Из говорящих только по-русски — не мочь поговорить ни с кем

Первые две недели после отъезда Влада были похожи на наркотический сон. Петя жил воспоминаниями: как пахла Владова шея — снегом, мятой и чем-то неуловимо родным; как он шептал «мой Петя» в темноте, когда думал, что Петя уже спит; как их пальцы переплетались на набережной Торонто, и Влад сжимал его ладонь так сильно, будто боялся, что Петя исчезнет. Он не исчез. Он остался. Но Влад — начал исчезать. Сначала Петя списывал на усталость. Соревновательный сезон в разгаре, Соколовская гоняет Влада в хвост и в гриву, новые программы, старые травмы. Нормально, что он не пишет каждые полчаса. Нормально, что голосовые сообщения стали короче. Нормально, что на «спокойной ночи» Влад отвечает «ок» или просто ставит сердечко и не пишет больше ничего. Нормально. Петя убеждал себя в этом каждый день. Но к концу второй недели нормальное перестало быть нормальным.

***

Петя сидел на кухне в своей маленькой торонтской квартире, пил остывший чай и листал переписку с Владом. Вверх, вверх, вверх — туда, где сообщения были длинными, где Влад отправлял голосовые на пять минут, где он смеялся в трубку и говорил: «Петь, я так по тебе скучаю, что готов пешком через океан плыть». А теперь — сухие фразы. «Как дела?» «Норм». «Что делаешь?» «Тренировка». «Скучаешь?» «Ага». Одно слово. Одно чёртово слово вместо «скучаю так, что зубы сводит». Вместо «ложусь и представляю, что ты рядом». Вместо «твоя футболка всё ещё пахнет тобой, я сплю в ней». «Ага». Петя смотрел на это «ага» и чувствовал, как что-то царапает изнутри. Не ревность. Не злость. Страх. Глухой, липкий страх, от которого холодеют пальцы и перестаёт работать воображение — потому что воображение сразу рисует самое страшное. Он попробовал позвонить. Влад не взял трубку. Написал через час: «Был на льду. Что хотел?» «Что хотел». Не «ты как», не «соскучился», не «прости, что не ответил». «Что хотел». Петя стёр набранный ответ, написал «ничего, потом», выключил телефон и уставился в потолок. В голове крутилась одна и та же мысль: «Что происходит? Что я сделал не так?» А потом он зашёл в Инстаграм. Просто чтобы отвлечься. И увидел сторис Миши Шайдорова. Миша и Влад. В раздевалке. Влад сидит на скамейке, мокрый после душа, полотенце на шее, волосы ещё влажные. Миша стоит рядом, облокотившись о шкафчик, и смотрит на Влада с улыбкой. Не дружеской. Не такой, какой смотрят на приятеля. А такой… тёплой. Собственнической. Подпись: «Мой любимый спарринг-партнёр». Петя прочитал это пять раз. «Мой». Снова «мой». Как в прошлый раз, когда он уже чувствовал неладное. Но тогда он убедил себя, что это просто слова. Интернет-сленг. Дружеская шутка. Сейчас он уже не был так уверен. Он увеличил фото. Присмотрелся к глазам Влада. Тот смотрел не в камеру, а куда-то в сторону — в пол, в стену, куда угодно, только не в объектив. У него был такой взгляд, когда он что-то скрывал. Петя знал этот взгляд. Видел его однажды, когда Влад случайно разбил мамину любимую вазу и пытался сделать вид, что это кот. Влад не умел врать лицом. Его глаза всегда выдавали. И сейчас они выдавали — что-то. Что-то, что Петя боялся расшифровывать. Он закрыл приложение, налил себе второй чай, потом третий. Чай остывал, он не пил. Просто сидел, смотрел на стену и ждал. Чего? Звонка? Объяснения? Чуда? Влад не звонил. Не писал. Только поставил лайк под Петиным старым фото — случайно, наверное, пролистывая ленту. Или специально. Или