Финал

Новый город встретил их ветрами с реки. Февраль стучал в окна, срывал с карнизов сосульки, завывал в вентиляции, забирался под дверь и выл там, как голодный пёс. Стёкла дрожали от порывов, и казалось, что весь дом вот-вот сложится как карточный. Мира стояла у плиты, помешивала овсянку. Ложка скребла по дну кастрюли — мерно, успокаивающе. Она смотрела на телефон, лежащий на столе. Чёрный прямоугольник на белой скатерти. Он не звонил. Он вообще молчал три недели — с тех пор, как она в последний раз набрала бабушкин номер и услышала короткие гудки. Овсянка булькала, пар поднимался к потолку, смешиваясь с запахом кофе и сырости. За окном серое небо давило на крыши, и казалось, что город застыл в ожидании — то ли весны, то ли конца света. Арлекин сидел на подоконнике, поджав колени к груди, и наблюдал за ней. Он был в своей обычной домашней одежде — чёрная футболка, старая, с дыркой на локте, которую Мира никак не зашивала, джинсы, босые ноги. Волосы торчали в разные стороны, как у ежа. В руках он держал кружку с остывшим кофе, но не пил — просто грел ладони. — Ты уже час смотришь на этот телефон, — сказал он. Голос был спокойным, но она чувствовала его взгляд на своём затылке. — Он сам не зазвонит. — Знаю, — ответила Мира, не оборачиваясь. Ложка продолжала скрести по дну. — Я собираюсь позвонить. — Ты собираешься уже три недели. — Отстань. Она сказала это без злости — просто устало. Он отстал. Спрыгнул с подоконника — глухой удар босых ступней о пол, — налил себе свежего кофе из турки, сел за стол. Сегодня он не спорил, не язвил. Просто ждал. Мира выключила плиту. Поставила кастрюлю на холодную конфорку. Овсянка была готова, но есть не хотелось. Она села напротив него, сложив руки на столе. Взяла телефон, подержала в руке — холодный, тяжёлый, чужой. Провела пальцем по экрану, поцарапанному стеклу. Положила обратно. — Она скажет, что я её позор, — сказала Мира, глядя на свои руки. На белые линии под рукавом, которые виднелись, когда она двигала кистью. — Что я бросила всё ради… непонятно кого. Что у меня нет будущего. Она говорила спокойно, будто читала чужой сценарий. Потому что это был чужой сценарий — бабушкин, Дэна, всех тех, кто знал, как ей надо жить. — А оно у тебя есть? — спросил Арлекин тихо. Она подняла глаза. В его взгляде не было жестокости — только вопрос, на который она боялась ответить. Он смотрел на неё так, как смотрят на больного зверя: без жалости, без страха, просто — есть ты, есть вопрос. — Не знаю, — сказала она. Слова вышли сухими, как листья. — Иногда кажется, что нет. Он молчал. Потом встал, обошёл стол, сел рядом. Стул скрипнул под его весом. Он положил руку ей на плечо — тяжёлую, горячую. Пальцы его пахли кофе и дымом — сегодня он курил на лестнице, хотя она просила не курить в подъезде. Но сейчас она была благодарна за этот запах. Он был живым. — Позвони, — сказал он. — Я буду рядом. Ничего не скажу, не буду мешать. Просто посижу. Она кивнула. Взяла телефон. Нажала на вызов. Гудки. Один, второй, третий. Сердце колотилось где-то в горле. Бабушка ответила после третьего. Голос был сухой, без обычного «Мирочка» — только фамилия, брошенная в трубку, как камень. — Мира. Наконец-то. — Здравствуй, бабушка, — сказала Мира. Она старалась, чтобы голос звучал ровно, но внутри всё дрожало. — Здравствуй, здравствуй. — Бабушка не торопилась. Пауза повисла в воздухе, как нож. — Дэн мне звонил. Сказал, что ты его выгнала. Что живёшь с каким-то странным человеком. Что ты не в себе. Мира сжала кружку так, что побелели костяшки. Кофе был холодным, но она всё равно сделала глоток — горький, как этот разговор. — Дэну нечего было тебе звонить. Мы расстались два года назад. — А нечего было с ним расставаться. — Бабушкин голос стал колючим, как проволока. — Он хороший парень. Работа, квартира, машина. Он бы тебя обеспечил, дал будущее. — Я сама себя обеспечиваю. — Работой баристы? Кочевьём по чужим углам? — Бабушка усмехнулась — коротко, без веселья. — Мира, тебе тридцать, а ведёшь себя как подросток. Мира закрыла глаза. Она чувствовала, как Арлекин сидит рядом — его колено касалось её бедра, его рука всё ещё лежала на её плече. Он молчал. Дышал ровно. Не давил. — Бабушка, я не буду спорить. — Голос Миры не дрожал — она научилась этому за годы работы за стойкой. — Я просто хотела сказать, что у меня всё хорошо. Я жива, здорова, работаю. И я не одна. — С этим… как его? — бабушка запнулась, и в этой заминке было всё презрение, которое она не могла высказать прямо. — С клоуном? Он что, не может нормально представиться? Арлекин — это имя или кличка? — Это псевдоним. Он артист цирка. — Цирка, — бабушка произнесла это слово так, будто выплюнула косточку от вишни. — Мира, очнись. Ты не девочка, чтобы бегать за шутами. Ты больна, тебе нужна помощь, а не приключения. Мира замерла. Слово «больна» ударило в грудь, как лезвие. — Я не больна. — Ты режешь себя, ты бросила работу, ты уехала неизвестно куда с неизвестным человеком. — Бабушкин голос стал тише, но от этого только страшнее. — Ты повторяешь путь своей матери. Эти слова упали в тишину, как камни в колодец. Мира перестала дышать. В ушах зашумело, как будто она нырнула глубоко-глубоко, где нет воздуха, только вода и холод. — Не смей, — прошептала она. — А что? — Бабушка не отступала. — Она тоже думала, что знает лучше всех. Тоже связалась с кем попало. И чем кончилось? Её нет, а ты осталась. Я не хочу, чтобы ты закончила так же. — Бабушка, прекрати. — Я правду говорю. Ты не маленькая. Если не возьмёшь себя в руки — сгинешь, как она. И я не приду на твою могилу. В трубке раздались гудки. Мира сидела, глядя на телефон. Экран погас, отражая её собственное лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, с плотно сжатыми губами. Она положила телефон на стол. Встала. Стул отъехал назад с противным скрипом. Арлекин не пошёл за ней. Только смотрел, как она выходит на балкон, как открывает дверь, как холодный февральский ветер врывается в комнату, треплет занавески, сбивает со стола салфетку. Она стояла в одной футболке, прижимая локти к телу. Без шапки, без куртки. Ветер дул с реки — влажный, ледяной, он забирался под одежду, обжигал кожу, но она не чувствовала. Смотрела на серое небо, на крыши, покрытые снегом, на дым из труб — он поднимался вертикально вверх и тут же рвался в клочья. Арлекин остался на кухне. Он сидел, положив руки на стол, и смотрел на телефон. Потом перевёл взгляд на окно, за которым виднелась её фигура — тонкая, ссутулившаяся, как будто она пыталась стать меньше, незаметнее. Она не плакала. Но он знал — слёзы будут позже. Ночью, когда она подумает, что он спит. Он всегда знал. Он чуял их за день, за два. Солёный, горький запах, который она не могла спрятать. Мира стояла на балконе, пока пальцы не посинели, а губы не перестали слушаться. Потом вернулась. Закрыла дверь. Села на стул, сложила руки на коленях. — Завари чай, — сказала она. Голос был чужим, будто говорил кто-то другой. Арлекин встал. Поставил чайник. Достал ромашку. Они не говорили больше ни слова. Только пили чай в тишине, слушая, как за окном воет февраль. Неделя была тяжёлой. Она началась в понедельник, хотя Мира не сразу это поняла. Дни слились в один серый комок, как снег за окном, который падал и таял, падал и таял, не оставляя после себя ничего, кроме грязи на асфальте. Сначала Мира перестала есть. Арлекин ставил перед ней тарелки — с овсянкой, с яичницей, с супом, который он научился варить после того, как сжёг третью сковороду. Она смотрела на еду, потом отодвигала тарелку к краю стола. Иногда