Каково это — думать на другом языке?

Лед в Торонто пах иначе. Пётр Гуменник закончил откат четверного сальхова и выдохнул, глядя, как белый пар тает над зеркальной поверхностью. За бортиком Брайан Орсер что-то кричал по-английски про колено, и Петя понимал каждое слово. Через силу, но понимал. Он уже начал думать на этом языке. Edge, а не ребро. Landing, а не приземление. My ankle hurts. Maybe take a painkiller? А потом одергивал себя: Твою мать, Петя. Ты русский. Думай по-русски. Но русские мысли были только об одном — о Владиславе Дикиджи. Они расстались восемь месяцев назад. Пётр позвонил сам. Сказал что-то про усталость, про то, что не может больше на расстоянии, про то, что Влад достоин большего. Влад молчал семь секунд — Петя считал — а потом тихо, очень тихо, сказал: «Ты просто трус, Гуменник. Трусишка Петя». И бросил трубку. С тех пор Петя не брал трубку. Читал сообщения, — сотни сообщений, которые Влад отправлял с завидным упрямством, — но не отвечал. Зеленые галочки. Прочитано. И тишина. После тренировки он сидел в раздевалке, листая сторис. Увидел Влада. Тот стоял на пьедестале в Челябинске с золотом этапа Гран-при. Улыбался, но глаза — Пётр знал эти глаза — были пустые. Совсем пустые. Под фотографией Дикиджи написал: «Спасибо тем, кто рядом. Остальные пусть катятся». Пётр быстро выключил телефон. Он подошел к большому окну тренировочного центра. За стеклом — Торонто. Чужие вывески. Tim Hortons. Shoppers Drug Mart. Ни одной буквы на кириллице. Ни одного знакомого лица. Только стальные башни, серое небо и чувство, что он потерялся где-то между Москвой и тем местом, которое вообще нельзя назвать домом. Он жил здесь уже два года. Два года попыток стать своим. Два года успешных тренировок, новых прыжков, похвал от Орсера. И два года одиночества, которое не заполняли ни звонки маме, ни редкие созвоны с друзьями, которые остались в России. Потому что друзья — они там. А здесь — только лед. И мысли на чужом языке.

***

Влад Дикиджи приземлился в Торонто 15 марта, в двенадцать дня по местному. Он никому не сказал. Даже маме. Просто купил билет, сунул паспорт в карман куртки и улетел. Всю дорогу в самолете он смотрел в иллюминатор и думал об одном: Почему он не отвечает? Почему я все еще люблю этого идиота? В такси он молчал. Водитель-сириец спросил «From airport?», Влад кивнул. Он не знал английского. Совсем. Ну, «yes», «no», «thank you» — это не в счет. Всю дорогу он смотрел на вывески, на чужую речь, на людей в парках, которые смеялись над чем-то, чего он не понимал. И думал: Как Петя здесь живет? Как он не сошел с ума? Потом вспомнил, что Петя — гений. Петя всегда умел адаптироваться. Петя умел любить на расстоянии, просто не захотел. И эта мысль застряла в горле, как рыбная кость. Адрес Пети Влад нашел у его друга Максима — тот тренировался в США и иногда виделся с Гуменником. Торонто, такой-то номер по такой-то улице. Он стоял у двери и не мог нажать на звонок. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышит вся Канада. Влад посмотрел на свои руки — они дрожали. Не от холода. Март в Торонто был слякотным, но не холодным. Он нажал. Дверь открылась не сразу. Секунд через тридцать. И на пороге стоял Пётр Гуменник — домашний, в растянутой кофте, с мокрыми после душа волосами, с темными кругами под глазами. Он похудел. И выглядел таким… потерянным. Они смотрели друг на друга. Восемь месяцев и три недели. — Ты… — Петя выдохнул и замолчал. Губы дрожали. — Я прилетел, — сказал Влад. Голос не дрожал. Влад не позволил бы себе. — Поговорить. Петя отступил на шаг, пропуская