма. — Это называется «забота о близких». Я слышал. Он не улыбнулся. И она не улыбнулась. Но почему-то стало легче. Будто он взял часть её тяжести и переложил к себе — в свои длинные бледно-зелёные пальцы, в свои горячие ладони, в своё сердце, которое билось слишком часто. Мира отвернулась, посмотрела на ночной город. Снежинки падали на перила, таяли, оставляя мокрые следы. — Ладно, — сказала она. — Позвоню. Но не сегодня. Он кивнул, снова прижался щекой к её макушке, и они остались стоять на балконе, пока сигаретный дым не рассеялся, а пальцы не замёрзли окончательно. В квартире ждал остывший кофе. И жасмин на подоконнике — живой, вопреки всему. На следующий день в кофейню зашёл он. Мира не узнала его сразу — сначала подумала, очередной клиент с дурацкой надеждой. Высокий, светлые волосы, дорогое пальто, в руках — букет. Красные розы. Она ненавидела красные розы. Они пахли слишком сладко, приторно, как дешёвые духи. — Мира, — сказал он, и голос показался знакомым — слишком гладким, слишком уверенным, как у диктора на радио. Она подняла глаза, и внутри всё оборвалось. Не сердце — что-то глубже, где-то под рёбрами, там, где жила старая, затянутая пылью боль. Дэн. Бывший. Тот самый, с которым она рассталась два года назад после трёх лет попыток «стать нормальной». Он стоял у стойки в дорогом пальто песочного цвета — она знала эту ткань, мягкую, почти невесомую, он носил такое же, когда они ходили в театр. Светлые волосы аккуратно уложены, ни одной выбившейся пряди. Гладко выбрит — она помнила, как иногда, по утрам, он пропускал полоску на подбородке, и это было единственным его несовершенством. Сейчас он был идеален. Как картинка из журнала, который она не читала. Он улыбался своей идеальной улыбкой — той, от которой когда-то у неё замирало сердце. Белые ровные зубы, лёгкие морщинки в уголках глаз. Теперь она хотела только одного: чтобы он исчез. Растворился в воздухе, как утренний туман. Но он стоял, держал розы, и клиенты за соседними столиками смотрели на него с одобрением — наверное, думали: «Хороший парень, цветы принёс». — Ты как здесь? — спросила Мира, не беря букет. Голос не дрожал — она научилась этому за годы работы за стойкой. Тысячи чашек кофе, сотни улыбок, десятки назойливых клиентов. Она могла говорить что угодно, не выдавая себя. — Искал тебя. Твоя бабушка сказала, что ты переехала. Назвала город. Я подумал — дай зайду, поздороваюсь. Ты же не против? «Против, — подумала она. — Я против. Я не хочу тебя видеть. Я не хочу объяснять. Я не хочу, чтобы ты смотрел на меня своими правильными глазами и видел только то, что я сломана. Ты всегда видел только это — поломку, которую надо починить». Она почувствовала, как под ложечкой засосало — старый, знакомый страх. Не перед ним — перед собой. Перед тем, что она снова начнёт оправдываться. Объяснять, почему она не такая, какой ему хочется. Почему не лечится, не становится лучше, не вписывается в его картинку. Но клиенты смотрели. Пожилая пара за угловым столиком — женщина улыбалась Дэну, мужчина кивнул, как будто одобрял. Девушка с ноутбуком у окна оторвалась от экрана, перевела взгляд с букета на Миру, потом обратно. В кафе стало тесно. — Садись за столик, — сказала Мира, стараясь, чтобы голос звучал ровно, будто она приглашает обычного клиента. — Я подойду после смены. Он кивнул, выбрал столик у окна — тот самый, где обычно сидел Арлекин, когда приходил пить кофе. Мира заметила это, и внутри что-то кольнуло. Чужой на чужом месте. Он сел, положил букет на стул рядом. Достал телефон — дорогой, в кожаном чехле, — и начал листать, иногда поглядывая на неё. Ждал. Полтора часа. Мира делала кофе. Эспрессо, капучино, латте. Взбивала молоко, протирала стойку, улыбалась клиентам — автоматической улыбкой, не касающейся уголков губ. Внутри всё кипело. Она думала: как он нашёл её? Зачем приехал? Что ему нужно? Но она знала ответ. Он хотел её вернуть. Потому что считал, что она совершила ошибку. Потому что всегда считал, что лучше знает, как ей жить. Он был из тех, кто дарит «правильные» подарки, советует «правильных» психологов и говорит «правильные» слова, от которых хочется выть. Она вспомнила их последнюю ссору — если это можно было назвать ссорой. Он сидел на кухне, пил зелёный чай и говорил: «Мира, ты должна понять, что ты сильная. Ты справишься. Просто перестань себя жалеть». А она стояла в дверях ванной, спрятав руки за спину, и чувствовала, как кровь течёт по