делала глоток воды, иногда просто сидела, уставившись в стену. Он варил кофе — её любимый, с корицей, — она пила один глоток и оставляла кружку, пока напиток не покрывался тонкой коричневой плёнкой. Кофе остывал, засыхал на стенках чашки, и Арлекин мыл посуду молча, не спрашивая, не уговаривая. Он знал, что слова сейчас — как горох об стену. Потом она перестала спать. Они ложились в одиннадцать — она на кровать, он на пол, на старый матрас, который они перевозили из города в город. Но Мира не закрывала глаза. Лежала на спине, уставившись в потолок. Дышала тихо, почти не слышно. Он лежал на полу рядом, касаясь её руки — просто кончиками пальцев, чтобы чувствовать, что она ещё здесь. И чувствовал, как пустота внутри неё растёт. Он не знал, как это объяснить. Это было не тепло и не холод — это было отсутствие всего. Как будто она медленно исчезала, превращалась в тень, в выдох на стекле. Он держал её за руку, но с каждым днём она казалась всё легче, всё более невесомой. — Поговори со мной, — просил он. Шёпотом, чтобы не спугнуть. Она молчала. — Поругай меня. Скажи, что я идиот. Ударь. Только не молчи. Она поворачивалась к нему — медленно, как во сне. Смотрела пустыми глазами, в которых не было ни боли, ни страха, ни злости. Только усталость. Бесконечная, глубокая усталость, которая засасывает, как болото. И снова отворачивалась к стене. На третий день он принёс жасмин. Он нашёл его на рынке, в маленькой лавке на окраине, где цветы продавала старая женщина с руками в земле. Арлекин выбрал горшок с самыми крепкими бутонами — зелёными, тугими, ещё не раскрывшимися. Заплатил, не торгуясь, и нёс домой, прижимая к груди, как драгоценность. Поставил на подоконник, повернул так, чтобы на цветы падал свет. Утреннее солнце было бледным, февральским, но оно хоть что-то давало. Мира посмотрела на жасмин, потом на него. — Засохнет, — сказала она. — Как тот. — Не засохнет. — Он говорил твёрдо, хотя сам не был уверен. — Я буду поливать. — Ты забываешь. — Тогда напомнишь. Она не ответила. Только отвела взгляд. Жасмин стоял на подоконнике, и Мира иногда смотрела на него — краем глаза, мельком, как смотрят на что-то, что уже обречено. Но не поливала. Арлекин поливал сам — каждый вечер, по миллилитру, боясь перелить. Он наливал воду в маленькую лейку, которую купил на том же рынке, и осторожно лил под корень. Потом стоял и смотрел на зелёные бутоны, словно ждал, что они раскроются прямо сейчас, от одного его желания. Они не раскрывались. Но и не вяли. Застыли в ожидании — как и всё вокруг. На пятый день Мира не вышла на работу. Она позвонила в кафе утром, когда Арлекин ещё спал — вернее, лежал с закрытыми глазами, притворяясь, что отдыхает. Говорила тихо, коротко: «Заболела, не приду. Да, позвоню, когда поправлюсь». Положила телефон, натянула халат — старый, махровый, с пятнами, которые не отстирывались, — и села на кухне. Сидела так до вечера. Смотрела в одну точку — на стену, где обои пузырились от сырости. Не ела, не пила, не включала свет, когда стемнело. Только сидела, сложив руки на коленях, и дышала. Арлекин не знал, что делать. Он умел ломать — двери, кости, чужие жизни. Умел убивать — быстро, почти без боли, если нужно. Умел защищать — закрывать собой, отводить удары, принимать на себя. Но он не умел лечить то, что не видно глазами. Не умел вытаскивать пустоту из человека, если этот человек сам не хотел вытаскивать. Он ходил по квартире — из комнаты в кухню, с кухни на балкон, — хлопал дверями, бился плечом о косяки, не чувствуя боли. Потом садился напротив неё и смотрел. Она не замечала. Вечером он сел рядом. Стул скрипнул, и этот звук показался ему оглушительным. Мира не повернулась. — Мира, — сказал он. Голос сел, стал хриплым, как у человека, который долго молчал. — Я не умею говорить правильно. Я не психолог, не священник, не твоя бабушка. Я монстр, который ест людей и разбивает тарелки. Она не шелохнулась. — Но я здесь. — Он положил руку на стол — не касаясь её, просто рядом. — Я не уйду. Даже если ты никогда больше не скажешь ни слова. Долгая тишина. Только часы на стене тикали — старые, с маятником, которые достались им вместе с квартирой. Потом Мира повернула голову. Посмотрела на него. В её глазах не было слёз — они кончились много лет назад. Не было злости — она выгорела. Не было надежды — она тлела где-то глубоко, но он не видел огня. Только пустота. И вопрос. — Зачем тебе это? — спросила она. Голос был чужим — не её интонации, не её паузы. Как будто говорил кто-то другой, кто поселился в её теле. Арлекин молчал. Он думал. Обычно он отвечал быстро — язвил, отшучивался, уходил от ответа. Но сейчас не мог. Потому что врать не хотел, а правда была слишком простая и слишком глупая. — Не знаю, — сказал он наконец. Честно. Просто. — Просто… ты пахнешь как утро после грозы. Я не хочу, чтобы это утро закончилось. Она отвернулась. Снова уставилась в стену. Но дышать стала чуть глубже — он заметил. Он остался сидеть. Не ушёл. Не стал уговаривать, обнимать, читать нотации. Просто сидел рядом, положив руку на стол, и ждал. За окном темнело. Февральский день закончился, так ничего и не подарив. Где-то внизу залаяла собака, хлопнула дверь подъезда. Жасмин на подоконнике стоял в темноте — никто не зажёг свет. Арлекин сидел и смотрел на её профиль — бледный, острый, как лезвие. И чувствовал, как внутри него самого что-то сжимается. Не страх — он уже привык к страху. Что-то другое. То, что нормальные люди называют болью. Он не знал этого слова. Он знал только кровь и кости. Но сейчас, глядя на неё, он понял: это больно. Быть рядом с тем, кто уходит, — больно. Даже если ты монстр. — Я здесь, — повторил он тихо. — Я не уйду. Мира не ответила. Но в темноте её рука шевельнулась — и коснулась его пальцев. Холодная, чуть влажная, дрожащая. Он сжал её — осторожно, как будто она могла рассыпаться. Они сидели так, пока за окном не погасли последние окна в соседнем доме. Потом Мира встала, взяла его за руку и потащила в спальню. Легла на кровать, не раздеваясь, свернулась калачиком. Он лёг рядом — но теперь она держала его за руку, прижимая к краю матраса, как ребёнок, который боится потерять. — Не уходи, — прошептала она в подушку. — Не уйду, — ответил он. Она уснула через час. Он смотрел на её лицо в полумраке, слушал её дыхание — неровное, прерывистое, но живое. И думал о том, что, наверное, это и есть любовь. Не тогда, когда целуешься под фейерверками. А когда сидишь на кухне в полной темноте, держишь чужую холодную руку и боишься пошевелиться, потому что она наконец-то заснула. Он не спал всю ночь. Потому что боялся, что если закроет глаза — она исчезнет. А он не умел искать по запаху, когда пахнет только пустотой. На седьмой день Мира ушла. Утро было серым, как старая простыня. Снег перестал падать ещё ночью, и город застыл в грязно-белом оцепенении. Февральское небо висело низко, почти касаясь крыш, и давило на плечи невидимым грузом. Арлекин ушёл рано — цирк, репетиция, Шут требовал новый номер, он не мог отпроситься. Стоял в прихожей, завязывая ботинки, и смотрел на неё — она сидела на кухне, в халате, с пустой чашкой перед собой. — Ты будешь спать? — спросил он. — Да, — ответила Мира. — Устала. Лягу. Он поверил. Потому что хотел верить. Потому что если бы он не поверил, ему пришлось бы остаться, а остаться он не мог — Шут мог запереть его на несколько недель. А он не мог. Не сейчас. Он поцеловал её в макушку, коротко, и вышел. Дверь щёлкнула замком. Мира ждала десять минут. Потом встала, сняла халат, надела серое пальто — старое, ещё с той жизни, когда