Часть 5

«Королева Червей напекла кренделей В жаркий‑жаркий летний денёк, А валет червей все семь кренделей уволок… И злая королева завопила: „Голову долой! Голову долой!“» Особняк Найтреев тонул в тусклом лунном свете. Гости давно разъехались, бал был окончен, и хозяева разошлись по своим комнатам. О прошедшем празднике в честь дня рождения Элиота Найтрея напоминали лишь уставшие слуги, завершающие последние дела, да украшения. В воздухе витал аромат цветов, дорогого парфюма, сладостей и алкоголя — словно эхо минувшего веселья. Винсент неспешно шёл по сумрачным коридорам, едва слышно напевая старую детскую песенку — с нарочито приторной интонацией, будто издеваясь над самой её идеей. Его шаги эхом отдавались в тишине, а губы кривила едкая усмешка. Он остановился у окна, небрежно оперся о подоконник и выглянул в роскошный сад, залитый лунным светом. — «Голову долой», — передразнил Винсент приторным голосом. — Как всё просто у этих королев: не понравилось — казнить, не задумываясь. Почти как у Баскервиллей с их великими планами, идущими по головам. Хотя… Винсент замолчал, выпрямился и издал короткий, резкий смешок. Он провёл пальцем по стеклу, оставляя едва заметный след, и медленно качнул головой. — Баскервилли с их извечной мантрой «всё ради спасения Глена». И Пандора — эти благородные стражи порядка, борцы с Бездной, всегда считающие, что, мешая Баскервиллям, спасают мир. Такая трогательная наивность! Они суетятся, собирают сведения, строят планы… а толку? Как будто они могут остановить то, что должно случиться. Он рассмеялся, больше не сдерживаясь, — особняк спал, позволяя ему остаться наедине с собственными мыслями. Отойдя от окна, Винсент в последний раз взглянул на сад и двинулся дальше по коридору, продолжая размышлять вслух: — «Мы не позволим Баскервиллям воскресить Глена!» — произнёс он театрально‑возмущённым тоном и резко остановился. — Пусть пытаются. Их «великие планы» — это просто мышиная возня. Они даже не понимают, что именно пытаются остановить. И уж тем более не знают, как. Пандора — всего лишь пешки, пытающиеся казаться важными фигурами. Думают, что их правила и запреты что‑то значат в этой игре. Найтрей резко замолчал, прислушиваясь к окружающему миру. Рука потянулась к поясу, где под праздничным камзолом скрывался небольшой кинжал для самообороны. За его спиной скрипнули старые половицы, послышался шелест чужого плаща, и на губах Винсента заиграла язвительная улыбка. Он уже знал, кто стоит позади. Найтрей обернулся, встретившись с недоверчивым взглядом. Шарлотта Баскервилль стояла посреди коридора, скрестив руки на груди. Её глаза сверкнули в полумраке, отражая лунный свет, проникающий через высокие окна. Казалось, девушку совершенно не волновало, если слуги или члены Дома Найтрей заметят её здесь. — И кто же, по‑твоему, пешка в этой игре? — спросила она ровным, но твёрдым голосом. Винсент на мгновение замер, а затем его улыбка стала ещё шире — теперь в ней читалась смесь вызова и насмешки. — Шарлотта, — протянул он, картинно поклонившись. — Как вовремя. Я как раз размышлял о том, насколько тщетны усилия Пандоры помешать великому замыслу Баскервиллей. — Тщетны? — Шарлотта приподняла бровь. — Ты так уверен, что победа уже у нас в руках? — Уверен? — Винсент рассмеялся. — Нет, дорогая Лотти, до победы ещё очень далеко. Но я знаю, что в данный момент члены Пандоры бьются с ветряными мельницами. Они не понимают сути игры, а вы… — он сделал паузу, — вы хотя бы пытаетесь играть по‑настоящему. — Значит, ты всё ещё на нашей стороне? — Шарлотта шагнула ближе, её взгляд стал пронзительным, словно пытался проникнуть в самые потаённые мысли Винсента. Он подался вперёд, точно намереваясь продолжить их разговор шёпотом, но вместо ответа тихонько пропел с излюбленной ядовитой улыбкой на губах: — «И злая королева завопила: „Голову долой! Голову долой!