запястью, пропитывая рукав халата. Он не заметил. Ни тогда, ни в другие разы. Он видел только то, что хотел видеть. Когда кафе закрылось — последние клиенты ушли, пожилая пара долго собиралась, женщина что-то шептала мужу, поглядывая на Миру, — она вышла из-за стойки. Сняла фартук — чёрный, в кофейных пятнах, — повесила на крючок. Поправила рукав — длинный, до запястья, — проверила, не сполз ли. Всё на месте. Села напротив него. Стул скрипнул по полу — противно, как мышь. Она смотрела на его руки, лежащие на столе. Ухоженные, с коротко стриженными ногтями, без единой заусеницы. На запястье — часы, швейцарские, он получил их в подарок от отца на тридцатилетие. Она помнила, как он надевал их каждое утро, аккуратно застёгивая ремешок. Эти же руки гладили её по голове, когда она плакала. Гладили и говорили: «Не плачь, всё будет хорошо». А она плакала. А ничего хорошего не было. Или было, но не так, как он представлял. — Говори, — сказала Мира. Она сложила руки на столе — холодные пальцы, чуть влажные от воды, которой она протирала стойку. Она заметила, что он смотрит на её руки — ищет шрамы. Но рукава длинные, ничего не видно. — Ты похорошела, — сказал Дэн. — Хотя нет. Ты всё такая же. Бледная, уставшая. Под глазами круги. Ты спишь вообще? — Это допрос? — Нет. Это беспокойство. Я волнуюсь за тебя, Мира. Ты исчезла, бросила работу, квартиру, родных. Твоя бабушка плачет по ночам. — Бабушка не плачет. Она железобетонная. — Она старая. Она боится за тебя. Мира молчала. Она знала, что бабушка боится. Но она знала и другое: бабушка боится не за неё, а за своё представление о ней. За ту Миру, которой больше нет. За ту, которая ходила на йогу, пила смузи и встречалась с правильными парнями в правильных кафе. Он взял её руку. Она не отдёрнула — не потому, что хотела, а потому, что застыла, как кролик перед удавом. Его пальцы были тёплыми, сухими, правильными. Пахло от них дорогим кремом для рук — сандал и апельсин. Она вдруг подумала о руках Арлекина. Горячих, с длинными бледно-зелёными пальцами, в царапинах и ссадинах, с чёрной каймой под ногтями. О руках, которые умели ломать, но научились гладить. Которые пахли кофе, опилками и железом — и она знала, что это за запах, и всё равно не боялась. — Я слышал, ты живёшь с каким-то циркачом, — сказал Дэн, понизив голос. Он наклонился ближе, и она почувствовала его одеколон — свежий, дорогой, с нотками бергамота. В нос ударило воспоминание: они в постели, утро воскресенья, его лицо у неё на плече. Тогда этот запах казался уютным. Теперь — чужим. — Мира, ты серьёзно? Ты бросила меня, потому что я «слишком правильный», а теперь сбежала с клоуном? — Он не клоун. Он актёр. — Какая разница? — Дэн усмехнулся, но в глазах не было веселья. Только недоумение — искреннее, почти детское. — Ты понимаешь, как это выглядит? Твоя бабушка, твои друзья, все думают, что ты сошла с ума. — Может, и сошла, — сказала Мира. Она произнесла это спокойно, даже буднично, как констатировала факт. — Но это моё дело. Он отпустил её руку, откинулся на спинку стула. Стул жалобно скрипнул. В его глазах была обида — та самая, которую она видела в последний раз, когда уходила. Обида человека, который сделал всё правильно и не понял, почему этого недостаточно. Он правда не понимал. Правда считал, что был хорошим парнем. И он был хорошим. Слишком хорошим. Слишком правильным. Слишком гладким, как его пальто, как его часы, как его улыбка. — Я хочу, чтобы ты вернулась, — сказал он. — Не ко мне — хотя я бы взял тебя обратно, — а к себе. К нормальной жизни. У тебя была хорошая работа, квартира, стабильность. А теперь? Ты кочуешь по городам, работаешь баристой, живёшь неизвестно с кем. — С тем, с кем хочу. — Ты уверена? Она посмотрела на него долго. В его глазах — искреннее недоумение и ещё что-то, похожее на боль. Но это была не боль от потери. Это была боль от того, что его картина мира треснула. Что Мира — его проект, его «девушка, которую нужно спасти» — отказалась быть спасённой. — Дэниел, — сказала она устало. Она почти никогда не называла его полным именем — только в самые важные моменты. Сейчас был такой момент. — Мы это уже проходили. Ты не меня любил. Ты любил идею — что я стану нормальной, перестану резать себя, буду ходить на йогу и рожать тебе детей. А я не хотела быть идеей. Я хотела быть собой. — С собой надо работать. — Я работаю. Но не так, как тебе хочется. Он покачал головой. Она заметила, как дёрнулся