она ходила на нормальную работу и встречалась с правильными парнями. Пальто было тонким, не для февраля, но она не чувствовала холода. Она вообще ничего не чувствовала уже несколько дней. Шапку не надела. Перчатки забыла. В кармане лежало лезвие — кухонное, острое, она взяла его на кухне вчера вечером, пока Арлекин мыл посуду. Он не заметил. Он всегда не замечал, когда она брала лезвия. Она умела прятать движения. Она вышла на улицу. Февральский ветер ударил в лицо, резал щёки, забирался под воротник, но она не чувствовала. Шла через дворы, мимо заснеженных качелей, мимо пустых песочниц. Город спал — воскресное утро, люди отогревались после вчерашнего. Только дворник скрёб лопатой по асфальту, не глядя на неё. Парк встретил её тишиной. Он был пуст, только голые деревья тянули ветки к небу, как пальцы утопающих. Снег лежал нетронутыми сугробами, только редкие птичьи следы пересекали белую гладь. Мира села на скамейку. Дерево было ледяным, холод просачивался сквозь пальто, но она не пошевелилась. Достала из кармана лезвие. Оно блеснуло на свету — тусклом, февральском, почти неживом. Она смотрела на него, на своё отражение в полированной стали. Бледное лицо, тёмные круги под глазами, растрёпанные волосы. «Сегодня, — подумала она. — Сегодня всё закончится». Она смотрела на свои запястья. Белые линии, розовые линии, старые и новые. «Бабушка права, — подумала она. — Я повторяю путь матери. Только мать выбрала таблетки. А я выберу лёд и кровь». Она закатала левый рукав — медленно, как будто раздевалась перед сном. Кожа была бледной, почти прозрачной, вены просвечивали синим. Она приставила лезвие к тому месту, где бился пульс. Почувствовала холод металла — и ничего больше. — Не надо, — сказал голос из-за спины. Мира вздрогнула. Лезвие дёрнулось, оцарапав кожу — тонкая красная ниточка выступила на запястье. Она не обернулась. — Уйди, Пьеро. Он вышел из-за дерева. Красный клоун, в своём дурацком костюме с рюшами, без грима — бледный, как мел, с чёрными глазами, в которых не было белков. Он был худым, почти прозрачным, и в его фигуре не было ничего угрожающего — только усталость. Такая же, как у неё. Он не надел пальто — только старый свитер под цирковым костюмом, и она вдруг подумала, что он тоже не чувствует холода. Может быть, они все не чувствуют — она, он, Арлекин. Может быть, это их общее проклятие. — Не уйду, — сказал Пьеро. Голос его был низким, рваным, как дыхание умирающего зверя. Он вообще редко говорил — при людях не мог, при ней тоже почти не говорил. Но сейчас говорил. Каждое слово давалось ему с трудом, будто он вытаскивал их из себя крючьями. — Я следил за тобой, — продолжил он. Сделал шаг вперёд, снег скрипнул под его ботинками. — Не для того, чтобы забрать. Я хотел убедиться, что ты жива. Что он… он научился замечать, когда ты ломаешься. Но он слишком слеп. Мира сидела не двигаясь. Лезвие всё ещё было приставлено к запястью, но она не давила. Слушала его голос — чужой, почти забытый, и почему-то не боялась. — Не надо, — повторила она. — Я не хочу слушать твои стихи и признания. Я не тво. — Я знаю, — тихо сказал Пьеро. Он подошёл ещё ближе, теперь стоял в двух шагах от скамейки. — Ты не моя. Ты просто человек, который хочет умереть. А я просто человек, который не даст тебе этого сделать. Не ради себя. Ради тебя. Она повернула голову, посмотрела на него. Его лицо было белым, как снег, глаза — чёрными дырами, в которых не отражался свет. Но в этих дырах она увидела что-то, чего не видела раньше. Не одержимость, не любовь — узнавание. Он смотрел на неё так, как смотрят в зеркало — видя себя. Он протянул руку — не к ней, а к лезвию. Пальцы его дрожали, ногти были чёрными, обломанными, кожа в царапинах и шрамах. — Отдай. Пожалуйста. Слово «пожалуйста» прозвучало странно в его устах — как будто он не знал, как его произносить. Может быть, он и не знал. Может быть, он никогда не просил. Только требовал. Мира смотрела на его пальцы — длинные, дрожащие, почти такие же, как у Арлекина, только без зелёного оттенка. И вдруг поняла, что не хочет умирать при нём. Не хочет, чтобы он забрал её труп. Не хочет, чтобы он запомнил её мёртвой. Потому что он и так запомнил её слишком хорошо. Лезвие выпало в снег. Упало бесшумно — только маленькая ямка осталась на белой глади. Пьеро выдохнул. Глубоко, шумно, как будто не дышал всё это время. Потом нагнулся, поднял её на руки — легко, будто ребёнка. Она чувствовала его запах — сладковатый, приторный, как переспелые вишни. Запах, от которого когда-то хотелось бежать. Сейчас он был просто запахом. Чужим, но не страшным. Она не сопротивлялась. Только закрыла глаза. В темноте под веками качались красные круги. Он нёс её через парк, мимо жёлтых фонарей, которые горели даже днём, тускло, как больные глаза. Мимо спящих домов, мимо голых деревьев, мимо дворника, который проводил их долгим взглядом, но ничего не сказал. В городе привыкли к странному. Пьеро нёс её молча. Сосредоточенно. Как будто нёс не человека, а хрупкий сосуд, который нельзя разбить. Его дыхание было ровным, шаги — тяжёлыми, но уверенными. Она чувствовала его сердце — оно билось где-то у её виска, глухо, часто. Живое сердце. У монстра, который когда-то хотел её заточить. У подъезда он остановился. Поставил её на ноги — осторожно, как фарфоровую куклу. Она покачнулась, но устояла. — Ключи где? — спросил он. Голос был ровным, без намёка на то, что он только что нёс её через весь парк. — В кармане. Он достал ключи из её пальто — нашёл их сразу, как будто знал, где они лежат. Открыл дверь, пропустил её вперёд. Поднялся за ней на третий этаж — она слышала его шаги за спиной, тяжёлые, медленные. Он не обгонял, не подгонял. Просто шёл следом, готовый поймать, если она упадёт. Он открыл дверь в квартиру. Мира вошла, села на диван. Он подошёл, нагнулся, укрыл её пледом — старым, клетчатым, который они с Арлекином купили на распродаже. Потом отошёл к двери. Она смотрела на него. На щеке — ссадина, которой не было на момент их последней встречи. Может быть, он упал, может быть, дрался с кем-то. Она не спросила. — Зачем ты это сделал? — спросила она. Голос был чужим — хриплым, как после долгого молчания. Пьеро помолчал. Посмотрел на неё — не на лицо, на руки, которые лежали поверх пледа. На белые линии, видневшиеся из-под рукава. — Потому что, — сказал он. — Если ты умрёшь, он умрёт тоже. Не сразу, не от ножа — а внутри. А я не хочу, чтобы он умирал. Он единственный, кто достоин меня ненавидеть. Он развернулся и вышел, даже не оглянувшись. Дверь закрылась тихо — без хлопка, без звона. Только щёлкнул замок. Мира осталась одна. Сидела на диване, укутанная в плед, и смотрела на закрытую дверь. В квартире пахло жасмином — тем самым, который она не поливала, но который почему-то не засыхал. Пахло кофе — Арлекин оставил турку на плите. И пахло чем-то ещё — сладковатым, приторным, как переспелые вишни. Запахом Пьеро. Он остался на её пальто, на её волосах, на её руках. Она закрыла глаза. Чувствовалась усталость — такая глубокая, что казалось, она достаёт до самого центра земли. И где-то там, на дне, тлела маленькая искра. Не надежда — нет. Просто… нежелание умирать сегодня. Потому что сегодня её спасли. Во второй раз. Красный клоун, который когда-то держал её в плену, а теперь держал на руках и нёс домой. «Странный мир, — подумала Мира. — В нём спасают те, от кого бежишь». Она откинулась на спинку дивана и закрыла глаза. За окном темнело. Февральский день заканчивался, так ничего и не решив. Но она была жива. И это было уже что-то. Арлекин влетел в квартиру