“» Шарлотта отпрянула. Выражение её лица сменилось с обескураженного на напуганное. Она уже видела этот безумный огонёк в глазах, смотрящих на неё, — холодный, отстранённый, почти нечеловеческий. Сердце сжалось, дыхание участилось, а ладони вспотели. Она сжала пальцами ткань платья, судорожно сглотнув. На мгновение Лотти показалось, что за спиной Винсента мелькнула высокая рогатая тень. Она возникла на долю секунды и тут же растворилась в полумраке коридора. Девушка моргнула, пытаясь или прогнать морок, или разглядеть стоящий за Найтреем силуэт, но коридор был пуст. Лишь они двое стояли в лунном свете, отбрасывая длинные, изломанные тени. — Скажем так, милая Лотти, — улыбнулся ей Винсент, — мне куда интереснее наблюдать за тем, как Баскервилли раз за разом опережают этих самонадеянных блюстителей порядка. — Вот оно что… — Шарлотта коротко усмехнулась, но в её голосе прозвучала нотка разочарования. Она кивнула в сторону лестницы. — В таком случае, идём. У нас много дел, а ты тратишь время на детские песенки. — О, я бы с радостью, леди Баскервилль, — ответил Найтрей, отвешивая шутовской поклон, — но на сегодня слишком устал. Поговорим о делах в другой раз. Надеюсь, тебя не нужно провожать? Развернувшись на каблуках, он поднял руку в небрежном прощальном жесте и неспешно двинулся прочь, оставляя Шарлотту одну в полумраке опустевшего особняка. Лунный свет очертил его силуэт, прежде чем тот скрылся за поворотом. Лотти обуревали противоречивые эмоции: досада, раздражение, едва уловимая обида. Она понимала, что сейчас ничего не может сделать. По сути, она рисковала, явившись сюда, и втайне надеялась, что Винсент уйдёт с ней. Но этот упрямец решил ослушаться — как всегда, следуя лишь своим капризам. Когда силуэт Найтрея окончательно растворился в лабиринте коридоров, Шарлотта резко накинула капюшон, скрывая лицо. Она покинула особняк так же незаметно, как и пришла, — словно призрак, скользнувший в тени. «Ничего, — мысленно пообещала себе девушка, сжимая кулаки. — С Винсентом я успею поговорить. И уж тогда… я проучу этого высокомерного мальчишку как следует».   Винсент неспешно шёл по сумрачному коридору, и с каждым шагом его поступь становилась всё резче, отрывистее — словно отбивала такт внутреннего раздражения. Разговор с Шарлоттой оставил неприятный осадок: слишком много вопросов, слишком мало ответов. Он всё ещё ощущал на себе её взгляд, будто прожигающий спину, и мысленно усмехнулся: «Опять она надеется, что я стану послушной пешкой в её игре…» Свернув за угол, Найтрей остановился перед массивной дверью личного кабинета — той самой, что примыкала к его покоям. Рука на мгновение замерла над холодной латунной ручкой. Сквозь щель под дверью в коридор проникал тонкий лучик света, дрожащий, как живой. По ту сторону кто‑то был — и не нужно было открывать дверь, чтобы уловить аромат горящего в камине дерева, смешанный с тонким запахом сладкого цветочного чая. Винсент глубоко вздохнул, словно готовясь к новому испытанию, и потянул за ручку. Дверь бесшумно открылась, впуская его внутрь. Лунный свет пробивался сквозь лёгкие занавески, обрамлённые тяжёлыми бархатными портьерами, и играл бликами на мягком ковре. В камине приятно потрескивали дрова, а пламя отбрасывало неровные блики на стены, увешанные старинными портретами. В центре, на низком столике возле дивана, ещё виднелись следы недавнего чаепития: пара фарфоровых чашек с изящным узором, блюдце с крошками от миндального печенья и заварочный чайник, от которого всё ещё поднимался тонкий завиток пара. — Какой неприятный сюрприз, — промурлыкал Винсент приторно‑сладким голосом, от которого могло свести зубы. В этой интонации смешались ирония, вызов и едва уловимая угроза. Зарксис Брейк, небрежно закинув ногу на ногу, расположился в глубоком кресле у камина и помешивал чай в чашке — слишком сладкий, как он любил. На его губах играла лёгкая, почти беззаботная улыбка, но внимание единственного глаза было приковано к Найтрею. В этом взгляде читалось что‑то неуловимое: смесь азарта, любопытства и затаённой насмешки. — Приём окончен, Шляпник, — произнёс Винсент, входя в кабинет. По пути он снял перчатки и небрежно бросил их на столик. — И, кажется, ты уже достаточно задержался. Зарксис медленно поднял взгляд, не переставая