его кадык — он сглатывал, когда нервничал. Она помнила это. Помнила всё — до смешного, до боли. Как он пьёт кофе, как поправляет галстук перед зеркалом, как морщит нос, когда ему что-то не нравится. Сейчас он морщил нос. — Ты злишься на меня за то, что я хотел тебе помочь. Это нечестно. — А честно — читать нотации, когда у меня депрессия? Говорить «возьми себя в руки»? Следить, какие таблетки я пью? — Мира говорила тихо, но каждое слово падало на стол, как камень. — Ты сидел рядом со мной и не замечал, что я исчезаю по кусочкам. Потому что тебе было удобно не замечать. — Я заботился о тебе. — Ты решал за меня. Он замолчал. Посмотрел на букет — красные розы на соседнем стуле, уже начавшие увядать, потому что в кафе было жарко. Мира тоже посмотрела на них. Лепестки были влажными, почти липкими — их опрыскивали в магазине, чтобы казались свежими. Она ненавидела этот трюк. Она встала. Взяла со стойки свой рюкзак — старый, потёртый, с оторванным ремешком, который она так и не пришила. Плечо привычно ныло от тяжести. — Спасибо за цветы, — сказала она, не глядя на него. — Но не надо больше приходить. И бабушке не звони. Я сама ей позвоню. Она развернулась и пошла к выходу, чувствуя его взгляд на своей спине. Не обернулась. За дверью её встретил холодный воздух — и облегчение, такое сильное, что закружилась голова. Арлекин ждал её у подъезда. Он стоял в тени, прислонившись спиной к холодной кирпичной стене, и курил — хотя не курил никогда. Сигарета дрожала в его длинных бледно-зелёных пальцах, и огонёк на конце то разгорался, то затухал, как неровное дыхание. Она заметила это сразу — дрожь. Не от холода, потому что он почти не чувствовал холода. Дрожь от того, что внутри всё сжалось в комок, и он не умел это распустить. Мира подошла ближе, и он бросил сигарету в снег — короткое шипение, и огонёк погас. Раздавил носком ботинка, оставив чёрное пятно на белом. Снег под ногами хрустел — мелко, противно, как жевание фольги. Первый снег в этом городе. Он падал крупными влажными хлопьями, таял на её волосах, на его плечах, оставляя мокрые следы. — Видел, — сказал он вместо приветствия. Голос был ровным, но она уловила в нём ту ноту, которую научилась распознавать за месяцы совместной жизни: не злость, не сарказм — страх. — Вы сидели в кафе. Он держал тебя за руку. Мира остановилась в шаге от него. Уличный фонарь светил ей в спину, так что его лицо оставалось в тени, но она знала, что он смотрит на неё — пристально, не мигая, как зверь, который замер перед прыжком. — Он пытался, — ответила она. Слова вышли тяжелыми, вязкими. — А ты не отдёрнула. — Я застыла. Это разное. Она сказала правду. Когда Дэн взял её за руку, она почувствовала, как мышцы одеревенели, как будто кто-то влил в неё цемент. Не страх, не желание — пустота. И только через несколько секунд она смогла пошевелиться, но не отдёрнула — просто ждала, когда он отпустит сам. Арлекин молчал. Она слышала, как он дышит — прерывисто, с лёгким свистом. Обычно он умел контролировать дыхание, но сейчас не мог. Снег падал на его ресницы, таял, стекал по щекам, как слёзы, которых он никогда не плакал. — Кто он? — спросил он наконец. — Бывший. Дэн. — Красивый. Она не ответила. Потому что да, Дэн был красивым — той правильной, глянцевой красотой, которую показывают в рекламе дорогих часов. Светлые волосы, чёткая линия челюсти, глаза цвета морской волны. Но эта красота всегда казалась ей чужой, как картинка в журнале, которую можно рассматривать, но нельзя потрогать. — Богатый, — продолжил Арлекин, и в голосе прорезалась знакомая колючесть. — Достаточно. — Правильный, — он скривился, как будто попробовал что-то кислое, и в свете фонаря она увидела, как дёрнулся уголок его губ. — Такой, которого приводят к родителям. Который не спит на полу и не ест людей по ночам. Мира подошла ещё на шаг. Теперь она чувствовала его запах — дым от сигареты, смешанный с кофе и чем-то ещё, неуловимым, что пахло домом. Странно: он пах домом, хотя у него никогда не было дома. У него были подвалы, карнизы, цирковые шатры — но не дом. А пахло от него так, будто он всю жизнь жил в одной квартире с книгами и жасмином на окне. — Ты ревнуешь? — спросила она. — Нет, — он отвернулся, сплюнул куда-то в снег. — Я просто задаю вопросы. — Какие? Он помолчал. Снег скрипел под его ботинками, когда он переступил с ноги на ногу. Она заметила, что он не смотрит на неё — смотрит куда-то в сторону, на пустую улицу, на