через полчаса. Он услышал от соседки — тётки с первого этажа, которая вечно курила на лестничной клетке и видела всех, кто входил и выходил. Она перехватила его, когда он бежал через двор, и крикнула вдогонку: «Там какой-то странный, в красном. С девушкой твоей. На руках нёс». Он не стал слушать дальше. Слова ударили в спину, как камни. В красном. На руках нёс. Сердце пропустило удар, потом забилось так часто, что зашумело в ушах. Он бежал всю дорогу от цирка — через пустырь, где ветер гонял позёмку, через мост, где перила обледенели и руки примерзали к металлу, через дворы, где собаки лаяли ему вслед, но он не слышал. Он бежал, не разбирая дороги, спотыкаясь о сугробы, сбивая руки о кирпичные стены на поворотах. Боль приходила и уходила — он не чувствовал. Лёгкие горели, в горле пересохло, но он не чувствовал. Только одна мысль пульсировала в голове, как больной зуб: «Успею. Успею. Успею». Он боялся не смерти. Он боялся опоздать. Опоздать на минуту, на секунду — и войти в пустую квартиру, где будет пахнуть кровью и тишиной. Опоздать — и увидеть её холодные руки, её закрытые глаза, её губы, которые больше никогда не скажут «дурак». Опоздать — и остаться одному в этом городе, в этом мире, где он ненавидел и был ненавидим, а теперь вдруг оказалось, что есть кто-то, ради кого он готов бежать до остановки сердца. Он не знал, когда это случилось. Когда она стала не просто вызовом, не просто способом уколоть Пьеро, не просто тёплым телом рядом. Когда она стала — всем. Воздухом, без которого задыхаешься. Кофе, без которого утро не наступает. Запахом, который ищешь в каждой комнате, просыпаясь. Он влетел в подъезд, сбив плечом дверь. Ступеньки мелькали под ногами — раз, два, три, четыре. Он не помнил, как поднялся. Ключи дрожали в руках, он дважды промахнулся мимо замочной скважины, выронил связку, поднял, матерясь сквозь зубы. Потом дверь открылась, и он ворвался внутрь — не снимая ботинок, не закрывая за собой, даже не дыша. И увидел её. Мира лежала на диване. Живая. Вся — от растрёпанных волос до босых ступней, торчащих из-под пледа. Живая. У него подкосились ноги. Он рухнул на колени рядом — колени ударились о паркет, больно, но он не заметил. Схватил её лицо в ладони — горячие, дрожащие пальцы на холодных щеках. Кожа её была ледяной, как снег на перилах. Губы — бледными, почти прозрачными. Но глаза были открыты. Смотрели на него. — Что случилось? — спросил он, и голос его сорвался на хрип, на что-то звериное, на звук, которого он сам от себя не слышал. — Где он? Что он тебе сделал? Он не узнавал свой голос. Он не узнавал свои руки, которые дрожали так, что он едва удерживал её лицо. Он не узнавал ничего — только её. Её глаза. Серые, холодные, с красными прожилками, но живые. — Ничего, — ответила Мира. Голос был слабым, чужим, как будто она говорила из глубокого колодца. — Он спас меня. Я… я хотела умереть. В парке. Он пришёл, забрал лезвие, принёс домой. И ушёл. Арлекин замер. Слова падали в него, как капли воды на раскалённый камень — шипели, испарялись, оставляли ожоги. Она хотела умереть. Она была в парке. С лезвием. А он был в цирке. Репетировал новый номер. Слушал директора, который требовал больше пластики, больше улыбки, больше фальши. «Я не заметил, — подумал он. — Я не заметил, что она уходит. Я не заметил, что она взяла лезвие. Я не заметил, что она исчезала по кусочкам целую неделю, а я стоял у плиты и варил овсянку». Внутри него что-то оборвалось. Не сердце — что-то глубже, там, где зародилась ненависть, которая держала его на плаву. Теперь вместо ненависти была пустота. И страх. Такой огромный, что не помещался в груди, распирал рёбра, душил. Он отпустил её лицо. Пальцы не слушались. Он сел на пол, прислонился спиной к дивану. Паркет был холодным, но он не чувствовал. Смотрел в стену, где обои пузырились от сырости, и видел только её — с лезвием в руке, одну, на скамейке в парке. — Пьеро, — сказал он. Не вопрос — утверждение. Голос был плоским, мёртвым. — Да, — ответила Мира. — Он… спас тебя? — Да. Долгое молчание. Только часы на стене тикали — старые, с маятником, которые достались им вместе с квартирой. Тик-так, тик-так. Арлекин сжал кулаки — так, что ногти впились в ладони, выступила кровь. Потом разжал. Потом снова сжал. «Я должен его убить, — подумал он. — Я должен разорвать его на куски, разбросать по всему парку, чтобы птицы склевали. Он хотел её украсть. Он привязал её к стулу. Он чуть не довёл до…» — Я должен его убить, — сказал он вслух. Голос не дрожал. Он был таким же плоским, как доска. — Не должен, — ответила Мира. Он повернул голову, посмотрел на неё. Она лежала, укутанная в плед, и смотрела в потолок. На шее — красная полоса от лезвия? Нет, просто складка от одеяла. Он выдохнул. — Он хочет тебя, — сказал он, и голос его вдруг сорвался, стал тише, почти жалким. — Хочет запереть, присвоить, он… — А сегодня он спас мне жизнь. — Мира повернула голову, посмотрела на него. — И ушёл. Не попросил ничего. Не остался. Ушёл. Она говорила правду. Он знал. Он чувствовал запах Пьеро — сладковатый, приторный, как переспелые вишни, — который остался на её волосах, на её одежде, на её руках. Но не было запаха страха. Не было запаха крови. Только этот чужой, сладкий запах — и тишина. — Почему? — спросил он. Голос дрогнул. Он не хотел спрашивать. Он хотел встать, выбежать на улицу, найти Пьеро и убить. Но ноги не слушались. — Зачем он это сделал? Мира помолчала. Потом сказала тихо, почти шёпотом: — Потому что, если я умру, ты умрёшь тоже. А он... Не сможет без твоей ненависти. Без тебя. Он смотрел на неё долго. Слова падали в пустоту, но пустота вдруг заполнилась — не ненавистью, не злостью, а чем-то тяжёлым, мокрым, что подступило к глазам. Он закрыл лицо руками, чтобы она не видела. — Идиот, — прошептал он в ладони. — Красный идиот. Он сидел так минуту. Может, две. Потом поднял голову. Встал — резко, почти грубо. Подошёл к окну, распахнул его настежь. Холодный февральский воздух ворвался в комнату, занавески взметнулись, как крылья, по полу заметалась позёмка. С улицы пахло снегом, дымом и тем самым сладковатым запахом, который он узнал бы из тысячи. Пьеро стоял внизу, под фонарём. Тонкая фигура в красном, без шапки, без перчаток. Снег падал на его волосы, таял, стекал по лицу. Он смотрел вверх — прямо на Арлекина, не мигая. В глазах его, чёрных дырах без белков, не было ни вызова, ни мольбы. Только ожидание. И что-то ещё — то, что Арлекин не хотел узнавать. «Он ждёт, когда я его убью, — подумал Арлекин. — Он пришёл не за ней. Он пришёл за мной». Он сжал подоконник так, что побелели костяшки. Дерево треснуло под пальцами. — Спасибо, — сказал он в темноту. Голос его был тихим, но твёрдым — как удар молота по наковальне. — А теперь вали. Эти слова стоили ему больше, чем любая драка. Он не умел говорить «спасибо». Он умел только брать, ломать, убивать. Но сейчас он сказал. Потому что этот красный идиот спас то, без чего он не мог жить. Фигура внизу кивнула. Один раз. Коротко, как будто ожидала этих слов. Потом развернулась и пошла прочь — не оборачиваясь, не ускоряя шаг. Просто ушла в ночь, пока не растворилась в снежной пелене. Только следы остались — глубокие, быстро заметаемые. Арлекин закрыл окно. Дёрнул резко, так что стёкла звякнули. Занавески упали, и в комнате снова стало тихо. Только слышно было, как часы тикают, как Мира дышит — неглубоко, прерывисто. И как стучит его собственное сердце — слишком громко, слишком часто, как у зверя, который только что избежал капкана. Он вернулся к дивану, сел рядом на пол. Взял её