ему было всё равно. Петя написал сам. Коротко: «Ты какой-то другой. Всё нормально?» Ответ пришёл через четыре часа. В два часа ночи по Торонто — десять утра по Москве, время, когда Влад уже должен был быть на тренировке. «Всё нормально. Просто устал. Не выдумывай». «Не выдумывай». Петя перечитал и почувствовал, как что-то внутри переворачивается. Не ревность ещё. Не боль. Предчувствие. Холодное, как канадская зима, предчувствие, что мир, который он строил два года, трещит по швам. Он не ответил. Просто лёг в кровать, свернулся калачиком и уставился в темноту. И в этой темноте ему показалось, что он слышит чей-то голос. Не Влада. Другой. Низкий, с лёгкой хрипотцой, смеющийся. Миша. Петя закрыл глаза и прошептал в подушку: — Пожалуйста. Только не это. Но он уже знал. Ещё не фактами. Не доказательствами. А тем чутьём, которое не обманывает никогда. Что-то случилось. Что-то непоправимое. Третья неделя стала адом. Петя перестал спать. Он ложился в час ночи, ворочался до трёх, засыпал под утро и просыпался через час от того, что сердце колотилось как бешеное. Он перестал есть — еда не лезла, кофе стал единственным, что он мог в себя влить. Орсер на тренировках смотрел на него с тревогой. — Петя, что происходит? — спросил тренер после того, как Петя упал с тройного тулупа — прыжка, который делал с пяти лет. — Ты не в себе. Ты болеешь? — Всё нормально, — соврал Петя. — Просто не выспался. Орсер не поверил, но не стал давить. Только сказал: «Если тебе нужно поговорить, я здесь». Петя кивнул и ушёл в раздевалку. Там он сел на скамейку, уставился в пол и понял, что сейчас разрыдается. Он не разрыдался. Он сдержался. Как всегда. Как умел. Как учил себя — держать лицо, даже когда внутри всё горит. Он достал телефон. Сообщений от Влада не было уже шесть часов. Последнее — вчерашнее «спокойной ночи», отправленное в десять вечера по Москве, когда Петя ещё был на тренировке. Влад знал, что Петя на тренировке. Он мог бы написать раньше. Мог бы позвонить. Не позвонил. Петя зашёл в Инстаграм. И замер. Миша выложил новое фото. Влад и Миша сидят в кафе. На Владе — не его кофта. Чужая, большая, тёмно-синяя. На плече — рука Миши. Влад улыбается. Не той улыбкой, которой улыбался Пете — открытой, доверчивой, почти детской. А другой. Той, которую Петя никогда не видел. Загадочной. С прищуром. С лёгким румянцем на щеках. Подпись: «Ночные посиделки с моим любимым раздолбаем». «Моим». Снова «моим». Петя почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он быстро выключил телефон, сунул его в сумку и вышел на улицу. Торонто дышало ему в лицо влажным воздухом, но Петя не чувствовал ничего, кроме пустоты. Он прошёл несколько кварталов, не глядя по сторонам. Остановился у витрины какого-то магазина, упёрся в неё лбом. Стекло было холодным. Как Владовы сообщения. Как его «не выдумывай». Как его молчание. — Что ты делаешь, Влад? — прошептал Петя. — Что ты делаешь с нами? Стекло не ответило. Он вернулся домой, упал на кровать и впервые за две недели позволил себе заплакать. Не всхлипывая в подушку, как делал обычно, а открыто, громко, как ребёнок. Слёзы текли по щекам, затекали в уши, капали на подушку. Он плакал от бессилия, от страха, от того, что не мог ничего сделать. Не мог прилететь — у него были соревнования через месяц. Не мог позвонить и потребовать объяснений — потому что боялся услышать правду. Не мог даже нормально тренироваться, потому что мысли всё время возвращались к одному