помешивать чай. Его улыбка не дрогнула, но в красном глазу мелькнуло что‑то острое — словно лезвие ножа, спрятанное под шёлковой лентой. — Да, неужели? — протянул он, нарочито растягивая слова. — А как же хваленое гостеприимство одного из Четырёх Великих Домов? Или оно распространяется только на тех, кто играет по вашим правилам, герцог? Винсент не ответил. Пройдя вглубь комнаты, он достал из шкафа бутылку дорогого вина и бокал. Если Брейк уже успел попросить слуг принести ему чай и теперь наслаждался его вкусом, то почему бы и ему, Винсенту, не позволить себе то же самое? Вино оказалось сладким — на мгновение Найтрею даже показалось, что приторным. Это тут же напомнило о сидящем в комнате незваном госте. Всё это время Брейк молчал, ощущая знакомое раздражение, смешанное с мрачным весельем. Ему нравилось выводить Винсента из равновесия, наблюдая, как тот изо всех сил пытается сохранить хладнокровие. — Недавно я слышал голоса в коридоре, — заговорил он наконец, — и один из них точно не принадлежал членам семьи Найтрей. Винсент непроизвольно вздрогнул и слишком резко поставил бокал на подоконник. Его пальцы скользнули по тонкой хрустальной ножке, точно погладив её. — Тебя это не касается, Шляпник, — в голосе уже сложно было скрыть раздражение. Этот Брейк… Как он умудряется быть одновременно везде, успевая услышать то, чего не позволено слышать другим — включая его самого? Проклятый клоун, вечно всё портит. Винсент сжал кулаки — под пальцами жалобно скрипнул хрусталь бокала, и герцог тут же ослабил хватку. Он обернулся. Его силуэт чётко вырисовывался на фоне угасающего света, а взгляд — холодный и расчётливый — скользил по комнате, пока не остановился на Брейке. Винсент испытывал смесь настороженности и раздражения: он не мог до конца понять мотивов Зарксиса, и это вызывало беспокойство и злость. — Как всегда, предпочитаешь сахар вместо здравого смысла, — раздавшийся в тишине голос показался Брейку слишком громким. — Или это попытка заглушить что‑то ещё? Зарксис рассмеялся — звонко, почти весело, но в глубине его единственного глаза мелькнуло что‑то острое. Его забавляла сложившаяся ситуация: это было похоже на игру в кошки‑мышки, где они оба выбирали правила — и каждый раз правила были новые. — О, герцог Найтрей, вы так проницательны, — протянул Шляпник, нарочито растягивая слова. — Может, мне просто нравится, когда жизнь немного приторнее, чем есть на самом деле. Ну а вы, как вижу, по‑прежнему предпочитаете всё в меру… и в меру ядовитым? Винсент слегка улыбнулся, не отрывая взгляда от содержимого своего бокала. Где‑то внизу, а затем на улице, послышались шаги и голоса — но вскоре всё стихло. Это охрана, по всей видимости, обходила особняк, проверяя, всё ли спокойно. На мгновение Винсент вспомнил о Лотти. Удалось ли ей незаметно покинуть особняк? Да и вообще, как она сюда попала? Он мотнул головой, отгоняя непрошеные мысли. — Ядовитым? — переспросил Найтрей, делая небольшой глоток. — Скорее, осторожным. В отличие от некоторых, я не бросаюсь в омут с головой, даже если там обитают золотые рыбки. Зарксис сделал глоток чая — нарочито медленно, будто смакуя момент. Он уловил напряжение в голосе Винсента и ощутил прилив триумфа: значит, он на верном пути. За последнее время их отношения стали всё больше напоминать поле боя, где нет места доверию. Хотя казалось, не так давно все могло обернуться иначе. — Золотые рыбки, говорите? — Зарксис наклонил голову, и прядь белых волос упала на пустую глазницу. — А что, если я скажу, что уже поймал одну? И она вот‑вот начнёт петь… не совсем те песни, что вам хотелось бы услышать. В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием дров в камине. Винсент резко поставил бокал на подоконник — звук получился громче обычного, будто подчёркивая внезапную смену настроения. Внутри бушевала буря: гнев, тревога, недоверие и — совсем чуть‑чуть — страх. Он боялся, что Брейк действительно знает слишком много, и это могло поставить под угрозу всё, что он задумал. — Мистер Шляпник, — произнёс он жёстко, почти отрезая каждое слово, — вы