Котята

На следующий день Ёшка просыпается от громких разговоров на кухне. Он слегка ворочается в кровати, а затем открывает глаза. Картина перед глазами слегка плывёт. Он вспоминает вчерашние события, его глаза слегка намокают. Боже, я вёл себя как... Как клоун! Вскочил, ничего не объяснив, начал собираться... Краткий, наверное, испугался из-за меня... Ещё и мама... А может... Может это всё-таки правда? Может, я правда как отец? Я такой же отвратный? А вдруг Краткий просто издевается... Ждёт, пока я доверюсь ему полностью?... Стоп, о чём я думаю вообще? Краткий хороший друг, не то что я. Блять, хватит. Мысли вновь путались, поэтому пришлось снова бежать от них. Это единственный выход. Оклимавшись, Ёшка садится на кровати, наконец прислушиваясь к голосам. Я где-то уже слышал этот голос... Это же... – Я твоя мама! – голос звонко смеётся. – Мне можно! – Хватит! Ёшка спит ещё... Я не хочу, чтобы он рано просыпался... – Да, ты прав. Малыш вчера совсем рано уснул... И до сих пор спит? – Да. Мам, тут вчера такое приключилось... Ёшка замирает. Малыш — это он? И мама... мама Краткого? Сердце начинает колотиться быстрее. А вдруг она не любит гостей? Я же тут без её разрешения, наверное... Это так ужасно... Я снова буду лишним? Он не был готов к знакомству. Вообще никак. – Краткий, – голос мамы Краткого становится серьёзнее, – ты мне вчера так и не объяснил, почему он остался у нас. И почему я должна была звонить его маме. – Потому что, – голос Краткого звучит глухо, будто он уткнулся лбом в стол, – потому что ему нельзя домой. Она... она кричит на него. Тишина на кухне становится тяжёлой. – Понятно, – мама Краткого выдыхает. – Сколько уже? – Долго. Очень долго. Я не знаю всего, но... я видел её сообщения. Она называет его... Краткий замолк на несколько секунд, собираясь с мыслями. Ёшка из другой комнаты почувствовал его тяжёлое сердцебиение. – Тварью, мам. – его голос дрожит слегка. Краткий опускает взгляд, нервно сцепляя руки в замок. Женщина будто испуганно вздыхает, сочувственно кидая взгляд в сторону комнаты, где спал сиреневый. – Бедный мальчик... Он же ещё совсем ребенок! За что она с ним так... Она замолкает. Ёшка сжимает край футболки. Я ведь и правда всего лишь ребенок. – Ладно, – голос мамы Краткого становится мягче. – Пусть живёт, сколько надо. Мы справимся. – Ты не злишься? – На что? Что ты приютил друга, которому плохо? Глупый. Я горжусь тобой. Ёшка выдыхает. Он не заметил, как перестал дышать. Теперь ноги не держат — он прислоняется к стене, проводит ладонями по лицу. Когда я успел встать? Они говорят обо мне. Они... не злятся. Собравшись с духом, он выходит на кухню. На пороге Ёшка замирает, как кролик перед удавом. За столом сидит женщина с малиновыми волосами, собранными в небрежный пучок. Такими же, как у Краткого. Она пьёт кофе из огромной кружки и листает телефон. На ней домашний халат с единорогами — розовый, смешной, нелепый. И это почему-то успокаивает. Краткий сидит напротив, обхватив свою треснутую кружку обеими руками. Вид у него сонный, волосы торчат в разные стороны, на лице — следы от подушки. Увидев Ёшку, он вскидывается: – Ты проснулся? – Я... да... – Ёшка мнётся на пороге. – Доброе утро. Мама Краткого поднимает голову. Смотрит на него — и улыбается. Улыбка у неё тёплая, солнечная, совсем как у её сына. – А вот и наш гость! – она встаёт, подходит к Ёшке и бесцеремонно треплет его по голове. – Выспался? Как себя чувствуешь? Голодный? Краткий, принеси ему тарелку, чего сидишь?! – Мам! – возмущается Краткий, но уже лезет в шкаф. – Ты его напугаешь. – Не напугаю, – она поворачивается к Ёшке. – Я Светлана. Можно просто Света. Или мама Краткого. Или «та тётя, которая печёт блины». Как хочешь. – Я... я Ёшка, – выдавливает он. – Приятно познакомиться. – Взаимно. – Светлана возвращается на своё место. – Садись, поешь. Краткий, неси сюда сырники! – Несу-несу... – бурчит Краткий, ставя перед Ёшкой тарелку с сырниками и чашку чая. Ёшка садится на краешек стула, всё ещё чувствуя себя неловко. Но когда он поднимает глаза, Светлана ему улыбается. Просто так, без причины. Так разве бывает? Или это семейная традиция Краткого? Странная у них семья, – думает Ёшка. – Странная... и чудесная. И любят все друг друга... И поддерживают... И треплют по голове... Но я, похоже, этого не заслужил. Он берёт вилку. – Спасибо, – говорит тихо. – Не за что, – отвечает мама Краткого. И улыбается. Снова.