и тому же. Влад и Миша. Влад, который спит в чужой кофте. Влад, который улыбается по-новому. Влад, который перестал писать «я тебя люблю». Когда слёзы кончились, Петя сел, вытер лицо футболкой и написал: «Влад, мне нужно с тобой поговорить. Позвони, когда сможешь. Пожалуйста». «Пожалуйста» он добавил потому, что боялся, что Влад проигнорирует. Потому что последние дни Влад игнорировал слишком часто. Ответ пришёл через час: «Хорошо. Позвоню вечером». «Вечером». По Москве вечер — это ночь по Торонто. Петя не спал бы всё равно. Он сел на подоконник, прижался лбом к стеклу и стал ждать. Влад позвонил в двенадцать ночи по Москве — восемь вечера по Торонто. Петя смотрел на экран телефона, где высветилось имя «Влад», и не мог нажать «ответить». Пальцы дрожали. Сердце колотилось где-то в горле. Он ответил на пятом гудке. — Алло? — голос сел от долгого молчания. — Привет, — голос Влада был… странным. Не усталым, нет. Он был виноватым. Петя узнал эту интонацию. Влад говорил так, когда боялся, что его раскусят. — Ты хотел поговорить. Я слушаю. «Я слушаю». Не «прости, что долго не звонил». Не «как ты?». «Я слушаю». Как на допросе. — Да, — Петя сглотнул. — Я хотел спросить… у тебя всё в порядке? — В смысле? — В прямом. Ты стал другим. Твои сообщения — одно слово. Ты не звонишь. Когда я пишу, ты отвечаешь через несколько часов. Я смотрю на твои сторис с Мишей, и мне кажется… Он замолчал. Не мог произнести это вслух. — Кажется что? — голос Влада стал жёстче. — Кажется, что ты отдаляешься, — выдохнул Петя. — Или уже отдалился. Я не знаю. Скажи мне. Просто скажи правду. Что бы это ни было. Тишина. Такая долгая, что Петя услышал, как где-то в Торонто сигналит машина. — Петь, — наконец сказал Влад. — Я не знаю, что тебе сказать. Ты далеко. Очень далеко. И мне тяжело. Тяжело быть одному. — Ты не один, — Петя почувствовал, как по щеке скатывается слеза. — У тебя есть Миша. — Миша — это друг, — слишком быстро ответил Влад. — Друг, который называет тебя «моим»? Друг, на чьих плечах твоя кофта? Друг, с которым ты проводишь ночи? — Петя, прекрати, — в голосе Влада появилась злость. — Ты начинаешь меня допрашивать? Ты бросил меня, уехал в свою Канаду, а теперь хочешь контролировать, с кем я общаюсь? — Я не бросал тебя, — Петины пальцы сжались в кулак. — Я уехал тренироваться. Я не переставал тебя любить ни на один день. — Но ты перестал быть рядом, — Влад почти кричал. — Ты не понимаешь, каково это — просыпаться одному, засыпать одному, ждать твоего звонка, который может не случиться, потому что у тебя тренировка или ты устал, или ты просто забыл. А Миша — он рядом. Он приходит, когда мне плохо. Он обнимает меня, когда я плачу. Петя замер. — Ты плачешь? — Иногда, — голос Влада дрогнул. — По ночам. Когда ты не звонишь. — Влад, — Петя хотел сказать что-то тёплое, ободряющее, но слова застряли в горле. Потому что он вдруг понял — Влад не просто проводит время с Мишей. Влад открылся Мише. Влад плачет на плече у Миши. Влад получает от Миши то, что Петя не может дать на расстоянии. — Ты с ним спал? — спросил Петя. Спросил — и сам испугался своего голоса. Тихого, почти безжизненного. На том конце провода повисла тишина. Такая, что Петя услышал, как Влад дышит — часто, нервно, как загнанный зверь. — Влад, — Петя повторил. — Я тебя спрашиваю. Ты спал с Мишей? — Петь… — Не надо «Петь». Ответь. Влад молчал. Пять секунд. Десять. Двадцать. А потом на фоне раздался голос. Не Влада. Чужой. Низкий. С