жёлтые фонари, на свои собственные руки, которые всё ещё дрожали. Потом спросил, не глядя: — А он умеет делать тебе больно лучше, чем я? Мира опешила. Сначала хотела рассмеяться — нервно, истерично, как смеются, когда не знают, что ответить. Но потом увидела его лицо. Он повернулся, и фонарь упал на него жёлтым светом, высветив каждую тень: глубокие впадины под глазами, резкую линию скул, плотно сжатые губы. Он не шутил. — Что? — переспросила она, хотя слышала. — Ну, причинять боль. У него это хорошо получается? Или ты ушла, потому что он был слишком мягким? — Ты идиот, — сказала она. Но голос не рассерженный — усталый. Усталый так, что хотелось лечь прямо в снег и закрыть глаза. — Я знаю. — Он не обиделся. Он вообще редко обижался, когда она его обзывала. — Но ты не ответила. Она вздохнула — глубоко, грудью, так что пар вырвался изо рта белым облаком. Потом взяла его за руку. Горячую, дрожащую. Провела пальцем по его шрамам — старым, рваным, которые остались от тех времён, когда он был совсем монстром, не умеющим ничего, кроме боли. Шрамы были грубыми на ощупь, как наждак. — Он вообще не умеет делать мне больно, — сказала она, глядя на их переплетённые пальцы. Её холодные, бледные, с коротко стриженными ногтями. Его горячие, с длинными ногтями. — Потому что он не умеет делать мне ничего. Он не умеет быть рядом, когда я плачу. Он умеет только говорить, что плакать не надо. Он не умеет слушать тишину — он её заполняет нотациями. Он не умеет просто сидеть на полу в ванной и ждать, пока я положу лезвие. Арлекин молчал, но она чувствовала, как его пульс бьётся у неё под пальцами — слишком часто, слишком громко. — Тогда он тебе не подходит, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Я это знаю. Я знала это два года назад. Поэтому и ушла. Она подняла голову. Он смотрел на неё — прямо, без защиты, без привычной маски наглости и сарказма. В его глазах ещё оставалась тень страха — того самого, что она уйдёт к правильному, к нормальному, к тому, кто не пахнет кровью и гарью. Тень, которая не исчезала, сколько бы она ни говорила. — А я подхожу? — спросил он. Голос дрогнул — в первый раз за весь разговор. — Ты нет, — ответила Мира. Она сказала это без жестокости, без желания уколоть — просто констатировала факт, как будто говорила, что сегодня идёт снег. — Но я выбрала тебя. Не за то, что ты подходишь. А за то, что с тобой я могу быть собой. Даже если эта «собой» — усталая, сломанная девчонка, которая режет себе руки и пьёт ромашковый чай. Он не ответил. Просто притянул её к себе — резко, почти грубо, так что она уткнулась лицом в его грудь. И уткнулся носом в её волосы. Она чувствовала, как бьётся его сердце — слишком быстро для того, кто не умеет бояться. Слишком громко. Как будто он хотел, чтобы она услышала каждое его сомнение. — Я испугался, — признался он. Голос был приглушённый, потому что он говорил в её волосы. — Думал — сейчас придёт этот идеальный, и ты поймёшь, что ошиблась. Что тебе не место рядом с монстром. — Ты не монстр. — Я ем людей, Мира. — Он произнёс это не с гордостью и не с отвращением — просто как факт. Как будто сказал «у меня зелёный костюм». — Ты ешь плохих людей. И то — когда нельзя иначе. — Она отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. — А он… — она запнулась, подбирая слова, чувствуя, как они застревают в горле, — он ел меня. И не замечал этого. Арлекин молчал. Его руки лежали на её спине — тяжёлые, горячие. Она чувствовала, как его дыхание становится ровнее, как пульс замедляется. Снег падал на них, таял, смешивался с потом и запахом дыма. — Пойдём домой, — сказала она. — Заварим чай. — Ромашковый? — спросил он, и в голосе прорезалась слабая тень привычного сарказма. — Какой же ещё. Она взяла его за руку — не за пальцы, а за запястье, туда, где бился пульс. И повела за собой, в подъезд, где пахло кошачьей мочой и старыми обоями. Он шёл следом, не отпуская. На лестнице горела тусклая лампочка, и их тени тянулись по стенам, переплетаясь. Мира смотрела на эти тени и думала: «Наверное, так и выглядит жизнь — две сломанные тени, которые пытаются стать одной». На следующий день Дэн пришёл снова. Мира стояла за стойкой, протирала носик питчера, когда дверь кафе открылась, и внутрь ворвался холодный ветер с улицы — вместе с запахом мокрого асфальта и уходящей зимы. Она подняла глаза и увидела его. Он был без цветов. Это почему-то испугало её больше, чем букет. Без цветов он