руку — холодную, тонкую, с белыми линиями, видневшимися из-под рукава. Прижал к своей груди, туда, где билось сердце. — Он ушёл, — сказал он. — Ты не будешь его убивать? — спросила Мира. Голос её был слабым, но в нём прорезалась тень прежней иронии. — Не сегодня. Она слабо улыбнулась — уголками губ, но по-настоящему. И вдруг её пальцы сжали его руку — не сильно, но ощутимо. Как будто она держалась за него, чтобы не упасть. — Я хотела тебя увидеть, — сказала она тихо. — Когда он нёс меня домой. Когда я лежала на диване. Я думала — если я закрою глаза, то увижу тебя. А если открою — ты будешь рядом. И ты пришёл. — Я бежал, — сказал он. Голос его сел, стал хриплым. — Я бежал так, как не бегал никогда. Я думал — опоздаю. Я думал — войду, а ты… Он не договорил. Не мог. — Я здесь, — ответила Мира. — Я жива. Потому что ты пришёл. Не Пьеро. Ты. Он смотрел на неё, и внутри него что-то таяло — тот самый лёд, который держал его на плаву. Он не знал, как это называется. Может быть, облегчение. Может быть, что-то другое, для чего у монстров нет слов. — Не делай так больше, — сказал он. — Никогда. Если захочешь умереть — скажи мне. Я приду и скажу, почему не надо. Или не скажу — просто посижу рядом. Но не уходи одна. Пожалуйста. Он сказал «пожалуйста». Второй раз за вечер. Он никогда не говорил «пожалуйста». Только требовал. Только приказывал. А сейчас — просил. Потому что боялся. — Обещаю попробовать, — ответила Мира. — Этого достаточно. Он лёг рядом с ней на диван. Она положила голову ему на плечо, и он чувствовал, как её дыхание становится глубже, ровнее. Пахло от неё ромашкой, снегом и чем-то ещё — тем самым, что он назвал утром после грозы. Он не спал. Смотрел в потолок, слушал её дыхание и думал о том, что, наверное, это и есть жизнь. Не когда ты бежишь от ненависти или к ней. А когда сидишь на холодном полу, держишь чужую руку и боишься пошевелиться, потому что она наконец-то закрыла глаза и спит. И ты знаешь, что завтра она проснётся. И ты будешь рядом. Он закрыл глаза. И впервые за долгое время — уснул. Рядом с ней. Под одним одеялом. Без страха, что она исчезнет. Потому что она была здесь. И он был здесь. И этого было достаточно. На следующее утро Мира сидела на диване, укутанная в плед. Старый клетчатый плед пах нафталином и почему-то корицей — она помнила этот запах с детства, бабушка всегда клала в шкаф коробочки с корицей. Сейчас плед грел плохо, но она не хотела другой. Арлекин сидел рядом — на полу, прислонившись спиной к её коленям. Его затылок касался её ног, и она чувствовала тепло его тела через ткань пижамных штанов. В комнате было тихо, только часы на стене тикали. И снег шуршал за окном, осыпаясь с карнизов, иногда — мягкий стук наледью по стеклу. — Я должна позвонить бабушке, — сказала Мира. Голос её был слабым, с хрипотцой, но в нём прорезалось что-то новое — не усталость, не пустота. Что-то похожее на решимость. Как тонкая нитка, которую тянешь, не зная, выдержит ли. Арлекин поднял голову, посмотрел на неё снизу вверх. Его глаза были красными — он не спал уже вторую ночь, — но в них не было привычной усмешки. — Сейчас? — спросил он. — Ты уверена? — Сейчас, — ответила Мира. — Пока не передумала. Он кивнул. Поднялся с пола — осторожно, чтобы не потревожить её колени, — и сел рядом на диван. Пружины жалобно скрипнули под его весом. Он положил руку ей на плечо — тяжёлую, горячую. Не говорил ничего. Просто сидел рядом. Дышал. Пахло от него кофе, дымом и тем сладковатым железом, которое она давно перестала замечать. Мира взяла телефон с журнального столика. Чёрный прямоугольник на потёртом дереве. Подержала в руке — холодный, гладкий, чужой. Посмотрела на потухший экран, на своё отражение: бледное лицо, тёмные круги, растрёпанные волосы. Потом нажала на вызов. Гудки. Один. Два. Три. Бабушка ответила после третьего. Голос был сухой, настороженный — как будто она ждала чего-то плохого и готовилась к удару. Таким голосом говорят, когда боятся услышать. — Мира? Ты? Не «Мирочка», не «внучка». Просто «Мира». Имя, брошенное в трубку, как камешек в воду. — Здравствуй, бабушка, — сказала Мира. Голос не дрожал — она научилась этому за годы работы за стойкой, за тысячи чашек кофе. Но внутри всё сжималось. — Я хотела тебе сказать… я не знаю, как правильно. Но я попробую. Она смотрела на свои руки, лежащие поверх пледа. На белые линии под рукавом, на шрамы, которые не исчезнут никогда. Арлекин сжал её плечо — чуть крепче, чем обычно. Она знала: он чувствует её дрожь. Бабушка молчала. Только дышала в трубку — тяжело, с паузами. Каждый выдох был как вздох ныряльщика перед тем, как уйти под воду. — Я счастлива, бабушка, — сказала Мира. Слова выходили сами, без усилий. Они не были громкими, но были твёрдыми. — Я знаю, ты не понимаешь. Ты думаешь, что я бросила всё, что я сошла с ума, что я повторяю мамин путь. Но я не повторяю. Я — это я. И сейчас, в этот момент, я счастлива. В трубке было тихо. Мира слышала, как бабушка сглатывает — этот звук она помнила с детства. Бабушка никогда не плакала, но иногда сглатывала, когда слова застревали в горле. Когда что-то внутри неё трескалось, но она не позволяла себе развалиться. — Я живу с человеком, которого люблю, — продолжила Мира. Она говорила медленно, как будто шла по тонкому льду. — Он странный. Он пугает людей. Он не умеет готовить и бьёт посуду. Но он принимает меня такой, какая я есть. Со всеми моими шрамами, с моей усталостью, с моими ночами, когда я не сплю. Он не пытается меня исправить, не читает нотации. Он просто… рядом. Держит за руку. Молчит, когда надо молчать. И любит меня. Сильнее всего на свете. Арлекин замер. Его рука на её плече дрогнула — едва заметно, но она почувствовала. Он смотрел на неё — широко открытыми глазами, в которых не было привычной наглости, только растерянность. Она никогда не говорила таких слов при нём. Никогда. Он открыл рот, хотел что-то сказать, но не сказал. Только сглотнул — так же, как бабушка. — И я хочу жить, — сказала Мира. Теперь её голос дрогнул — только чуть-чуть, на одном слове. — Ради себя. И ради него. Потому что он — единственный, кто смотрит на меня и видит не поломку, а человека. И я не хочу оставлять его одного. Она замолчала. В трубке было тихо — так тихо, что она слышала, как бабушка дышит. Неровно, прерывисто. Как будто она бежала. — Ты… — бабушка запнулась. Голос её стал тише, почти шёпотом. — Ты хотела умереть, Мира? Это был не вопрос. Это было утверждение, которое бабушка боялась произносить вслух. Пальцы Миры сжались на пледе. — Да, — сказала она. — Вчера. В парке. Бабушка выдохнула — долго, шумно, как будто несла тяжесть и наконец поставила её на землю. Этот выдох был громким в тишине комнаты, и Мира вдруг поняла, что бабушка, наверное, плачет. Не всхлипывает — просто слёзы текут по щекам, а она сидит с прямой спиной и не вытирает. — Я не знала, — сказала бабушка. Голос её сел, стал низким, почти мужским. — Я думала… я думала, ты просто злишься. Что ты бунтуешь. Как в молодости. А ты… — Нет, бабушка. — Мира смотрела в окно, на снег, который всё падал и падал. — Я живу. Иногда мне кажется, что сил нет. Иногда — что есть. Сегодня я поняла, что хочу жить. Потому что есть ради кого. — Ради него? — голос бабушки стал осторожным. Чуть-чуть, как будто она боялась спугнуть. — Ради него. И ради себя. Впервые за долгое время — ради себя. Бабушка снова сглотнула. Пауза затянулась. Мира слышала, как в трубке шуршит — наверное, бабушка проводила ладонью по лицу. — Я… может быть, я сказала лишнего, — начала бабушка. Слова давались ей с трудом. — Про