хрипотцой. Сонный. — Влад, ты идёшь? Я жду. Миша. Миша, который говорит «я жду». В двенадцать ночи по Москве. В квартире Влада. Или Влад в квартире Миши. Не важно. Важно то, что Миша ждёт Влада в постели. И Влад не попросил его молчать. Не вышел в другую комнату. Он звонил Пете, зная, что Миша рядом. Петя услышал, как в его голове что-то хрустнуло. Стекло. То самое, которым он упёрся лбом в витрине. Оно разбилось. — Влад, — сказал Петя. Голос не дрожал. Потому что внутри было уже слишком больно для дрожи. — Ты сейчас с ним? Влад молчал. — Влад, — Петя повысил голос. — Ты сейчас в одной постели с Мишей? — Петь, я могу объяснить… — Объяснить что? — Петя вдруг закричал. Он не хотел кричать, но голос вырвался сам. — Что ты трахнул его, пока я ждал твоего звонка в Канаде? Что ты говорил мне «спокойной ночи», а сам ложился с ним? Что ты врал мне в глаза? — Я не врал, — Влад заговорил быстро, сбивчиво. — Я люблю тебя. Я правда люблю. Но я не выдержал. Мне было так одиноко, Петь. Так одиноко, что я готов был лезть на стену. А Миша… он был рядом. И я… один раз. Это был один раз. Я пожалел сразу. — Один раз? — Петя усмехнулся. Горько, страшно, на разрыв. — Ты сейчас с ним в одной постели. В двенадцать ночи. Это не один раз, Влад. Это система. — Нет, нет, — Влад почти плакал. — Он просто остался, потому что… — Не надо, — перебил Петя. — Пожалуйста. Не надо оправданий. Я не хочу слышать, как ты врёшь. Он хотел бросить трубку. Прямо сейчас. Нажать красную кнопку и забыть этот разговор, как страшный сон. Но пальцы не слушались. Или сердце не давало. — Петя, — Влад всхлипнул. — Прости меня. Пожалуйста. Я дурак. Я слабак. Я не должен был. Но я люблю только тебя. Только тебя. Клянусь. — Клянусь? — Петя почувствовал, как слёзы текут по лицу, но голос оставался ровным. Слишком ровным. Как у робота. — Ты клянёшься мне, лёжа в постели с другим? На фоне снова голос Миши. На этот громче, нетерпеливее: — Влад, выключи уже телефон. Иди сюда. Петя закрыл глаза. — Иди, — сказал он. — Тебя ждут. — Петя, нет, подожди… — Я люблю тебя, Влад, — сказал Петя. И это были самые страшные слова в его жизни. Потому что он говорил их человеку, который только что разбил ему сердце. — Я люблю тебя, но я не могу так. Не могу ждать, пока ты выберешь. Не могу слушать, как кто-то другой зовёт тебя в постель. Я не могу. Прости. — Петя! Петь, не вешай… Петя нажал «отбой». И в наступившей тишине он услышал только одно — как бьётся его собственное сердце. Медленно. С надрывом. Как будто ему осталось биться недолго. Он уронил телефон на пол, сполз со стула и сел на холодный линолеум кухни. Прижал колени к груди, обхватил их руками и замер. Он не плакал. Слёзы кончились. Осталась только пустота. Огромная, чёрная, бездонная. Как космос. Как расстояние между Торонто и Москвой. Как пропасть, которая теперь разверзлась между ним и Владом. «Он спал с ним», — думал Петя. — «Он спал с Мишей. Он прикасался к нему так же, как ко мне. Он целовал его губы, которыми целовал меня. Он говорил ему мои слова». Мысль была такой физической, такой осязаемой, что Петю вырвало. Прямо на кухне, в раковину, сухими спазмами, потому что есть он давно не мог. Он стоял, согнувшись, держась за край раковины, и его выворачивало наизнанку — вместе с болью, с любовью, с надеждой, которая только что умерла. Потом он умылся, вытер лицо холодной водой и посмотрел на себя в зеркало. Красные глаза, опухшие веки, бледная кожа. — Что ты теперь будешь