внутрь. Квартира была маленькой, стерильно чистой, с кучей фигурных коньков у порога и ноутбуком на столе. Влад прошел, огляделся. — Уютно, — сказал он, не чувствуя ни капли уюта. Просто чтобы что-то сказать. — Зачем ты приехал? — спросил Петя прямо. Спиной к нему, наливая чай. Руки дрожали. Влад видел. — Ты не брал трубку. Полгода. Я написал тебе триста сообщений, Петя. Триста. Ты прочитал их все. Я знаю. Петя молчал. — Я не для того прилетел за семь тысяч километров, чтобы пить чай в тишине, — голос Влада стал жестче. — Скажи мне в глаза. Ты меня разлюбил? Петя обернулся. В его глазах — зеленых, темных, как леса на летнем Алтае — стояло что-то, что Влад не мог прочитать. — Я не знаю, что такое «любить», Влад. Я знаю только лед. Тренировки. Прыжки. Когда я здесь… — Петя обвел рукой квартиру, — я перестал понимать, где я. Я просыпаюсь и первую секунду не помню, в какой стране. Мой мозг говорит на английском. Мои сны — на русском. И в этих снах — ты. Каждую ночь. А наяву… наяву я не могу. Не могу так больше. — Так — это как? — Влад шагнул к нему. Очень близко. Достаточно, чтобы почувствовать запах Петиного шампуня. Такой же, как два года назад. — Расстояние убивает меня, — Петя почти прошептал. — Когда ты далеко, я не чувствую тебя. Я начинаю сомневаться, что ты вообще настоящий. Что мы были настоящими. А потом я думаю о том, чтобы… чтобы перейти. Влад замер. — Перейти? Куда перейти? — В другую федерацию, — Петя выдохнул это как самый страшный секрет. — Канада предлагает гражданство. Через год. Я буду кататься за них. И тогда… тогда я уже никогда не вернусь в Россию. Тишина. Оглушительная. Такая, что слышно, как за стеной канадский ребенок говорит отцу «Daddy, I want a cookie». — Ты хочешь забыть русский язык, — тихо сказал Влад. — Наши катки. Наши березы. Нашу Россию. Забыть меня. — Я хочу кататься, — Петины глаза заблестели. — Там, где меня ценят. Где нет этого «ты должен», «ты обязан», «Россия ждет». Я устал ждать. Я устал, Влад. — А я? — спросил Влад. И его голос сломался. Наконец-то. Потому что он держался восемь месяцев, три недели и два дня. А теперь — всё. — Я тоже тебя ждал. Каждый день. Я думал, ты вернешься. Я думал, ты просто боишься, но потом поймешь. А ты… ты решил стать чужим. — Я уже чужой, — Петя уронил чашку. Та не разбилась — упала на ковер, обдав его чаем. — Я не знаю, как быть русским здесь. И не знаю, как быть твоим на расстоянии. Я не умею, Влад. Я не научен. Влад посмотрел на него. На этого высокого, тонкого, гениального мальчика, который прыгает четверные, как никто в мире, но не умеет одного — быть счастливым. — Тогда научись, — сказал Влад. — Я прилетел не для того, чтобы слушать твои оправдания. Я прилетел, чтобы забрать тебя. Или остаться. Выбирай. Петя молчал долго. Минуту. Две. А потом сделал то, чего Влад не ожидал — шагнул сам и поцеловал. Это был не нежный поцелуй. Не тот, что показывают в кино, с медленной музыкой и розами. Это было жестко, отчаянно, как будто Петя хотел выпить Влада целиком, впитать в себя, чтобы помнить на ощупь, на вкус, на разрыв аорты. Он вцепился руками в куртку Влада, сжал ткань так, что побелели костяшки, и прижался всем телом. Влад ответил. Он ждал этого восемь месяцев. Восемь месяцев он прокручивал в голове сценарии: как зайдет, что скажет, как будет смотреть. Но реальность оказалась грубее. Пахло от Пети — потом, мятной пастой и чем-то горьким, может быть, отчаянием. — Не уходи, — прошептал Петя в губы. — Хотя бы на неделю. Пожалуйста. — Я никуда не уйду, — сказал Влад между поцелуями, отрываясь на секунду, чтобы