Запрет.

– Извините, но вы перегибаете палку. – Я-то?! Это он! Разве так относятся к матери? Хорошее всегда начиналось, но плохое никогда не заканчивалось. Оно преследовало повсюду, находило в самых укромных местах и захолустьях. – Вы называете ребёнка тварью! Это не по-матерински! И вы ещё делаете себя жертвой?! Вы кем себя возомнили? – Слышь, мадам, это мой сын, и только я решаю, что с ним делать. А вы воспитывайте дальше своего сыночка! – Даже не упоминай моего сына в разговоре! Я вырастила и воспитала его прекрасным юношей! Если вы не забыли, он приютил к себе друга, который от вас бежал! И какая вы мать после этого?! – Слушай сюда. Если мой сын не будет в 6 часов у меня под боком, я вызову полицию. И вам не поздоровится. – Да пусть хоть попиздится! Я не отпущу ребёнка к такой матери! Нет. Никогда не было хорошо. Всё это иллюзия и обман. Счастливых эмоций и моментов не существует. Это лишь сбой в матрице. Мы живём в сером мире серыми пятнами, и такими же умрём. Прижавшись к Краткому, я слушаю два громких голоса. Один явно не понимает, о чём говорит, и совсем не идёт на уступки. И... это моя мама. Как же я хочу остаться здесь... Я уже говорил, что завидую Краткому? Меня не целовали в лоб за то, что я просто есть. Меня не поддерживали. Меня не хвалили. Я ничего такого не слышал и не видел от матери. От самого, блять, родного человека. Поэтому всё это мне дал Краткий. Нет, всё-таки в мире есть что-то красочное. Наверное, это только эта семья. Краткий, ты ангел?.. Вдруг мягкий голос вырывает меня из глубоких раздумий. Голос Краткого. Как всегда. – Всё хорошо? Он смотрит на меня так, будто я сейчас развалюсь... Или, может быть, правда развалюсь?.. А, я забыл ответить. – Да, всё в порядке... Так держать, Ёшенька! Горжусь тобой за то, что ты нагло врёшь каждый день! Сбежал из дома – конечно, всё в порядке! Как же мне тошно от себя. Вижу, как Краткий вздыхает. Я разочаровал его? Не удивительно, если это случилось и с ним. Я успел разочаровать всех до единого. Вау. Разговоры на кухне продолжаются. Слышу знакомые крики матери. Странно, они всегда были направлены только на меня. – Вы не имеете права так забирать моего сына! Чтобы в 6 часов, не позже и не раньше, он был здесь!! Конец разговора! А теперь мне стало страшно. По давящей тишине в квартире Краткого понимаю: дома я всё-таки должен сегодня быть. Могу поспорить на то, что давящая тишина пришла к ним в квартиру вместе со мной. До этого было только приятное молчание... в объятиях, например. А теперь я тут... Точнее, уже не тут. Обнявшись с Кратким и его мамой на прощание, я вышел на лестничную площадку к лифту. Дверь за мной закрылась. Я нажал на кнопку лифта, застыл. Все хорошие воспоминания вдруг улетучились. Я не мог вспомнить даже яркой улыбки Краткого, а мне этого сейчас так не хватало... – Эй, паренёк, заходишь? Я вздрагиваю от резкого звука. Передо мной уже открытый лифт, и кто-то уже явно в нём едет. То есть ждёт, пока я зайду. Тёмно-бордовые волосы, прекрасно ухоженные и уложенные, рубашка пыльно-розового цвета, пиджак... В общем, какой-то очень элегантный спутник мне попался. Вхожу в лифт, нервно теребя лямку рюкзака. – Хм, ты от Краткого, чтоль? Не думал, что разговор продолжится, но его голос звучит приятно. – Да... А вы его знаете? – Можно на «ты», душка. Да, знаю. – он улыбается, слегка щурясь. – Мы с ним друзья. Правда, мало общаемся, но это ничего. Ладно, что меня ещё ждёт за этот день? Возрождение Сталина? Встреча с динозаврами? А может, вовсе в космос полечу? – А ты, я смотрю, не в духе... Рассеянный какой-то... Это после Краткого так, что ли? – он хитро улыбается, подмигивая. Удивительно, но я сразу понял все намёки и слегка нахмурился. Что этот парень может ещё выкинуть?! – Нет, просто сегодня тяжёлый день будет. – Ах, так вот оно что. – раздаётся тихий звон лифта – он уже на первом этаже. – Тогда возьми это. Парень протягивает мне маленькую визитную карточку – судя по всему, какой-то кофейни недалеко отсюда. Название, адрес, номер... А, это его номер? Ну... пусть будет. – Спасибо. – Не за что, светик, – он подмигивает и исчезает за поворотом. Провожаю его взглядом до последнего. Была б моя воля, я бы попросил его остаться со мной... Приятный же парень, однако.