маму. Про то, что ты сгинешь. Я испугалась. Я старая, я не умею правильно. Я думала, если надавлю — ты очнёшься. А ты… — А я чуть не умерла, — закончила Мира. Голос её не дрожал. Она говорила спокойно, как будто рассказывала о погоде. — Но не умерла. Потому что он не дал. Не словами — он просто был рядом. Все эти дни. На полу, у кровати. Держал за руку. — Прости, — сказала бабушка. Слово далось ей с трудом — она вообще не умела просить прощения. Оно прозвучало сухо, даже резко, как выстрел. Но это было слово. — Я не... — Я знаю, бабушка. — Мира закрыла глаза. — Ты хотела как лучше. Но лучше для меня — это когда я сама решаю. Даже если мои решения тебе не нравятся. Бабушка молчала. Потом спросила — не колко, не с вызовом, а просто: — И этот… зелёный? Он рядом? Мира открыла глаза, повернула голову. Арлекин сидел неподвижно, но она видела, как напряжены его плечи. Он не дышал. Он вообще перестал дышать, как только бабушка произнесла «зелёный». — Да, — сказала Мира. — Он рядом. Сейчас. Сидит и слушает. Не говорит, потому что ты не хочешь его слышать. Но он здесь. Бабушка помолчала. Потом сказала — не зло, не колко, а как-то устало, по-старушечьи, с тем особенным вздохом, который означает «ладно, чёрт с вами»: — Пусть тогда молчит. Но слушает. Это уже что-то. Арлекин выдохнул — так тихо, что Мира едва услышала. Шумный, долгий выдох, который он держал в себе целую вечность. — Мира, — бабушка снова заговорила, и голос её стал другим — не сухим, не колючим, а каким-то… домашним. Таким она говорила, когда Мира была маленькой и просила почитать на ночь. — Приезжай на Пасху. Не одна — с ним. С зелёным. Я пирог испеку. Старый рецепт, твой любимый. С яблоками. Мира закрыла глаза. Пирог с яблоками. Она не ела его три года. С тех пор, как уехала от бабушки в тот самый раз, когда всё пошло не так. В нос ударил воображаемый запах корицы и печёных яблок — и почему-то стало легче. — Я приеду, бабушка, — сказала она. — Мы приедем. Спасибо. — Не благодари, — бабушка вздохнула. — Ты жива — вот спасибо. А пирог — это просто пирог. Ты приезжай. — Приеду. — И ты, — бабушка повысила голос, как будто обращалась к кому-то за плечом Миры. Голос стал громким, почти командным — таким она пугала участкового, когда тот приходил составлять протокол. — Арлекин, как тебя там. Если обидишь её — я тебя сама найду. У меня ружьё есть. Охотничье. Арлекин усмехнулся — тихо, одними уголками губ, но Мира почувствовала, как вибрация прошла по его телу. Он посмотрел на неё, потом на телефон, потом сказал — впервые за весь разговор, ровно, без сарказма: — Верю. Не обижу. Бабушка помолчала. Потом сказала: — Ладно. Приезжайте. И не вздумайте пропадать снова. Она положила трубку. Короткие гудки ударили в тишину. Мира сидела, глядя на телефон. Экран погас, отражая её лицо — бледное, с красными глазами, но с лёгкой улыбкой в уголках губ. Усталой, невесомой, но настоящей. Она положила телефон на стол, откинулась на спинку дивана. — Она пригласила нас на Пасху, — сказала Мира. Голос был слабым, но в нём не было усталости. — Я слышал, — ответил Арлекин. Он сидел, глядя в стену, и лицо его было странным — растерянным, почти беззащитным. — Я в шоке. — Она хочет тебя увидеть. — Я знаю. — Он повернулся к ней, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на страх — но не тот, от которого бегут, а тот, от которого замирают на месте. — Я куплю цветы. И не буду есть никого по дороге. Мира засмеялась — первый раз за эту неделю. Смех был слабым, хриплым, срывающимся на кашель, но настоящим. Он шёл откуда-то из глубины, где ещё теплилась жизнь. — Ты справишься, — сказала она. — Я не умею общаться с бабушками. — Он покачал головой, провёл рукой по волосам — чёрным, спутанным, давно не мытым. — Я всю жизнь общался только с монстрами. — Теперь будешь учиться. Он взял её за руку. Поднёс к губам, поцеловал пальцы — холодные, в белых линиях. Его губы были сухими, горячими, и она почувствовала, как он задержал дыхание. — Ты не умрёшь, — сказал он. — Потому что теперь за тобой следит зелёный психопат. И он очень настойчивый. — Это я заметила. Она положила голову ему на плечо. Он обнял её, прижал к себе, уткнулся носом в её волосы. Пахло от неё ромашкой, снегом и тем самым утром после грозы — свежим, чистым, обещающим. Пахло жизнью. — Пасха через два месяца, — сказала она в его плечо. — Мы успеем. — Успеем, — ответил он. — Я научусь не пугать её кота. — У бабушки нет кота. — Тогда не буду пугать её. Мира закрыла глаза. Внутри, там, где ещё утром была пустота — чёрная, вязкая, как смола, — начинало прорастать что-то маленькое, зелёное. Просто… надежда. На то, что можно жить дальше. Что можно приехать к бабушке с пирогом, и чтобы рядом был тот, кто пахнет домом. Даже если этот дом — съёмная квартира с пузырящимися обоями и сухой жасмин на подоконнике, который она забывает поливать. Он поцеловал её в макушку. Пахло ромашкой. И чем-то ещё — тем самым, ради чего он бежал через весь город, сбивая руки о стены. Он закрыл глаза. И впервые за долгое время — не боялся, что она исчезнет. Потому что она была здесь. И он был здесь. И за окном падал снег, который когда-нибудь растает. Через месяц они поехали к бабушке на Пасху. Поезд прибыл утром. За окном вагона мелькали ещё не растаявшие сугробы, чёрные поля, редкие деревья с набухшими почками. Мира сидела у окна, смотрела на убегающие рельсы и чувствовала, как внутри неё что-то дрожит — не страх, скорее волнение. Она не была у бабушки три года. Арлекин сидел рядом, сжимая в руках букет хризантем — огромный, жёлто-оранжевый, он купил его на вокзале, долго выбирая. Цветы пахли горьковато-свежо, и этот запах смешивался с запахом поезда — угля, влажных сидений, чужого табака. — Ты уверен, что хочешь ехать? — спросила Мира, не глядя на него. — Нет, — честно ответил Арлекин. — Но я обещал. Она повернулась к нему. Он был в костюме — чёрные брюки, белая рубашка, которую она погладила сама, потому что он не умел обращаться с утюгом. Тканевая маска на лице — чёрная, новая, он купил её специально для этого дня. Волосы зачёсаны назад, но одна прядь всё равно выбилась и падала на лоб. Он выглядел почти нормальным. Почти человеком. — Ты боишься? — спросила Мира. — Я триста лет не боялся ничего, — сказал он. — А сейчас боюсь. Старушку с ружьём. Мира улыбнулась. Взяла его за руку — холодную, тонкую, в шрамах. Сжала. — Не бойся. Она кусается, но не больно. Они вышли на привокзальную площадь. Город был маленьким, провинциальным — одноэтажные дома, грязный снег по обочинам, запах выхлопных газов и свежей выпечки от ларька. Бабушкин дом стоял на окраине, за кладбищем — Мира помнила этот путь с детства. Они шли молча. Арлекин нёс цветы, Мира — рюкзак с гостинцами. Снег хрустел под ногами, где-то лаяла собака, и небо было бледно-голубым, почти белым. У калитки Мира остановилась. Посмотрела на дом — старый, деревянный, с резными наличниками, которые бабушка красила каждое лето в синий. На окнах висели белые занавески, на подоконнике стоял герань. Всё было как прежде. Кроме неё. — Ты как? — спросил Арлекин. — Нормально, — ответила Мира. — Пойдём. Она толкнула калитку. Та скрипнула — старый, знакомый скрип. Они прошли по дорожке, мимо палисадника, где под снегом прятались пионы. Поднялись на крыльцо. Мира нажала на звонок. Дверь открылась не сразу. Бабушка стояла на пороге в переднике, с засученными рукавами — она пекла пирог. Седая, маленькая, с жёсткими морщинами и цепкими глазами, которые видели всё. Она посмотрела на Арлекина. Долго. Молча. Потом перевела взгляд на Миру. — Зелёный? — спросила