***

Светлана допила кофе, зевнула и посмотрела на часы. – Ой, мне пора. Через сорок минут смена начинается. Она встала, собрала кружки, сунула их в раковину. На прощание чмокнула Краткого в макушку, а потом повернулась к Ёшке, секунду помедлила — и легонько сжала его плечо. – Если что надо — звоните. – Спасибо, мам, – сказал Краткий. – Тебе спасибо, – ответила она и вышла, оставив за собой запах кофе и чего-то ещё — может, ванили, может, просто тепла. Через несколько минут после сборов и переодеваний хлопнула дверь и щёлкнул замок. Краткий выдохнул и откинулся на спинку стула. – Прости, – сказал он. – Она иногда слишком... громкая. – Всё в порядке, – Ёшка всё ещё сжимал кружку с котом. – У тебя... добрая мама. – Да, – Краткий улыбнулся. – Она хорошая. Повисла тишина. Не тяжёлая. Такая, утренняя. Светлая. Ёшка доел сырник, отодвинул тарелку. – Краткий? – М? – Ты вчера написал ей? Моей... моей маме? Краткий замер. Посмотрел на Ёшку — внимательно, мягко. – Да. Сказал, что ты у меня. Что всё хорошо. – Она что? – Ничего. Сказала: «Пусть остаётся». И сбросила звонок. Ёшка опустил голову. Разве так относятся к детям? Разве ей правда плевать? Глаза намокли. Ёшка слегка опустил голову, проморгавшись. Иногда он завидовал Краткому. Ему-то повезло с мамой больше, чем Ёшке. Краткий встал, забрал тарелки, положил руку Ёшке на плечо — легко, почти невесомо. – Хочешь, посмотрим тупые видео? Без айсбергов. Просто котиков. Ёшка поднял голову. Улыбнулся — маленько, краешком губ. Пусть фальшиво, зато эффективно. – Давай. Они переместились на диван. Краткий накинул на них плед, тот самый, с оленями — бабушкин, включил телефон. На экране прыгали пушистые комочки, падали с диванов, путались в шторах. Иногда я ассоциирую Ёшку с котятами. Он такой же пушистый, такой же милый, такой же невдупленыш. Он также любит спать комочком... Котята всегда милые, как и он. Раньше я очень хотел завести себе кота, но с появлением Ёшки я понял, что он намного лучше котят. Намного милее, пушистее... Ёшка не смотрел. Он слушал, как дышит Краткий рядом. Как смеётся иногда на особо удачных моментах. Как за окном начинается новый день — спокойный, безопасный. – Краткий? – позвал он снова. – М? – А можно я... можно я побуду здесь ещё немного? Не только сегодня. А... пока не пройдёт? Краткий выключил звук. Повернулся к Ёшке. – Ты можешь оставаться столько, сколько захочешь. Хоть навсегда. Ёшка кивнул. Сжал край пледа. – Спасибо. – Не за что. Краткий снова включил видео, но Ёшка уже не смотрел. Он смотрел на свои руки — бледные, холодные, чужие. – Краткий? – позвал он. Голос дрогнул. – М? – А если она... если она правда меня ненавидит? Краткий замер. Выключил звук. – С чего ты взял? – Она даже не спросила, где я. Не сказала «передай, что я люблю его». Просто сбросила звонок. – Ёшка сглотнул. – Значит, правда. Всё, что она кричит... всё это правда. Голос его сорвался. Он зажмурился, но слёзы всё равно потекли. Тихие, стыдливые. Он отвернулся, прижал ладони к лицу, будто пытался спрятаться. – Я никому не нужен, – прошептал он. – Даже ей. Даже... – Ёшка. – Краткий мягко, но настойчиво убрал его руки от лица. – Посмотри на меня. Ёшка поднял мокрые глаза. В них была такая боль, что у Краткого самого защипало в носу. – Ты нужен, – сказал он. – Мне. Ты мне нужен. Понял? А она... она просто сломана. Это не ты сломанный. Это она. Ёшка всхлипнул. – Но она... – Не надо, – Краткий притянул его к себе, обнял, уткнулся носом в сиреневые волосы. – Не надо искать виноватых. Просто позволь мне побыть с тобой. Здесь, рядом. Ёшка дрожал в его руках, но постепенно слёзы становились тише. Краткий гладил его по спине и думал: «Я никогда не позволю тебе снова так плакать. Никогда». Они сидели так долго. Потом Ёшка сам отстранился, вытер лицо рукавом и слабо улыбнулся. – Спасибо тебе, – сказал он охрипшим голосом. – За что? – спросил Краткий. – За то, что ты есть. И за то, что... что не уходишь. Краткий улыбнулся — солнечно, тепло, как умел только он. – Куда я от тебя денусь? – сказал он. – Ты теперь мой. Навсегда. Ёшка посмотрел на него. И впервые за долгое время в его глазах не было страха. Только благодарность. И что-то ещё — тёплое, робкое, похожее на надежду. – Краткий, – позвал он тихо. – М? – Можно... можно я тебя обниму? Сам. Краткий моргнул. Уши его стали розоветь — Ёшка видел это даже в полумраке комнаты. – Ты спрашиваешь разрешения обнять меня? – Краткий усмехнулся, но в голосе не было насмешки. Только нежность. – Дурак ты, Ёшка. – Почему? – Потому что не надо спрашивать. Надо действовать. Ёшка кивнул. А потом — просто придвинулся ближе и уткнулся лицом в плечо Краткого. Обнял его за талию — неуклюже, будто в первый раз. Но крепко. Краткий замер на секунду. А потом обнял в ответ — сильнее, чем обычно. Сильнее, чем когда-либо. – Вот так, – сказал он куда-то в макушку Ёшки. – Учись. Они сидели так долго. Дыхание одного — в такт дыханию другого. Плед снова сполз на пол, но никому не хотелось его поднимать. – Слушай, – вдруг сказал Краткий. – А хочешь, я покажу тебе свой старый альбом? С детскими фотографиями? Ёшка поднял голову. Глаза его были красными, но в них уже горел слабый огонёк любопытства. – Ты был маленьким? – Очень. И страшно милым. Мама говорит, я был похож на одуванчик. – На одуванчик? – Ну, пушистый такой. И рыжий. Ёшка фыркнул. Совсем слабо, но фыркнул. – Показывай, – сказал он. Краткий слез с дивана, достал с верхней полки шкафа толстую коробку. Там были фотографии — старые, выцветшие, с загнутыми уголками. Они листали альбом вместе. Краткий комментировал каждое фото: – А здесь я в три года обожрался клубники, и у меня была аллергия, вот такой пупсик... – А это я в школе на утреннике, я там зайчика играл, видишь уши? – А это мы с мамой на море, я там впервые попробовал шаурму и чуть не умер от счастья.. Кстати, потом я блевал дальше чем видел всю ночь.. Ёшка слушал. Улыбался. Иногда смеялся — по-настоящему, без фальши. А потом Краткий закрыл альбом и вдруг сказал: – Знаешь, что я понял? – Что? – Что я хочу, чтобы ты тоже был на этих фотографиях. Не на старых, конечно. На новых. Чтобы мы могли когда-нибудь сидеть вот так и листать уже наши общие воспоминания. Ёшка смотрел на него. И в голове вдруг стало тихо. Совсем. Ни одной злой мысли, ни одного шёпота из темноты. – Я тоже этого хочу, – сказал он.