вдохнуть. — Ты меня выгнать не сможешь. Я упрямый. Петя усмехнулся — нервно, сбивчиво — и потянул Влада за собой в комнату. Квартира была маленькой, и до кровати было всего несколько шагов. Но эти шаги Влад запомнил навсегда: скрип половиц, Петины пальцы, дрожащие на молнии его куртки, свет из окна — серый, канадский, совершенно непохожий на московское солнце. Они упали на кровать почти одновременно. Влад оказался сверху, навис над Петей, и вдруг замер. Потому что увидел его глаза. Они были мокрыми. Не от слез — от какой-то первобытной, животной тоски. — Петь, — тихо сказал Влад. — Ты точно этого хочешь? Не из жалости? Не потому, что я прилетел? — Я хочу этого с того момента, как увидел тебя на пороге, — Петя выдохнул и провел ладонью по лицу Влада, по скуле, по губам. — Я хочу этого все восемь месяцев. Все два года. Просто боялся. Боялся, что если мы сделаем это снова, я не смогу отпустить. А мне придется. Ты же улетишь. — Не думай о завтра, — Влад наклонился и поцеловал его в шею, в ямочку под кадыком, которая всегда сводила Петю с ума. — Думай сейчас. Только сейчас. Я здесь. Я реален. Трогай меня. Петя застонал — тихо, сдавленно — и запустил руки под свитер Влада. Пальцы скользнули по горячей коже, по ребрам, по животу. Влад был таким же, как он запомнил: узкие бедра, твердые мышцы, родинка на левом боку. Петя нашел ее губами, не открывая глаз. — Ты помнишь, — прошептал Влад, и в его голосе была такая нежность, что Петя чуть не расплакался. — Я помню всё, — ответил Петя. — Каждый сантиметр. Каждый звук. Он стянул с Влада свитер, потом футболку, потом взялся за ремень джинсов. Влад помогал ему — нетерпеливо, почти грубо, путаясь в пряжках и пуговицах. Когда они остались оба в одном нижнем белье, Влад снова замер. — Скажи, если я сделаю больно, — попросил он. — Ты же знаешь, я не хочу… — Влад, — Петя перебил его, положив ладонь на его щеку. — Ты никогда не делал мне больно. Только когда уезжал в первый раз, год назад. А сейчас — не уезжай. Хотя бы сейчас. Влад кивнул. Медленно, почти благоговейно, он стянул с Пети трусы, провел ладонью по его бедру, по внутренней стороне, где кожа была особенно тонкой и чувствительной. Петя выгнулся навстречу, выдохнул его имя — не «Влад», а полное, «Владислав», с ударением на «и», как делал только в самые интимные моменты. — Лежи, — сказал Влад. — Я сам. Он достал из кармана куртки, валявшейся на полу, маленький тюбик — предусмотрительно, заранее — и Петины глаза расширились. — Ты… планировал? — Я надеялся, — честно сказал Влад. — И молился, чтобы ты не выгнал меня. Он смазал пальцы, потом себя, потом осторожно коснулся Пети. Тот вздрогнул, прикусил губу, но не отстранился. Влад двигался медленно, как учил его когда-то сам Петя — размеренно, терпеливо, давая привыкнуть. Один палец, потом второй. Петя дышал часто, ловя ртом воздух, и его руки сжимали простыни. — Всё хорошо? — спросил Влад, останавливаясь. — Делай уже, — выдохнул Петя. — Я не сломаюсь. Влад вошел. Медленно. До конца. Так, чтобы чувствовать каждое движение, каждую дрожь. Петя вскрикнул — не от боли, нет, от того, что слишком долго, целый год, он не чувствовал никого внутри, не чувствовал Влада. А теперь Влад был здесь. Горячий, тяжелый, реальный. — Двигайся, — прошептал Петя, обхватывая ногами его талию. — Пожалуйста. Сильнее. Влад не заставил себя ждать. Он начал двигаться — сначала плавно, потом быстрее, сбиваясь с ритма, теряя контроль. Петя стонал, кусая собственную ладонь, чтобы не слишком громко — соседи, Канада, всё чужое, но внутри был Влад, и это было единственное