играете с огнём. И, боюсь, в этот раз можете не успеть отскочить. Зарксис выпрямился, и его улыбка стала чуть шире, но теперь в ней не было ни капли веселья. Он почувствовал, как лёгкая радость от удачного выпада сменяется горечью: он видел, что Винсент уже не воспринимает его как собеседника на вечер. В груди защемило от осознания, что они снова пытаются уколоть друг друга, вместо того чтобы поговорить… но он не мог остановиться — игра зашла слишком далеко. — А может, я как раз и жду, когда станет горячо, — он поставил чашку на столик, и фарфор издал короткий, резкий звук. — В конце концов, кто знает, может, именно в пламени мы увидим правду… или то, что от неё осталось. Винсент сверкнул глазами. Он сделал шаг от окна, затем ещё один — каждое движение было резким, почти порывистым. Не говоря больше ни слова, Найтрей стремительно направился к двери. Брейк резко поднялся, задевая столик. Звякнула маленькая чайная ложечка, накренилась фарфоровая чашка, но всё же устояла на блюдце. Зарксис сделал несколько шагов и тут же остановился, преграждая Винсенту путь. Его единственный глаз поймал отблески пламени камина, вспыхнув глубоким потусторонним светом. — Вы сотрудничаете с Баскервилями, — сказал он прямо, без прежней игры в намёки. — И прежде, чем вы ответите, хорошенько подумате. Тот голос в коридоре, это ведь была Шарлотта Баскервилль, и говорила она вовсе не про недавний бал в честь Элиота… Глаза Винсента недобро сверкнули, однако Брейк точно не заметил этого, продолжая. — О чем можно говорить с теми, кто поддерживает убийцу, по велению которого погибло столько невинных? Вы либо глупец, падкий на их лестные обещания, схожие с обещаниями Цепей, либо… — Либо? — передразнил его Найтрей, вскидывая подбородок. Голос его прозвучал слишком резко, слишком громко. — Ты бредишь, Брейк. — Не надо лгать, — Зарксис понизил голос, но он стал ещё более напряжённым. — Вы им помогаете. Зачем? Что они пообещали? Власть? Безопасность? Или вы продались за обещание изменить прошлое? — Замолчи! — Винсент сделал шаг вперёд, глаза его сверкнули. — Ты ничего не знаешь. Ни о моих мотивах, ни о том, что на самом деле происходит. — Тогда объясните, — Зарксис не отступал. — Я не верю, что даже вы можете так просто предать всё, что осталось от чести Найтреев. — Вот только я никогда не был Найтреем, — почти выплюнул Винсент. — По крайней мере, в том смысле, который вкладываешь ты, Брейк. Зарксис замер, словно от удара. Его улыбка дрогнула и исчезла. Он сделал шаг назад, но тут же выпрямился, стараясь не выдать замешательства. — Проваливай, Шляпник, — почти зашипел Найтрей. Его голос дрожал от сдерживаемых эмоций, но он не мог позволить Брейку увидеть свою слабость. В груди сильнее вспыхнула волна раздражения — почти ярости. Он ощутил, как кровь прилила к лицу, а пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Внутри нарастало чувство ловушки: он понимал, что любое резкое движение или слово только раззадорит Шляпника. — Прогоняете? И так скоро? — спросил тот, и в его голосе прозвучала едва уловимая печаль — наигранная, почти вымученная. Брейк шагнул ближе, сокращая расстояние и неотрывно глядя в знакомые разные глаза. Он ощущал, как в груди закипает смесь азарта и горечи. Ему нравилось выводить Винсента из равновесия — это давало ощущение контроля в мире, где он почти ничего не контролировал. — Почему бы другой золотой рыбке не рассказать обо всём? Раньше других, и тогда, быть может… — внезапно почти шёпотом начал Шляпник. — Ты не понимаешь, о чём просишь и к чему это может привести. — Может, и не понимаю. Но я должен это выяснить, и вы можете мне помочь с этим. К тому же, вы всё ещё мой должник, лорд Винсент. Найтрей отшатнулся. Он отступил на шаг, обходя Брейка по широкой дуге. Его движения оставались резкими, но теперь в них читалась не только злость, но и глубокая усталость. — Мой ответ «нет», мистер Шляпник, — бросил он через плечо, направляясь к двери. — Я ведь ничего не помню. Он распахнул дверь и кивком головы указал на пустынный коридор, тонувший в ночной тишине. — Напоминаю, что