делать? — спросил он у своего отражения. Отражение не ответило. Три дня Петя не выходил из дома. Он отключил телефон, чтобы не видеть сообщений от Влада. Но перед этим успел прочитать несколько. Влад писал — много, отчаянно, сбивчиво. «Петя, прости меня, пожалуйста. Я не хотел. Это ничего не значит». «Он ушёл. Я выгнал его. Петь, я выгнал его, потому что понял, что хочу только тебя». «Ответь, пожалуйста. Умоляю. Я не переживу, если ты меня бросишь». «Петя, я люблю тебя. Только тебя. Всегда любил. Этот один раз — ошибка. Самая большая ошибка в моей жизни». «Петя, пожалуйста. Я на коленях». Петя читал и чувствовал… ничего. Пустоту. Потому что слова Влада больше не имели веса. Он мог писать что угодно — «люблю», «прости», «клянусь», — но Петя помнил тот голос на фоне. «Влад, я жду». И Влад не сказал Мише: «Подожди, я разговариваю с любимым человеком». Влад просто молчал. Позволял Мише звать его в постель. При Пете. Это было страшнее, чем сам факт измены. Потому что измену можно было объяснить слабостью, одиночеством, расстоянием. А это — неуважение. Это — «ты для меня не настолько важен, чтобы я попросил другого заткнуться». Петя не мог это простить. Не сейчас. Может быть, никогда. На четвёртый день он включил телефон. Сообщений было больше пятидесяти. От Влада. От Миши — одно, короткое: «Ты эгоист, Гуменник. Влад плакал три дня из-за тебя. Если ты его не любишь — отпусти». Петя усмехнулся. Эгоист. Это Миша, который спал с чужим парнем, называет его эгоистом. Ирония. Он не ответил ни Мише, ни Владу. Вместо этого написал своему агенту в Канаде: «Анна Сергеевна, я готов подать документы на гражданство. Чем быстрее, тем лучше». Он не хотел гражданства. Он хотел сжечь все мосты. Чтобы не было пути назад. Чтобы не было искушения простить. Чтобы Влад понял — есть вещи, которые не исправить словами. Агент ответила через час: «Хорошо, Петя. Я всё организую. Ты уверен?» «Уверен», — написал Петя. Он не был уверен. Но он должен был сделать хоть что-то. Потому что сидеть в этой квартире, смотреть на пустую кровать и вспоминать, как Влад лежал здесь, прижимался к нему, шептал «мой Петя», было невыносимо. В ту же ночь ему позвонил Влад. Петя не взял трубку. Влад позвонил ещё раз. Потом ещё. Потом начал писать: «Петя, возьми трубку. Пожалуйста. Я не могу дышать». «Я прилечу. Завтра. Куплю билет. Мне плевать на тренировки». «Только не молчи. Умоляю». Петя смотрел на эти сообщения и чувствовал, как внутри что-то борется. Часть его — та, которая всё ещё любила Влада, — хотела ответить. Хотела сказать: «Прилетай. Я жду. Мы всё решим». Другая часть — та, которая видела, как Влад не попросил Мишу замолчать, — говорила: «Не смей. Ты не тряпка. Ты не простишь измену, даже если любишь». Он не ответил. Лёг на кровать, уставился в потолок и пролежал так до утра. Без сна. Без мыслей. Без чувств. Утром он встал, оделся, пошёл на тренировку. Орсер посмотрел на него и ничего не сказал. Только хлопнул по плечу. — Good to have you back, — сказал тренер. Петя кивнул. Вышел на лёд. И начал кататься. Он катался как одержимый. Прыжок за прыжком, вращение за вращением. Он не думал о Владе. Не думал о Мише. Не думал об измене. Он думал только о льде. О том, как конёк врезается в поверхность, как тело слушается, как на секунду, в прыжке, можно забыть всё. После тренировки он сел в раздевалке, открыл телефон и увидел сообщение от Влада. Одно. Последнее. Отправленное час назад. «Я в аэропорту. Вылетаю в