родное, что у него осталось. — Смотри на меня, — приказал Влад, перехватывая его руку и зажимая над головой. — Не закрывай глаза. Смотри. Петя смотрел. В расширенные зрачки Влада, в его растрепанные волосы, в родинку над губой, которую он целовал сотни раз. Влад был прекрасен — разгоряченный, влажный, с красными губами и взглядом, в котором смешались боль, ярость и любовь. — Я люблю тебя, — сказал Влад, и его голос сорвался. — Ты слышишь, Гуменник? Я люблю тебя придурка. Не смей это забывать. Петя хотел ответить, но вместо этого закричал — потому что Влад попал в ту самую точку, и мир рассыпался на миллион осколков, каждый из которых пах Владом, Владом, Владом. Он кончил первым, выгнувшись дугой, выплескиваясь себе на живот, и его тело сжалось вокруг Влада так сильно, что тот не выдержал и последовал за ним через несколько секунд — с глухим, сдавленным стоном, уткнувшись лицом в Петину шею. Они лежали, переплетенные, мокрые, тяжело дышащие. Тишина за окном казалась ватной. Где-то далеко сигналила машина. На чужом языке кричали дети. — Не отпускай, — прошептал Петя в макушку Влада. — Не собираюсь, — ответил Влад. Они уснули так, не убирая руки с тел друг друга.

***

Проснулись они от того, что за окном было уже темно. Петя не помнил, когда в последний раз спал днем. И не помнил, когда в последний раз просыпался с кем-то в одной постели. Влад лежал рядом, прижимаясь грудью к спине Пети, и дышал ровно, тепло, по-русски — как пахнет русским сном? Пахло потом, постельным бельем и чем-то неуловимо домашним. Петя осторожно повернулся, чтобы посмотреть на него. Спал Влад красиво. Расслабленно. Губы приоткрыты, ресницы лежат на скулах — длинные, почти девичьи, но лицо жесткое, мужское. Петя провел пальцем по его брови, по переносице, по губам. Влад дернулся, не просыпаясь, и что-то пробормотал. По-русски. «Петь, не уходи». Петя замер. Сердце пропустило удар. Он не ушел. Он остался. Впервые за восемь месяцев он не сбежал. Утром (или уже вечером? Они потеряли счет времени) Влад проснулся первым и ушел на кухню. Петя нашел его стоящим у открытого холодильника с потерянным видом. — Ты ищешь что-то конкретное? — спросил Петя, опираясь плечом о косяк. На нем была только футболка Влада — та самая, которую Влад снял вчера и бросил на пол. — Гречку, — честно сказал Влад. — У тебя есть гречка? — Нет, — Петя усмехнулся. — Канадская гречка — не гречка. Это какая-то трава. — Тогда яичницу. Хотя бы яйца у тебя есть? — Есть. Они жарили яйца вместе. Влад стоял сзади, обняв Петю за талию, и утыкался носом ему в затылок. Петя переворачивал яйца лопаткой и чувствовал, как Влад дышит — глубоко, спокойно, как будто они делали это тысячу раз. Хотя делали. В Москве. В другой жизни. — Расскажи, — попросил Влад. — Как ты здесь. На самом деле. Не в сообщениях на три слова. Петя выключил плиту. Повернулся в кольце Владовых рук и посмотрел ему в глаза. — Тяжело. Сначала было страшно. Я не знал языка. Заблудился в аэропорту, потому что не понимал, где взять такси. Плакал в туалете кафе, потому что заказал не тот кофе. — Ты? Плакал? — Влад не поверил. — Я, — Петя кивнул. — А потом привык. Выучил язык. Нашел каток. Орсер — он хороший, правда. Он не давит. Он говорит: «Петя, ты можешь ошибаться. Ты человек, а не машина». Представляешь? Тренер, который разрешает ошибаться. Влад молчал, гладя его по спине. — Но по ночам я просыпаюсь, — продолжил Петя. — И мне кажется, что я в Москве. Что сейчас придет мама и скажет: «Петя, завтра рано на каток». А потом я открываю глаза — и вижу этот потолок. Чужой. И я не знаю, где я. И