приём окончен. Поэтому будьте хорошим слугой — покиньте дом Найтреев. Зарксис замер на мгновение, словно взвешивая каждое слово, только что прозвучавшее. Его улыбка дрогнула — на долю секунды, но этого хватило, чтобы Винсент заметил: за привычной маской насмешки проступила настоящая, невыдуманная горечь. — Как скажете, лорд Винсент, — произнёс он тихо, почти без интонации. — Но помните, долг — платежом красен, а уговор — дело святое. Он медленно поднял руку, поправил манжету, будто приводя себя в порядок после невидимой битвы, и направился к двери — не спеша, с той нарочитой легкостью, которая всегда так раздражала Винсента. Найтрей молча следил за ним, чувствуя, как раздражение постепенно сменяется странной пустотой, словно в мгновение покинули все силы. Он хотел бы сказать что‑то ещё — резкое, колкое, окончательно поставившее точку, — но слова не шли. Брейк остановился у самой двери, совсем рядом, так близко, что вновь можно было ощутить приторный аромат конфет, недавно выпитого чая и чего-то нового. — Знаешь, Винсент… — тихо сказал он, впервые назвав Найтрея по имени, без титулов и прозвищ, нарушая правила хорошего тона. — Иногда молчание ранит сильнее любых слов. И страшнее всего — когда оно твоё собственное. Он вышел, и в кабинете повисла гнетущая тишина. Она заполнила пространство, словно густой туман, оседая на мебели, проникая в щели между камнями стен. Винсент резко захлопнул дверь, точно отрезая все возможные пути возвращения Шляпника, если бы тот осмелился. Звук получился глухим, окончательным — будто захлопнулась крышка старого сундука с забытыми воспоминаниями. Он провёл ладонью по лицу, точно стирая следы усталости, и подошёл к камину. Пламя всё ещё играло бликами на стенах, но теперь они казались тусклее, чем раньше. Постояв несколько минут, Винсент взял с подоконника бокал с недопитым вином и медленно опустился в кресло, делая глоток. Сладкий привкус, который он заметил в начале, теперь казался приторно-горьким.   Зарксис шёл по тёмным коридорам особняка, почти не замечая роскошных гобеленов и старинных светильников. Их былое величие теперь казалось ему пыльным и ненужным, как декорации после окончания спектакля. В ушах всё ещё звучал голос Винсента — холодный, отстранённый, — и этот звук царапал изнутри, будто ржавый гвоздь. Брейк не понимал, почему с момента битвы за Риверру он снова и снова искал встречи с этой лицемерной Серой крысой. Провоцировал его сильнее прежнего, слышал в ответ ядовитые слова, а в ушах раз за разом звучало тихое «спасибо». Воспоминание о том взгляде — усталом, почти отчаянном — жгло сильнее, чем любые упрёки. Тогда Найтрей был живым, без масок, без фальши. И его настоящий взгляд и короткое «спасибо» до сих пор не давали Брейку покоя. Ему хотелось вновь услышать этот спокойный, а не ядовитый голос, увидеть эти усталые и благодарные, а не насмешливые глаза. Брейк всегда считал себя мастером игры, но сейчас понял: он проиграл. Не в споре, не в словесной дуэли — а в чём‑то большем. В том, что нельзя выразить словами, но что ощущается как сквозняк в пустой комнате, как пустота, заполняющая пространство между людьми, которые могли бы стать ближе, но вместо этого отдалились. Зачем он сегодня остался в особняке Найтреев? Зачем солгал Шерон, что у него ещё есть неотложные дела, а сам до глубокой ночи ждал, чтобы… что? Чего он хотел от этой встречи? Признания? Извинения? Или просто ещё одного мгновения той искренности, что мелькнула на руинах города? Выйдя на улицу, Брейк поднял голову к ночному небу. Звёзды казались далёкими и равнодушными, а воздух — непривычно холодным. Он сделал глубокий вдох, пытаясь собраться с мыслями, но вместо ясности в голове осталась лишь одна мысль: Что мы делаем не так? Где‑то в глубине души он понимал: дело не в словах, не в язвительных репликах и не в игре, которую они так долго вели. Дело в том, что они оба боялись остановиться, признаться себе в том, что им нужно нечто большее, чем эта бесконечная дуэль. И в тот же миг, впервые за долгое время им обоим стало по-настоящему одиноко.