Торонто. Буду через десять часов. Ты можешь не отвечать. Можешь не открывать дверь. Но я должен посмотреть тебе в глаза. Я должен сказать это не в трубку. Я должен попробовать. Прости меня. Просто дай мне шанс сказать». Петя прочитал. Перечитал. И закрыл телефон. Десять часов. Десять часов, чтобы решить — открывать дверь или нет. Десять часов, чтобы понять, сможет ли он когда-нибудь простить. Десять часов, чтобы выбрать — любовь или гордость. Он вышел из раздевалки, сел на скамейку у катка и посмотрел на небо. Торонто было серым, холодным, чужим. Но где-то над Атлантикой летел самолёт с Владом. С человеком, который предал его. С человеком, без которого он не мог дышать. — Что мне делать? — спросил Петя у неба. Небо не ответило. Самолёт Влада приземлился в Торонто в семь утра. Петя знал это, потому что отследил рейс. Он не спал всю ночь — сидел на подоконнике, пил холодный кофе и смотрел, как за окном медленно светлеет небо. Он перечитал все сообщения Влада. Каждое. От первого, отправленного после расставания, до последнего, из аэропорта. И в каждом из них он искал ответ. Прощать или нет? В семь тридцать раздался звонок в дверь. Петя не встал. Он сидел на подоконнике, обхватив колени руками, и смотрел на дверь. Звонок повторился. Потом ещё раз. Потом кто-то постучал — тихо, неуверенно, как будто боялся, что дверь не откроется. — Петя, — голос Влада. Снаружи, через дверь. Хриплый, уставший, почти умоляющий. — Петя, я знаю, что ты там. Открой, пожалуйста. Петя молчал. — Я прилетел за семь тысяч километров, — продолжил Влад. — Я не спал всю ночь. Я плакал в самолёте, и стюардесса спросила, всё ли со мной в порядке. Я сказал, что нет. Что я потерял самого важного человека в своей жизни. И что я должен его вернуть. Пауза. Тишина. — Петь, я знаю, что я сделал. Я знаю, что нет оправданий. Я знаю, что я предал тебя. И я не прошу простить меня прямо сейчас. Я просто прошу… дай мне шанс объяснить. Не в трубку. Не в сообщениях. А глядя в глаза. Пожалуйста. Петя смотрел на дверь. Он мог встать, подойти, открыть. Мог впустить Влада. Мог ударить его. Мог обнять. Мог молча закрыть дверь перед его носом. Он не знал, что выберет. — Петя, — Влад всхлипнул. Петя услышал этот всхлип через дверь. Такой же, как тогда, в трубку. — Я люблю тебя. Я сделал ужасную вещь. Я предал твоё доверие. Но я хочу его вернуть. Я буду пытаться, сколько понадобится. Год, два, десять лет. Я буду ждать. Я буду доказывать. Только скажи, что у меня есть шанс. Петя закрыл глаза. Он вспомнил их первую встречу. Вспомнил, как Влад смотрел на него тогда — робко, влюблённо, как будто увидел чудо. Вспомнил их первый поцелуй в раздевалке, когда никто не видел. Вспомнил, как Влад сказал: «Я никогда не причиню тебе боль». И как он причинил. Самую сильную боль в жизни. Но он также вспомнил, как Влад прилетел в Торонто в первый раз. Как стоял на пороге, дрожащий, и говорил: «Я прилетел, чтобы забрать тебя. Или остаться с тобой». Как они лежали в обнимку и Влад шептал: «Мой Петя». Можно ли простить такое? Можно ли забыть голос Миши на фоне? Можно ли снова доверять? Петя не знал. Он встал с подоконника. Медленно, как во сне, подошёл к двери. Положил ладонь на холодную поверхность. За дверью было тихо. Влад ждал. Петя сжал ручку. И замер. За дверью стоял человек, который разбил его сердце. Человек, которого он любил больше жизни. Человек, который прилетел за семь тысяч километров, чтобы сказать «прости». Петя открыл дверь.