бабушка. Голос был ровным, без удивления. — На клоуна не похож. — Это сценический образ, — ответил Арлекин. Голос не дрожал, но Мира чувствовала, как он напряжён. — А так я обычный. — Обычные не похищают внучек, — сказала бабушка, но в голосе её не было страха. Только усталая ирония. Как будто она констатировала погоду. — Бабушка! — Мира закатила глаза. Она знала, что бабушка не упустит случая. — Ладно, ладно. — Бабушка посторонилась. — Проходите. Пирог в духовке. Арлекин переступил порог. Остановился в прихожей, огляделся. В доме пахло выпечкой — сладкой, дрожжевой, с корицей. Пахло старым деревом — половицы скрипели под ногами, мебель была тяжёлой, тёмной, из другого века. И пахло чем-то ещё — тем, чего у него никогда не было. Тем, что нормальные люди называют домом. Уютом. Теплом, которое не зависит от батарей. Он вдруг почувствовал себя чужим. Не потому, что он был монстром — потому, что он не знал, как быть в этом мире. В мире, где пахнет пирогом и где тебя встречают не с ножом, а с усталой усмешкой. — Садитесь чай пить, — сказала бабушка, проходя на кухню. — И рассказывайте, как вы там вдвоём. Мира и Арлекин переглянулись. Она взяла его за руку — незаметно, под рукавом — и повела за собой. Кухня была маленькой, тесной, с низким потолком. На столе — скатерть в клетку, вазочка с вареньем, блюдце с печеньем. На плите стояла кастрюля, из-под крышки валил пар. Бабушка достала из духовки пирог — золотистый, румяный, с решёткой из теста сверху. Запах ударил в нос такой силой, что у Миры закружилась голова. — Садись, садись, — бабушка махнула рукой. — Чего стоите. Арлекин сел за стол. Стул скрипнул под его весом. Он положил букет на свободный стул, положил руки на колени — не знал, куда их деть. Мира села рядом, положила руку на его колено — незаметно, под столом. Он выдохнул. Бабушка разлила чай — в три чашки, одна с трещиной, из которой в детстве пила Мира. Поставила пирог на середину стола, положила нож. — Ну, — сказала она, садясь напротив. — Рассказывай. Как ты, внучка? Мира посмотрела на неё. Бабушка не изменилась — только седины прибавилось, да морщины стали глубже. Глаза всё такие же — колючие, внимательные, не пропускающие ничего. — У нас всё хорошо, бабушка, — сказала Мира. — Правда. — Верю, — ответила бабушка, глядя на их руки под столом. — Верю, раз ты жива. Она отрезала кусок пирога, положила на тарелку Мире. Потом отрезала другой — и, помедлив, протянула Арлекину. — Ешь, — сказала она. — Я не отравлю. Мука дорогая, жалко на отраву. Арлекин взял тарелку. Пирог был горячим, рассыпчатым. Он откусил маленький кусочек, прожевал. Мира смотрела на него — он никогда не ел сладкого. Он вообще почти не ел человеческую еду, только кофе. Но сейчас жевал, и лицо его под маской было растерянным. — Вкусно? — спросила Мира. — Странно, — ответил он. — Сладко. Бабушка хмыкнула. — Яблоки с корицей. Это не странно, это вкусно. Ешь давай. Он ел. Молча, аккуратно, стараясь не крошить. Бабушка смотрела на него поверх очков, и в её взгляде было что-то новое — не осуждение, не страх, а любопытство. — Как тебя звать-то? — спросила она. — По-настоящему, не по-клоунски. Арлекин поднял голову. В глазах его мелькнуло что-то — растерянность, смешанная с удивлением. Его никто не спрашивал об этом. Никогда. — Арлекин, — сказал он. — Это имя, что ли? — Бабушка поджала губы. — Другого нет. Бабушка помолчала. Потом вздохнула. — Ладно. Будет Арлекин. Хуже, чем «Зелёный», звучит. Мира улыбнулась. Она знала, что бабушка приняла его. Не словами — вздохом. Тем, что налила ему чаю первой. Тем, что отрезала самый большой кусок пирога. Они пили чай, говорили о погоде — бабушка жаловалась, что зима затянулась, что снег не тает, что трубы замерзают. Говорили о переездах — бабушка качала головой, но не спорила. Говорили о жасмине на подоконнике — бабушкин стоял в горшке, живой, с зелёными листьями. — А ваш цветёт? — спросила бабушка. — Засох, — сказала Мира. — Но новый посадили. — Не поливаете, — бабушка покачала головой. — Жасмин любит воду. — Я поливаю, — сказал Арлекин. — Каждый вечер. Бабушка посмотрела на него долго. Потом кивнула. — Молодец. Хоть один из вас с головой. Арлекин молчал. Но Мира чувствовала — ему нравится. Ему нравится, что бабушка говорит с ним как с человеком. — Странный ты, — сказала бабушка ему под конец, когда чай был допит, а от пирога осталась только крошка. — Но, видно, что не чужой. — Я учусь, — ответил Арлекин. — Учись. — Бабушка вздохнула. — Внучка у меня одна. Больше нет. — Я понял. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Буду беречь. Бабушка кивнула. Потом посмотрела на Миру поверх очков, и в глазах её мелькнуло что-то — нежность, может быть, или грусть. Потом встала, обняла Миру — крепко, по-старушечьи, костлявыми руками. Мира уткнулась лицом в бабушкино плечо и на секунду почувствовала себя маленькой. Той самой Мирочкой, которой не нужно было никого спасать и которую не нужно было спасать. — Жива, — прошептала бабушка ей в ухо. — Главное, что жива. Потом она отстранилась и — неожиданно — протянула руку Арлекину. Не для рукопожатия — для того, чтобы он её держал. Он осторожно взял её ладонь — горячую, сухую, с узловатыми пальцами. Пожал — осторожно, будто боялся сломать. — Приезжайте ещё, — сказала бабушка. — Без повода. — Приедем, — ответила Мира. Они вышли от бабушки поздно. Небо уже потемнело, но на улице было светло от снега, который падал крупными, пушистыми хлопьями. Он ложился на шапки, на плечи, на ресницы, таял на щеках. Арлекин поднял воротник, взял Миру за руку. Его ладонь была горячей, её — холодной. Они пошли по дорожке, оставляя на снегу две пары следов. За спиной горел свет в бабушкином окне, и Мира знала — она стоит у занавески и смотрит им вслед. — Ну как я? — спросил Арлекин, когда они вышли за калитку. — Ты был невыносим, — ответила Мира. — Это успех? — Это норма. Он улыбнулся. Не криво, не с сарказмом, а просто — уголками губ, которые виднелись из-под маски. В глазах его отражались фонари — жёлтые, как в том городе, где они встретились. Они шли по улице, и снег падал им на плечи. Где-то лаяла собака, где-то хлопнула дверь, где-то пахло дымом из печных труб. Город спал, укутанный в белую тишину. — Знаешь, — сказал Арлекин, не глядя на неё. — У меня никогда не было дома. А теперь — есть. Не квартира. Не цирк. Просто… когда я с тобой и когда твоя бабушка называет меня «Зелёным». Это странно. — Привыкай, — ответила Мира. Она сжала его руку. И они пошли дальше — по снегу, по ночи, к вокзалу, к поезду, к их съёмной квартире с сухим жасмином на подоконнике. Домой. Потому что дом — это не стены. Это запах пирога, и голос, который говорит «приезжайте», и рука, которую держишь, когда идёшь по снегу. За спиной, в окне, погас свет. Бабушка легла спать. И в этой тишине было что-то правильное — то, ради чего стоило остаться жить. Эпилог. Спустя год. Она сидела на балконе. В новой квартире в новом городе, куда цирк приехал месяц назад. Фонари здесь горели не жёлтым, а белым холодным светом — хирургическим, безжизненным. Но это уже не имело значения. Мира давно перестала замечать цвет фонарей. Она замечала только его дыхание рядом. Был апрель, но весна никак не могла победить февральские заморозки. Снег лежал на крышах, таял днём, замерзал ночью. Воздух пах сыростью, прелыми листьями и чем-то ещё — тем сладковатым, что приносило из цирка на окраине. Жасмин в старом горшке засох окончательно. Мира так и не выбросила его — оставила как напоминание. Сухие ветки торчали из земли, ломкие, чёрные, как спички. Рядом