***

До моего дома примерно минут десять. А сейчас только... 17:35. Может, я успею заскочить куда-нибудь?.. Точно! Кофейня! Быстрым шагом направляюсь по адресу, заворачиваю, по прямой... А вот и она! Быстро забегаю. Приятная музыка сразу ударяет в уши. Вот бы остаться тут на весь день... Вспоминаю противную физиономию мамы, слегка корчусь, прохожу дальше. Стойка. Ко мне сразу подходит какой-то на вид молодой человек с волосами приятно-зелёного оттенка. – Добро пожаловать! Чем могу помочь? Смотрю на бэйджик на его идеально выглаженной рубашке. Чепик. – А... здравствуйте... Я бы хотел взять кофе. – Какое именно? – его голос звучит радостно и дружелюбно, я бы сравнил его с Тейлзом из «Соника». – Капучино, американо, блессе? – Капучино, пожалуйста. Чепик улыбается мне и мигом бежит готовить кофе. Я сажусь за свободный столик – людей сегодня мало.

***

Я пью кофе маленькими глотками. Тепло разливается по груди, и на несколько минут мне становится почти хорошо. Чепик за стойкой что-то напевает под нос. За окном медленно темнеет. Музыка тихая, джазовая, обволакивает как плед. Здесь не кричат. Здесь не надо ничего бояться. Я достаю телефон. 17:48. Пора. Я допиваю капучино, оставляю на столике деньги – больше, чем нужно. Чепик смотрит на меня, кивает, не спрашивает. Наверное, видит, что не до разговоров. – Спасибо, – говорю я. – Приходи ещё, – отвечает он и улыбается. Я выхожу на улицу. Вдох. Выдох. Дом.