выглядел голым, уязвимым, почти жалким — и от этого ещё более опасным. Вчерашнее дорогое пальто было расстёгнуто, шарф болтался на шее неровно, как будто он наматывал его в спешке. Светлые волосы растрепал ветер, и одна прядь упала на лоб — непривычно, неидеально. Но выражение лица осталось прежним: «я здесь, чтобы спасти тебя». Только теперь к нему добавилось что-то ещё — отчаяние? злость? обида? Мира не могла разобрать, да и не хотела. Она посмотрела на него и вдруг почувствовала не злость — жалость. Тяжёлую, вязкую жалость, от которой хотелось вымыть руки. Он правда не понимал. Он правда думал, что делает добро. Что он — рыцарь, который пришёл вытащить принцессу из лап дракона. Только принцесса не хотела, чтобы её вытаскивали. И дракон был не драконом, а просто зелёным клоуном, который сжигал сковороды и пах домом. — Мира, нам нужно поговорить, — сказал Дэн, не здороваясь. Голос его был ниже обычного, с хрипотцой — может быть, не спал, может быть, пил вчера. Она не знала. И не хотела знать. — Мы вчера всё сказали. Мира вернулась к питчеру, но пальцы её слегка дрожали. Она спрятала руки под стойку, чтобы он не заметил. — Нет. — Он шагнул ближе, и она почувствовала его одеколон — всё тот же, сандал и апельсин, но сегодня он смешивался с запахом алкоголя и усталости. — Ты сказала, что я решаю за тебя. Это неправда. Я просто хотел, чтобы ты была счастлива. — Ты хотел, чтобы я была счастлива по-твоему. — Мира говорила ровно, почти скучающе, но внутри всё сжималось. — Это разные вещи. Он подошёл вплотную к стойке, опёрся на неё локтями. Пальцы его нервно теребили край пальто — мяли дорогую ткань, оставляя складки. Она заметила, что под глазами у него залегли тени, и в первый раз за все годы знакомства его идеальное лицо показалось ей почти человеческим. Почти. — Я узнал про него, — сказал Дэн, понизив голос так, чтобы не слышали редкие клиенты. Пожилая пара у окна увлечённо спорила о чём-то, девушка с ноутбуком в наушниках не поднимала головы. — Про твоего клоуна. Он не просто актёр. Он странный. Люди в цирке говорят, что он опасен. Что он делал вещи… — Какие вещи? — спросила Мира спокойно. Слишком спокойно. Она уже знала, что он скажет. И не боялась. Дэн оглянулся по сторонам — как заговорщик, как шпион в дешёвом фильме. Его кадык дёрнулся, когда он сглотнул. — Плохие вещи, Мира. Я не хочу вдаваться в детали. Но ты в опасности. — Я в опасности с ним или без него. — Она взяла грязную чашку и начала тереть её тряпкой, не глядя на него. — Разница только в том, что с ним я об этом знаю. И сама решаю, что делать. Дэн ударил ладонью по стойке. Чашки подпрыгнули, звякнули, какая-то ложка упала на пол и зазвенела, катясь по кафелю. Клиенты оглянулись. Пожилая женщина что-то шепнула мужу, и они оба уставились на Дэна с осуждением. Девушка в наушниках вынула один наушник, прислушалась, потом снова вставила — решила не вмешиваться. — Ты не слышишь себя! — голос Дэна сорвался на фальцет, и в этом звуке было что-то жалкое, почти смешное. — Ты оправдываешь убийцу! Мира вышла из-за стойки. Она делала это медленно, как будто шла на казнь. Каждый шаг давался с трудом — ноги стали ватными. Она встала напротив него, глядя прямо в глаза — в его красивые глаза цвета морской волны, в которых сейчас плескалась такая искренняя, такая глубокая обида, что ей стало почти стыдно. Но стыд прошёл быстро. Он всегда проходил, когда она вспоминала, сколько ночей проплакала в ванной, пока он спал в соседней комнате. — Слушай меня внимательно, — сказала она, и голос её был спокойным, как декабрьский асфальт — холодным, твёрдым, без единой трещины. — Ты не имеешь права учить меня, как жить. Ты не имеешь права решать, что для меня хорошо, а что плохо. Ты не имеешь права врываться в мою жизнь с букетами и спасательными речами, когда я тебя об этом не просила. — Я забочусь о тебе. — Его голос дрогнул, и она вдруг поняла, что он сейчас заплачет. И почему-то это вызвало в ней не сочувствие, а омерзение. Как будто кто-то заиграл на скрипке фальшивую ноту. — Нет. — Мира покачала головой. Она стояла так близко, что видела, как расширены его зрачки, как блестит кожа на лбу от выступившей испарины. — Ты заботишься о своей картине мира. В ней я должна быть нормальной, здоровой, счастливой, с правильной работой и правильным парнем. А я не вписываюсь. И ты не можешь этого принять. Он открыл рот, чтобы возразить — она видела, как дёрнулись его губы, как напряглись