стоял новый горшок, с молодыми побегами, которые только начали пробиваться сквозь землю. Тонкие, бледно-зелёные, они тянулись к свету, и Мира поливала их каждое утро — не забывала. Теперь не забывала. Арлекин спал. На диване, свернувшись калачиком, под старым клетчатым пледом. Он спал на боку, поджав колени к груди, но теперь он не боялся. Он просто спал. Глубоко, ровно, без снов — или со снами, но хорошими, потому что лицо его под чёрными растрёпанными прядями было спокойным. Мира смотрела на него и считала минуты. Одиннадцать, двенадцать, тринадцать… пятнадцать. Уже пятнадцать минут он не открывал глаза. За год он научился спать — не просто проваливаться в дремоту на час, а спать. Долго, почти по-человечески. Иногда даже храпел — тихо, едва слышно, как кот. Она сидела в кресле-качалке, которое они нашли на помойке и отреставрировали. Арлекин сломал подлокотник, чинил, сломал снова, потом купил новый. Теперь кресло не скрипело, только тихо покачивалось. Мира куталась в его зелёный пиджак — дурацкий, с рюшами, но тёплый. Пахло от него опилками, кофе и тем сладковатым железом, которое она давно перестала замечать. Город внизу спал. Редкие машины шуршали по мокрому асфальту, где-то лаяла собака, и ветер гнал позёмку по пустым улицам. Апрельский снег был тяжёлым, мокрым — он падал на перила, таял, стекал каплями вниз. Мира смотрела на свои руки. На шрамы — белые линии, розовые линии, карта города, в котором она жила одна. Но теперь город был не один. Теперь в нём жил кто-то ещё. Она тихо встала, стараясь не скрипеть креслом. Прошла в комнату, подошла к тумбочке. Открыла ящик. Внутри, в коробке из-под обуви, лежали лезвия — канцелярские, кухонные, все, которые она когда-то прятала. Она смотрела на них, на тусклый блеск металла, и не чувствовала ничего. Ни желания взять, ни страха, ни боли. Только тихую, спокойную пустоту. Лезвия покрылись тонким слоем пыли — серой, мягкой, как пепел. Мира закрыла коробку. Убрала обратно в ящик. Три месяца. Она не открывала её три месяца. А до этого — два. А до этого — четыре. Счёт сбился, но она знала: лезвия больше не нужны. Они просто лежат. Как старые фотографии, на которые смотришь и вспоминаешь — каким ты был. Не с тоской, не с болью. Просто — было. — Ты чего встала? — раздался сонный голос с дивана. Мира обернулась. Арлекин приподнялся на локте, щурился от тусклого света ночника. Волосы его стояли дыбом, на щеке отпечатался рисунок диванной обивки — полоски, как у зебры. — Кофе захотелось, — сказала Мира. — Врёшь. — Он сел, потёр лицо ладонями. — Ты смотрела на лезвия. Она вернулась на балкон, села в кресло. Он пришёл следом, накинул на плечи плед — и придвинулся, положил голову ей на плечо. Тяжёлый, горячий, сонный. Пахло от него сном и кофе. — Смотрела, — призналась Мира. — Но не взяла. — Почему? — спросил он в её плечо. — Не знаю. — Она смотрела на фонари — белые, холодные, но почему-то не злые. — Привыкла, что они там лежат. Смотрю и вспоминаю, какой я была. — Какой ты была? — Сломанной, — она помолчала. Ветер шевельнул её волосы, и она убрала прядь за ухо. — Очень сломанной. — А сейчас? Она посмотрела на свои руки — на шрамы, которые не исчезнут никогда. Потом на него — на его серо-зелёные глаза с жёлтыми крапинками, которые в свете фонарей казались почти золотыми. — Сейчас я просто… уставшая. Но не сломанная. Наверное. Он усмехнулся — привычно, с ноткой сарказма, от которого у неё когда-то горело в груди, а теперь просто теплело. — Ты жалеешь, что остался? — спросила Мира. — Каждый день, — ответил Арлекин. — Особенно когда ты включаешь этот ужасный сериал. Где все эти люди с идеальными зубами обсуждают свои идеальные проблемы. Мира засмеялась. Негромко, грудью, так что вибрация передалась ему в плечо. Он взял её за руку — горячей ладонью, холодную. Сжал — не сильно, но крепко. Как будто проверял, что она не исчезла. — Но если бы я ушёл, — сказал он, глядя на их переплетённые пальцы, — я бы жалел сильнее. А я не умею жалеть. Я умею только ненавидеть и… это. — Он запнулся, подбирая слово. — Как это называется? Мира посмотрела на него. На его лицо — без маски, без грима, с чёрными спутанными прядями, падающими на лоб, с тенями под глазами, которые стали светлее за этот год. На его губы — сухие, потрескавшиеся, но умеющие целовать. На его глаза — те самые, в которых она когда-то видела только наглость, а теперь видела тишину. И себя. — Любить, — сказала она. Арлекин поморщился, как от зубной боли. Сильно, на весь рот, даже зажмурился. — Фу, — сказал он. — Звучит как болезнь. — Так и есть, — ответила Мира. — Но она лечится кофе и твоим идиотским сарказмом. Он открыл глаза. Улыбнулся уголками губ, и в его глазах отразились фонари — белые, холодные, но почему-то тёплые. Как будто он смотрел на них, а они грели. Они смотрели на город, который больше не казался серым. Дома были тёмными, окна — чёрными квадратами, крыши — белыми от снега. Но где-то там, за горизонтом, уже брезжил рассвет — бледно-розовый, как первый бутон жасмина. Где-то внизу, под балконом, мелькнула красная тень. Арлекин заметил. Не повернул голову, не вздрогнул — только сжал Мирину руку крепче. Она не спросила. Она тоже заметила. Но ничего не сказала. Потому что некоторые вещи не нужно проговаривать. Красный клоун постоял минуту, глядя вверх. Он был без грима, в старом свитере, с чёрными глазами, в которых не было белков. Смотрел на их сгорбленные фигуры на балконе, на их сплетённые руки, на сухой жасмин в горшке. Потом кивнул — коротко, как будто подписывая приговор самому себе, — и ушёл в ночь. Не исчез — просто отошёл на безопасное расстояние. Чтобы быть рядом. На всякий случай. В квартире закипел чайник. Мира слышала его свист — тонкий, настойчивый. Пахло кофе — она смолола зёрна перед тем, как выйти на балкон, и теперь запах пробивался сквозь закрытую дверь, смешиваясь с запахом жасмина. Молодого, только что распустившегося. Новый горшок дал первые цветы — мелкие, белые, пахнущие весной. Мира закрыла глаза. Ветер шевелил её волосы, и она чувствовала, как его пальцы гладят её ладонь — машинально, не думая. «Наверное, это и есть счастье, — подумала она. — Не когда всё хорошо. А когда есть ради кого просыпаться по утрам. Даже если этот кто-то прожёг четыре сковороды и до сих пор не умеет мыть посуду». — Эй, — сказал Арлекин. — Ты уснула? — Нет, — ответила Мира, не открывая глаз. — Думаю. — О чём? — О том, что завтра куплю новую сковороду. Эту ты уже прожёг. — Это был несчастный случай, — сказал он. В голосе его не было раскаяния — только привычная, уютная наглость. — Это была четвёртая сковорода за год. — У тебя слишком хорошая память. — У тебя слишком плохие кулинарные способности. Он засмеялся. Она открыла глаза и засмеялась тоже. Смех их был тихим, чтобы не разбудить соседей, но он разлетался по балкону, смешиваясь с запахом кофе и обещанием нового утра. Где-то вдалеке запела птица. Апрельская, ранняя, ещё сонная. И этот звук был как надежда — не громкая, не навязчивая, просто — есть. И этого достаточно. Они сидели на балконе, пока снег не перестал падать, а небо на востоке не порозовело окончательно. Потом Мира встала, потянула его за руку. — Пойдём, — сказала она. — Кофе остынет. — Кофе всегда можно согреть, — ответил Арлекин. — А это — нет. Он показал на небо, на город, на их сплетённые руки. Не договорил. Но она поняла. Они ушли с балкона, оставив на перилах две чашки — пустые, с коричневыми разводами на дне. Засохший жасмин шелестел ветками на ветру. Молодой — тянулся к свету. В квартире было тепло. Пахло кофе и будущим.