***

Я влетаю в подъезд в 17:58. Лифт не жду – лечу пешком. На площадке – никого. Дверь в квартиру приоткрыта. Я слышу голос мамы, но не разбираю слов. Захожу. Молча снимаю обувь. Молча прохожу в свою комнату. – Шесть часов ровно, – говорит мама из кухни. – Молодец, хоть на этот раз послушался. Я закрываю дверь. Прислоняюсь к ней лбом и стою так, пытаясь поймать воздух. Я дома. Я в безопасности? Нет. Не здесь. Никогда. Я не успеваю сделать и шагу. Дверь распахивается без стука. Мама стоит на пороге, скрестив руки на груди. Глаза узкие, губы сжаты в нитку, но я вижу – они дрожат. – Ты хоть представляешь, что я из-за тебя пережила? – голос тихий. Это страшнее крика. Гораздо. – Мам, я... – Молчать! – рявкает она, и я вздрагиваю, будто от удара. – Я тряслась тут, думала, что с тобой случилось! А ты, оказывается, у своего дружка прохлаждался! – Но я... – Я сказала – молчать! – она делает шаг вперёд. Я вжимаюсь в кровать. – Это он тебя настраивает против меня, да? Этот... Краткий? Промыл тебе мозги своими разговорами? – Нет, он просто... – Просто?! – она смеётся – зло, отрывисто, будто кашляет. – Он просто украл моего сына! Настроил против родной матери! Думаешь, я не вижу, как ты на него смотришь? Я молчу. Смотрю в пол. Боюсь сказать что-то, что сделает только хуже. Мои пальцы ледяные. – Я запрещаю тебе с ним общаться, – она говорит это будто ставит точку. – Запрещаю. Никаких звонков, никаких сообщений, никаких встреч. Если узнаю – запру тебя в этой комнате и ключ выброшу. – Мама... – Ты меня слышишь?! – кричит она. Голос срывается на визг, и в этом визге я слышу не злость. Я слышу страх. – Ты неблагодарная тварь! Я тебя родила, я тебя вырастила, я тебе всю жизнь отдала, а ты? Ты убегаешь к какому-то мальчишке! Я сжимаю край футболки. Не плачу. Не сейчас. Вдруг мама замолкает. Её взгляд падает на моё плечо – туда, где рукав немного задрался. – А это что? Я не успеваю ничего сделать. Она подходит, хватает меня за руку и резко задирает рукав вверх. Бинт. Старая повязка, которую я забыл снять. Под ней – свежие шрамы поверх старых. Красное на бледном. Мать смотрит. Долго. Слишком долго. Её лицо будто каменеет. – Что это?! – голос её становится ледяным, но я замечаю, как дрожат её пальцы. – Ты... ты режешь себя?! – Мам, я... – Ты режешь себя, потому что этот твой Краткий научил тебя?! – она почти кричит, но как-то глухо, будто задыхается. – Господи, да что же это такое... Ты не сын, а... Она не договаривает. Выбегает из комнаты. Я слышу, как хлопает дверь ванной, как гремит аптечка. Возвращается она быстро – с телефоном в руках. Лицо красное, глаза блестят. – Смотри, – тычет она экраном мне в лицо. – Смотри, что ты наделал! Ты это видишь?! На экране – видео. Короткое. Страшное. Больница, чья-то рука в пятнах, закадровый голос перечисляет симптомы. Про ВИЧ. Про то, как «грязные иглы» и «опасные компании». Её голос поверх, сбивчивый, дрожащий: «Ты этого хочешь? Ты хочешь так жить?» – Ты это видел? А это? А это?! Видео сменяются одно за другим. Про СПИД. Про заражённую кровь. Про то, как люди умирают в одиночестве. Картинки резкие, пугающие. Я пытаюсь отвернуться, но мама сжимает моё плечо – там, где бинт. Больно. – Смотри! Смотри, что будет, если ты не остановишься! Она включает следующее. Потом следующее. Потом ещё. Её голос становится всё громче и всё отчаяннее. Это уже не наказание. Это паника. Паника матери, которая боится потерять ребёнка и не знает, как иначе до него достучаться. Я сижу, сжавшись в комок, и не могу дышать. Слова врезаются в голову, как гвозди. «Смерть». «Никто не поможет». «Ты погубишь себя». Комната плывёт перед глазами. – Пересказывай, – командует мама. – Каждое видео. Что ты понял? – Я... – Пересказывай, я сказала! Я пересказываю. Сбивчиво, с паузами. Слова застревают в горле, но она не даёт остановиться. Заставляет повторять, уточняет, проверяет. Каждую деталь, каждый страшный слайд. – А это? А про это помнишь? А что будет, если заразишься? – Смерть, – шепчу я. – Что? – Смерть, – громче. Губы дрожат. По щеке течёт что-то тёплое. Я не плакал, когда она кричала. Не плакал, когда запрещала. А теперь – слёзы. Глупые, слабые, ненужные. Мама смотрит на меня. В её глазах – что-то ломается. – Запомни, – говорит она уже тише, почти устало. – Это тебя ждёт, если ты не прекратишь. Если ещё раз увижу эти твои шрамы – вылетишь из дома. Понял? – Да, – голос чужой, хриплый. – И про Краткого забудь. – Она прячет телефон. Её руки всё ещё дрожат. – Он тебя погубит. Они все вас губят. Вы, мальчики, слишком доверчивые. А я не хочу хоронить своего сына. Она выходит. Дверь закрывается. Снаружи щёлкает замок. Я остаюсь один. Сижу на кровати, смотрю на свои руки – бледные, дрожащие. Дышу. Просто дышу. В комнате темнеет. За окном зажигаются фонари. Я наконец разрешаю себе пустить слезы, сжимая подушку у груди. Достаю из кармана визитку. Чёрную. С серебряными буквами. «Убежище». Гладил большим пальцем шершавый край. Она не знает про кофейню. Не знает про Зару. Не знает и про Чепика. Я сую визитку под подушку – туда же, где лежит телефон. Сообщение от Краткого: Ты как? Я смотрю на экран. Пальцы сами печатают: Я: Нормально. Ложусь спать. Краткий: Я позвоню завтра? Я замираю на секунду. А вдруг мама узнает? Я же потом не отделаюсь.. Ладно, хуже все равно некуда. Я: Плзвни Пальцы сами не попадают по буквам, тяжелые капли падают прямо на экран. Краткий: Договорились. Спокойной ночи, Ёшенька. Ты не один. Я читаю это сообщение три раза. Перечитываю каждую букву. «Ты не один». Я знаю. Я открываю заметки, пишу коротко: «Она запретила. Но я всё равно буду писать. Не каждый день. Но буду. Не теряй меня, пожалуйста. Я не выдержу, если ты меня потеряешь». Сохраняю в черновики. Не отправляю. Я выключаю телефон и ложусь. Плед пахнет домом – чужим, холодным. Закрываю глаза и вспоминаю утро. Панкейки. Муку в волосах. Смех Краткого. В голове – его голос: «Ты можешь оставаться столько, сколько захочешь. Хоть навсегда» Я почти невесомо, одними губами шепчу во тьму: – Я всё равно вернусь. Глаза закрываются и я мигом отключаюсь, даже не переодевшись в домашнюю пижамку.