кто я. — Ты Петя Гуменник, — твердо сказал Влад. — Фигурист. Тупой идиот. Мой идиот. — Твой, — Петя улыбнулся. Но улыбка вышла кривой. Они поели. Потом Влад сказал: — Покажи мне Торонто. И Петя показал. Они гуляли по набережной, держась за руки, потому что в Канаде никому не было дела до двух парней, которые держатся за руки. Влад смотрел по сторонам широко открытыми глазами, как ребенок, и говорил: — Здесь нет ничего русского. — Здесь ничего русского нет, — согласился Петя. — А ты скучаешь? — По чему? По России? Или по тому, что было? — И по тому, и по другому. Петя долго молчал. Потом сказал: — По запаху катка в «Хрустальном». По Этери Георгиевне, которая орёт на весь лед. По твоим объятиям в раздевалке, когда никто не видит. По маминому борщу. По снегу. Настоящему, хрустящему, а не этой канадской слякоти. Но… я не могу вернуться. — Почему? — Потому что там меня задушат, — просто сказал Петя. — Не в прямом смысле. Но я не вписываюсь. Я слишком… свободный, что ли? Я хочу кататься так, как я хочу. А там всегда надо соответствовать. И я устал. Влад остановился. Повернул Петю к себе за плечи. — А если я перееду? Петя замер. — Что? — Если я перееду сюда. Через год. Два. Выучу английский. Найду тренера. Буду кататься за Канаду — или за кого угодно. Но буду рядом с тобой. — Ты серьезно? — Я никогда не был серьезнее, — Влад смотрел прямо. — Я люблю тебя, Петя. Я не умею без тебя. Я пробовал. Восемь месяцев. Не вышло. Петя стоял, открыв рот. Ветер с озера трепал его волосы. Где-то кричали чайки. На чужом языке разговаривали редкие прохожие, но Петя вдруг понял, что это не важно. — Ты правда приедешь? — Правда. Только обещай мне одну вещь. — Какую? — Не становись канадцем, — Влад усмехнулся. — Оставайся русским. Даже если мы будем жить здесь. Даже если наши дети, если они будут, заговорят на английском раньше, чем на русском. Оставайся тем Петей, которого я полюбил. Упрямым, талантливым, невыносимым. — Я невыносимый? — Петя притворно возмутился. — Ты сбежал в другую страну, потому что боялся любить на расстоянии, — Влад перечислил по пальцам. — Ты не брал трубку полгода. Ты заставил меня прилететь за семь тысяч километров. Да, ты невыносимый. — Но ты меня любишь. — Но я тебя люблю, — согласился Влад. — Иди сюда. Он поцеловал Петю прямо на набережной, под взглядами канадских чаек и редких прохожих. И Петя почувствовал, как что-то оттаивает у него в груди. То, что он заморозил восемь месяцев назад. То, что он считал потерянным навсегда.

***

Влад улетал в воскресенье. Последнюю ночь они не спали. Сначала они просто лежали, разговаривали. Петя рассказывал про Орсера, про новые прыжки, про то, как сложно дался четверной лутц с новой группировкой. Влад рассказывал про Соколовскую, про то, как она орала на него за то, что он пропустил тренировку («Я сказал, что заболел. Она не поверила, но отпустила»). Они смеялись. Потом замолкали. Потом снова смеялись, потому что молчать было слишком страшно. А потом Петя сказал: — Я хочу запомнить тебя. — Я никуда не денусь, — ответил Влад. — Я же сказал, прилечу. — Нет. Я хочу запомнить тебя вот так. Сейчас. Касаться тебя и помнить. Он сел на кровати, стянул с себя футболку и посмотрел на Влада. Взгляд был серьезным, почти торжественным. — Раздевайся, — попросил Петя. — Медленно. Я хочу смотреть. Влад подчинился. Он никогда не умел отказывать Пете. Стянул футболку через голову, расстегнул джинсы, спустил их вместе с бельем. Петя смотрел, не отрываясь, и его дыхание становилось глубже. — Иди сюда, — позвал Петя, и Влад подошел. Они поменялись ролями. Теперь