***

Они так и сидели — держась за руки, прижавшись плечами. За окном уже начинало темнеть — незаметно, плавно. Ёшка смотрел на их переплетённые пальцы и думал о том, как много всего случилось. Как он боялся. Как плакал. Как хотел спрятаться и никогда не выходить. А теперь — не хотел. – Краткий? – позвал он. – М? – А что мы будем делать завтра? – Завтра? – Краткий задумался. – Ну, во-первых, спать будем до обеда. Потому что можем. Во-вторых, я хочу научить тебя готовить настоящие панкейки. Без муки в волосах, – он усмехнулся в кулак. – Это была не моя вина! – А чья? Гравитации? Ёшка улыбнулся. – И в-третьих, – продолжил Краткий, – я хочу позвонить Азу. Спросить, как там Яори. И maybe, если вы с Кирой захотите — встретиться. Вчетвером. – Вчетвером? – Ну, или впятером. С Яори. Ёшка кивнул. Ему понравилась эта идея. Ему понравилось, что Краткий думает о завтра. О будущем. О том, что у них есть куда идти. – А послезавтра? – спросил он. – А послезавтра... – Краткий повернулся к ним, заглянул в глаза, – мы будем делать всё то же самое. Быть рядом. Дышать. Жить. Просто жить. Ёшка выдохнул. Долго, шумно, освобождаясь от всего, что держал внутри годами. – Жить, – повторил он. – Звучит неплохо. – Лучше, чем неплохо, – поправил Краткий. Он поднёс руку Ёшки к своим губам и поцеловал кончики его пальцев — холодные, дрожащие. Теперь — свои. Тёплые. Настоящие. Ёшка покраснел. – Ты чего? – Ничего, – буркнул Краткий, отворачиваясь. Но уши его горели. Ёшка тихо засмеялся. В первый раз — не над видео с котами, не над шуткой. А просто — от счастья. Он взял Краткого за руку. Холодные пальцы в тёплой ладони. В комнате стало тихо и хорошо – как было всегда, когда они были рядом. Когда все беды были позади.