желваки, — но она продолжила. Слова лились сами, без остановки, как вода из прорванной трубы. Она не контролировала их. Они рождались где-то глубоко, там, где годами копилась боль, и теперь выплёскивались наружу. — Мы расстались, потому что ты каждый день говорил мне, что я «могу лучше». Что я «сильная, справлюсь». Что «не надо себя жалеть». А я не могла. Я не справлялась. Я резала себя по ночам, а ты спал рядом и не слышал, как я плачу в ванной. — Её голос дрогнул, но только на секунду. Она сжала кулаки, и ногти впились в ладони. — Потому что ты не умеешь слышать. Ты умеешь только говорить. Дэн побледнел. Его идеальное лицо стало серым, как стены кафе, как декабрьское небо за окном. Губы его шевелились, но он не произносил ни звука — как рыба, выброшенная на берег. — Я не знал… — прошептал он наконец. Это было так тихо, что Мира едва расслышала. — Ты не хотел знать. — Она выдохнула — долго, шумно, как будто несла тяжесть и наконец поставила её на землю. — Тебе было удобно думать, что всё нормально. Она замолчала. В кафе стало очень тихо — только шипела кофемашина, остывая после утренней смены, да тикали часы над дверью. Пожилая пара закончила пить кофе и быстро собиралась, бросая на Дэна косые взгляды. Девушка с ноутбуком надела оба наушника и демонстративно уткнулась в экран. — А теперь уходи, — сказала Мира. Голос её сел, стал хриплым, почти чужим. — Пожалуйста. И больше не приходи. Он стоял, сжимая в руках ключи от машины — кожаный брелок, который она подарила ему три года назад на день рождения. Она узнала его. Он был потёртым, но он всё ещё пользовался им. Эта мелочь почему-то ударила сильнее, чем все его слова. Он смотрел на неё так, будто видел впервые. В его глазах не было обиды, не было злости — только растерянность. Потерянность человека, который только что понял, что всю жизнь строил дом на песке. Потом он развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что звякнули чашки на соседних столиках. За окном ветер подхватил снег и закружил его в бешеном вальсе. Дэн шёл к своей машине, не оглядываясь. Его фигура становилась всё меньше, пока не растворилась в белой пелене. Мира осталась одна. Она села на стул — тот, который стоял у стойки для персонала, — и закрыла лицо руками. Ладони были холодными, пальцы дрожали. Она чувствовала, как колотится сердце где-то в горле, как в груди жжёт, будто она бежала марафон. В кафе было тихо. Только шипела кофемашина, остывая, да тикали часы. Где-то на кухне капала вода из крана — ритмично, успокаивающе. Пахло кофейной гущей, молоком и ещё чем-то горьким — может быть, её собственной усталостью. — Красиво сказала, — раздался голос из угла. Мира подняла голову. Арлекин сидел за столиком у окна — в тени, откинувшись на спинку стула, в тканевой маске, с пустой чашкой в руках. Она не заметила, когда он вошёл. Он всегда умел быть незаметным, когда хотел. Сейчас он сидел так тихо, что сливался с серыми стенами. — Ты слышал? — спросила она. Голос не дрожал — она научилась этому. — Всё. — Он встал, подошёл к ней. Сегодня на нём была чёрная футболка, джинсы, кеды. Почти обычный человек, если бы не маска и не взгляд — слишком острый, слишком внимательный. Он сел на стул рядом, положил руку ей на плечо. — Я вообще хорошо слышу. — Он ушёл. — Я видела. — Он не вернётся. — Ты уверен? Мира повернулась к нему. В его глазах не было торжества, не было «я же говорил». Только усталое спокойствие. — Я бы не вернулся после такого, — сказал Арлекин. — А он — тем более. Слишком правильный, чтобы терпеть, когда его называют неправым. Мира усмехнулась — горько, криво. — Ты доволен? — Нет. — Он покачал головой, и тень упала на его лицо, сделав его почти неузнаваемым. — Он сделал тебе больно. По-своему, тихо. И ты плакала ночами в ванной, пока он спал. — Откуда ты знаешь? — спросила она шёпотом. — Ты пахнешь слезами, когда плачешь. — Он говорил тихо, почти нежно — настолько нежно, что это было страшно. — Солёными и горькими. Я запомнил этот запах. Он у тебя появляется, когда ты думаешь, что я не слышу. Мира смотрела на него, и вдруг ей захотелось разреветься — по-настоящему, в голос, как в детстве. Но слёзы не пришли. Он взял её лицо в ладони — осторожно, будто она была из стекла. Она закрыла глаза. — Я не умею быть правильным, — сказал он. — Я не буду читать нотации. Я не скажу «всё будет хорошо». Потому что я не знаю этого. Но я буду сидеть рядом, когда ты плачешь. Буду молчать. Буду