Петя был сверху — двигался медленно, почти лениво, заставляя Влада извиваться под ним, вжиматься в матрас, кусать губы до крови. — Петь, — прошептал Влад, когда Петя вошел в него — осторожно, но уверенно, — Петь, пожалуйста, быстрее. — Нет, — Петя улыбнулся, и в улыбке было что-то хищное. — Ты хотел запомнить? Запоминай. Каждое движение. Каждый миллиметр. Он наклонялся и целовал Влада в ключицы, в шею, в уголок губ. Влад стонал, не сдерживаясь, царапал Петину спину, обхватывал ногами его талию. И Петя двигался — то глубоко, то почти выходя, то снова погружаясь, растягивая удовольствие, как жвачку. — Я люблю тебя, — повторял Влад, и голос его ломался. — Я люблю тебя, люблю, люблю. — Знаю, — шептал Петя. — Я тоже. Прости, что заставил ждать. Прости, что трус. — Не трус. Просто идиот. — Твой идиот, — Петя ускорился, и оба заменили слова стонами, потому что слова стали лишними. Они кончили почти одновременно — Влад первым, с громким, сорванным криком, Петя следом, уткнувшись лицом в подушку, чтобы соседи не услышали. Потом долго лежали, рассматривали друг друга, а потом обнялись, как котята — смешно, нелепо, нежно. — У тебя есть шрамы новые, — заметил Влад, проводя пальцем по бедру Пети. — Здесь. От падения? — От сальхова, — кивнул Петя. — Орсер сказал, что это красиво. Что шрамы — это карта. Где мы были и куда идем. — Твой тренер философ. — Твой тренер — Соколовская. Она философ? — Она — диктатор, — Влад усмехнулся. — Но хороший. Я ее люблю. Они замолчали. За окном светало. Торонто просыпалось. — Не улетай, — попросил Петя в который раз. — Надо, — ответил Влад. — Но я вернусь. Через месяц. Я уже всё решил. — Обещаешь? — Клянусь четверным лутцем. Самым кривым в моей жизни. Петя рассмеялся. И заплакал. Одновременно.

***

В аэропорту они стояли у стойки регистрации, и Петя вцепился в куртку Влада так, что побелели пальцы. Влад не отстранялся. Он гладил Петю по голове, по щекам, по плечам, как будто хотел передать тепло на три недели вперед. — Ты прилетишь? — спросил Петя. В сотый раз. — Прилечу, — Влад поцеловал его в лоб. — А ты не смей подписывать никакие документы без меня. Хорошо? Про гражданство. Подождем. — Подожду. — И не вздумай забывать русский. — Не забуду. — И маме звони. Она волнуется. — Позвоню. Влад отступил на шаг. Улыбнулся — криво, как умел только он. — Я люблю тебя, Гуменник. Даже если ты станешь гражданином Марса. — А ты станешь гражданином моей кровати, — ответил Петя. — В следующий приезд. — Договорились. Влад развернулся и пошел к выходу на посадку. Не оборачивался. Петя знал, что если Влад обернется, он побежит за ним, сядет в самолет, полетит в Москву, бросит всё. Поэтому Влад не оборачивался. Уже у самого выхода он поднял руку — не глядя — и помахал. Петя помахал в ответ. Потом Влад скрылся за стеклянными дверями. А Петя остался стоять, глядя на взлетающие самолеты, и думал. Он думал о том, что дом — это не страна. Дом — это человек. И его дом только что улетел в Москву. Но обещал вернуться. Петя вытер слезы. Достал телефон и написал одно сообщение: «Жду. Не задерживайся. Твой Петя» И пошел к выходу из аэропорта. На улице шел дождь. Торонто плакал по Владу вместе с ним. Но внутри, в груди, в том месте, где жила тоска по родине, теперь жило что-то другое. Надежда. И Влад. Всегда там был Влад. Петя пытался прятать этого придурка глубоко внутри, но не мог. Влад был всем. Влад был всегда. Его Влад. Он шел по мокрым улицам, читал чужие вывески и улыбался. Потому что даже если вокруг всё чужое, есть тот, кто делает весь этот мир родным. И этого достаточно.