держать за руку. — Ты не уйдёшь? — спросила она. — Я не умею уходить. — Он усмехнулся — одними уголками губ, но глаза остались серьёзными. — Я умею только оставаться. Плохо получается, но я учусь. Она открыла глаза и улыбнулась — уголками губ, но по-настоящему. Впервые за этот день. — Дурак. — Твой дурак, — ответил он. За окном перестал падать снег. Небо прояснилось, и в серой пелене показался бледный, почти белый диск солнца. Город затих, присыпанный свежим снегом, и в этой тишине было что-то похожее на надежду. — Пойдём домой, — сказала Мира. — А кафе? — спросил Арлекин. — Закрою пораньше. Сегодня можно. Он кивнул, встал, подал ей руку. Она взяла её — холодную ладонь в горячую. И они вышли на улицу, где снег скрипел под ногами, а воздух был чистым и острым, как первый глоток кофе утром. В новогоднюю ночь они сидели на балконе. За окнами стреляли фейерверки — жёлтые, красные, зелёные, они рассыпались над крышами, на секунду освещая город, а потом гасли, оставляя после себя дым и запах пороха. Соседи орали песни — старые, советские, которые Мира узнавала с первых аккордов, хотя никогда их не любила. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда, кто-то засмеялся, кто-то выругался. Город праздновал. В квартире было тихо. Пахло кофе — она заварила свежий, перед тем как выйти на балкон, и теперь чашки стояли на перилах, остывая в морозном воздухе. Пахло жасмином — сухим, горьковатым, почти невесомым. Пахло дымом от фейерверков и снегом, который начал падать за час до полуночи. Мира надела длинное платье. Чёрное, простое, с длинными рукавами — закрывало всё, что нужно закрывать. Она не хотела наряжаться. Ей было лень, и всё внутри сопротивлялось празднику, который она не чувствовала. Но Арлекин сказал: «Сегодня праздник, даже у монстров бывают праздники». И она надела. Потому что он попросил. Впервые попросил, не потребовал, не пошутил — попросил. Он был в своей обычной одежде — чёрные джинсы, простая рубашка с длинным рукавом, тканевая маска на лице. Но вместо привычного пиджака — тот самый зелёный, с рюшами, который он накидывал ей на плечи на балконе — он держал в руках букет. Сухие ветки жасмина, перевязанные бечёвкой. Она узнала их — она сама купила этот жасмин месяц назад на рынке, но он засох, потому что она забывала поливать. Арлекин собирал сухие ветки, бережно, как будто это было золото, и теперь стоял с ними, серьёзный, почти торжественный. Мира поставила ветки в банку — стеклянную, из-под оливок, — и банка встала на перила, как странный новогодний декор. — Жасмин зимой не цветёт, — заметила Мира, глядя на сухие, ломкие ветки. В свете фейерверков они отбрасывали причудливые тени на снег. — А у нас цветёт. — Арлекин смотрел на ветки с непонятной серьёзностью, как будто видел на них бутоны, которых не было. — Потому что мы ненормальные. Мира не ответила. Она знала, что он прав. Они были ненормальными. И этот сухой жасмин, который она не выбросила, и эта банка из-под оливок, и эти двое на балконе съёмной квартиры в чужом городе — всё это было ненормальным. Но почему-то единственно возможным. Они открыли шампанское. Арлекин сделал это неуклюже — пробка вылетела с громким хлопком, ударилась в потолок балкона и упала в снег. Пена потекла по горлышку, и он лизнул её, как кот, потом поморщился. Он налил в два пластиковых стаканчика — нормальные бокалы разбились на прошлой неделе, когда он мыл посуду. Выпил, поморщился снова — сильно, на весь рот, как ребёнок, которому дали лекарство. — Гадость, — сказал он. — Зачем люди это пьют? — Чтобы забыться, — ответила Мира. Она держала свой стакан в руках, не пила. Холодный пластик обжигал пальцы — или это был холод от снега, она не разбирала. — А я не хочу забываться. — Он поставил стакан на перила, рядом с банкой жасмина. — Я хочу помнить каждую минуту. Мира посмотрела на него. В свете фейерверков его лицо казалось почти красивым — не наглым, не злым, а просто уставшим. Жёлтые и красные вспышки падали на его скулы, на тканевую маску, которую он так и не снял, на его чёрные волосы, растрёпанные ветром. Она вдруг подумала, что, наверное, это и есть любовь — когда смотришь на человека и видишь не маску, а усталость, и эта усталость не отталкивает, а делает его ближе. Когда его запах — дым, кофе, железо — перестаёт быть чужим и становится запахом дома. Когда его дрожащие пальцы, которыми он держит пластиковый стакан, кажутся родными. — С Новым годом, Арлекин, — сказала она. — С Новым годом, Мира. — Он повернулся к ней, и в глазах его мелькнуло что-то, чего она не могла назвать. — Спасибо, что не ушла к правильному. — Не за что. Она сказала это просто, без пафоса. Потому что ей действительно было не за что благодарить. Она выбрала не между ним и Дэном — она выбрала между жизнью и жизнью. С Дэном была одна жизнь — правильная, ровная, гладкая, как его пальто. С Арлекином — другая, с кровью, страхом, переездами, сожжёнными сковородами и жасмином, который не цветёт зимой. Но в первой жизни она умирала по кусочкам, не замечая этого. А во второй — иногда чувствовала, что жива. Он взял её за руку. Его ладонь была горячей — всегда горячей, как печка, как больной. Её — холодной, как снег на перилах. Они стояли так, сцепив пальцы, и смотрели на фейерверки, не говоря ни слова. Где-то внизу дети кричали «ура!», где-то лаяла собака, где-то разбилась бутылка. Город жил своей новогодней жизнью. — Знаешь, — сказал он, глядя в небо, где рассыпались очередные искры. — Я никогда не умел этого. Не умел быть рядом, не умел бояться за кого-то. А теперь боюсь. Каждый раз, когда ты смотришь на свои руки. Каждый раз, когда берёшь телефон после звонка бабушки. Это бесит. — Что именно? — спросила Мира, хотя знала ответ. — Бояться. — Он повернулся к ней. В свете очередного фейерверка она увидела, как дёрнулся его кадык. — Раньше я только бесил других. А теперь сам бешусь от страха. Мира молчала. Она понимала. Она тоже боялась — каждую ночь, когда он уходил в цирк и возвращался под утро, с чужой кровью на рубашке и пустыми глазами. Каждое утро, когда открывала коробку с лезвиями и смотрела на них, решая — сегодня или нет. Каждый раз, когда брала телефон после звонка бабушки, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой комок. — Ты не пожалеешь? — спросил он. Голос его был тихим, почти неслышным из-за фейерверков. — Что осталась? Мира посмотрела на него. На его шрамы, виднеющиеся из-под манжеты рубашки. На его жёлтые глаза, которые в темноте казались почти человеческими. На его руки, которые держали её руку — слишком крепко, как будто боялись, что она исчезнет. — Уже поздно жалеть, — ответила она. — Я выбрала. Буду жить с последствиями. Он усмехнулся — криво, по-своему, той усмешкой, которая не была ни злой, ни весёлой, а просто привычной, как старая одежда. В его глазах мелькнуло что-то тёплое — то, что она видела только раз, когда он сказал, что она пахнет как утро после грозы. — Ладно, — сказал он. — Тогда с Новым годом, Мира. Не умирай в следующем году. Хлопотно с тобой. — Обещаю попробовать. Она не знала, сможет ли сдержать обещание. Но в этот момент ей хотелось верить, что сможет. Он наклонился и поцеловал её — не в макушку, не в щёку, а в губы. Коротко, без пафоса, без театральных жестов. Просто прижался своими сухими, горячими губами к её холодным. От него пахло дымом, кофе и жасмином — сухим, горьковатым, тем самым, который не цветёт зимой. И этот запах показался ей самым правильным в мире. — Кофе остыл, — сказал он, отстраняясь. И голос его был ровным, будто ничего не случилось. — Ты его не допил. — Я его вылил. — Он взял свой стакан, перевернул над перилами. Застывшая коричневая лужица растеклась по снегу. — Он был горький, как моя душа. Мира засмеялась. Негромко, не истерично — просто засмеялась, потому что это было смешно. Потому что он стоял перед ней, в своей тканевой маске, с сухими ветками жасмина в банке из-под оливок, и говорил про горькую душу. И это было так абсурдно, так неправильно, так по-настоящему, что смех вырвался сам. За окном взорвался последний залп — громкий, долгий, рассыпавшийся тысячей искр. Кто-то крикнул: «С Новым годом!» — и хор голосов подхватил. Потом стало тихо. Только снег скрипел где-то внизу под чьими-то ногами, да часы на кухне пробили двенадцать. Начался новый год. Мира закрыла глаза. Она чувствовала его пальцы — длинные, горячие, чуть шершавые. Чувствовала, как снег падает на лицо и тает. Чувствовала запах жасмина — сухого, почти невесомого, но всё ещё живого. «Может быть, — подумала она, — это и есть счастье. Не когда всё хорошо. А когда есть ради кого проснуться завтра утром». Она открыла глаза. Арлекин смотрел на неё. — Ну что, — сказал он. — Пойдём в квартиру? Ты замёрзла. — Уже нет, — ответила Мира. Но она всё равно пошла. Потому что там, внутри, ждал горячий чай и новый год, в котором она, возможно, не умрёт. Хотя бы один раз — не умрёт.