Часть 6

Пещера утопала в полумраке, лишь редкие лучи света пробивались сквозь трещины в скалах, вырисовывая на стенах причудливые тени. Зарксис Брейк сидел, опершись о стену, его поза излучала почти ленивую расслабленность. Белая чёлка небрежно падала на пустую глазницу, а губы изгибались в знакомой, чуть издевательской улыбке. — Я тебе ничего не сделаю! — произнёс он, и его смех, похожий на перезвон колокольчиков, эхом отразился от каменных стен. В этом смехе таилась угроза, словно хищник играл с добычей перед прыжком. Привалившись к холодной стене, Шарлотта Баскервилль криво усмехнулась, и из уголка ее красивых губ сбежала тонкая струйка крови. Девушка тут же слизнула ее и подтянула колени к груди. Взгляд, острый, как лезвие, не отрывался от лица Брейка. Некогда красивое платье было порвано в нескольких местах, а причёска растрепалась. — Это ты мне сейчас говоришь? — голос Лотти звучал тихо, но в нём чувствовалась сталь. Она не собиралась поддаваться на его уловки, не собиралась показывать слабость. Зарксис лишь пожал плечами, нарочитой медлительностью доставая из кармана леденец в яркой обертке. — Ну… ничего не поделать…— он сделал паузу, будто наслаждаясь витавшим в воздухе напряжением. — Ты ведь знаешь, Шарлотта, что со мной всегда так: слова — лишь завеса, а истина прячется глубже. Лотти не ответила, однако её взгляд говорил за неё. Она понимала: с Зарксисом нельзя расслабляться ни на секунду. Каждый его жест, каждое слово — часть игры, в которой правила известны только ему. — Если бы я этого не сделал, ты бы не стала меня слушать, — продолжил он, кивнув на тело у своих ног. На мгновение в его голосе прозвучала почти искренняя нотка сожаления. — Извиняюсь. Шарлотта стиснула зубы. Извинения Брейка — не более чем ещё один ход в его бесконечной партии. И именно это делало Шляпника таким опасным: он никогда не терял контроля, никогда не показывал своих настоящих чувств. В этом была его сила — и его слабость. Тишина повисла между ними, тяжёлая, как свинцовые тучи перед грозой. Шарлотта понимала: игра только начинается, и она была готова сделать свой ход, нужно лишь выждать немного времени. — После того, что вы сделали с госпожой, тебе ещё очень повезло… — слова Брейка резанули, словно клинок. Что он знает? Откуда? Неужели Винсент проболтался о яде, что она ему принесла? Или все это блеф, и Шляпник пытается таким образом выведать у нее истинную правду? — О чём ты говоришь?! — голос Шарлотты дрогнул, но она постаралась не показывать страха. — Что ты имеешь в виду? — Наверное, это несправедливо по отношению к тебе, но взглянем фактам в глаза. Ты перешла черту, и теперь последствия неизбежны. — Да что ты несешь?! — Шарлотта сжала кулаки. Её сердце колотилось как сумасшедшее. — Ты… знаешь больше, чем говоришь, дорогая Лотти, — усмехнулся Брейк и его единственный глаз свернул в полумраке пещеры. — Поэтому я должен спросить тебя как можно скорее… Скоро здесь будет Пандора, которой не стоит слышать то, что я скажу. Зарксис медленно поднялся и посмотрел на неё сверху вниз, в его взгляде читалась смесь насмешки и холода. Он сделал паузу, будто давая ей возможность осознать всю тяжесть ситуации. Пещера вдруг показалась Шарлотте ловушкой, а воздух — густым и удушающим. —  От вашего ответа, милая леди, будет зависеть ваша жизнь. Глаза девушки расширились от неожиданности, когда Зарксис наклонился ближе, и его дыхание коснулось её щеки. Пальцы осторожно коснулись подбородка, приподнимая лицо, чтобы Лотти не смела отвести взгляд. — Леди… — прошептал Шляпник, и в его голосе прозвучала странная смесь нежности и угрозы. — Вы хотите… Он не закончил фразу, но напряжение между ними стало почти осязаемым. Шарлотта хотела отвернуться, но не могла — словно невидимая сила удерживала на месте. Зарксис медленно провёл пальцами по её щеке. — …дружить? — наконец закончил он, и его губы изогнулись в едва заметной улыбке. — Со мной. Лотти с трудом сглотнула, пытаясь собрать мысли в кучу. Этот вопрос показался ей абсурдным, почти насмешкой. Она знала Зарксиса Брейка — его двойственность, его игры с чужими чувствами, его способность превращать дружбу в оружие. — Дружить? — повторила Лотти, словно пробуя слово на вкус. — С тобой? Зарксис наклонился ещё ближе, его дыхание стало тёплым на её губах, а глаз блеснул из-под челки. — Ты же дружишь с Винсентом Найтреем, не так ли? Почему тогда моя дружба должна казаться тебе такой немыслимой? Разве ты не видишь, как много общего у нас с ним — и в то же время как мы отличаемся? Это могло бы стать… увлекательным экспериментом. Шарлотта почувствовала, как её охватывает вихрь противоречивых эмоций. Упоминание Винсента резануло острым клинком. Конечно, она доверяла Винсенту, но его преданность общему делу никак не сопоставлялась с двойственной натурой Зарксиса. Брейк явно хотел провести параллель, но Лотти видела лишь пропасть между ними. Она закрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями. Время будто остановилось, и в этой паузе Лотти поняла: ответ на этот вопрос может изменить всё. Включая её саму.   ***   Когда Зарксис открыл глаза, тёплое солнце уже касалось края постели, скользя по покрывалу и тяжелому балдахину. Где‑то в стороне позвякивал фарфор, стучали каблуки чужой обуви, а доносившиеся голоса звучали так, будто их обладатели стояли за дверью или чуть дальше. Зарксис поднял руку, вытянув её к потолку, сжал и разжал пальцы. С губ сорвался тихий усталый стон. Как он и предполагал, использование Безумного Шляпника не прошло даром. Там, в пещере под «Домом Фионы», спасая Гилберта, Оза, Элиота Найтрея и остальных от Баскервиллей, Брейк злоупотребил силами своей Цепи — и теперь приходилось пожинать плоды. Он вновь сжал пальцы в кулак, рассматривая их очертания, повернул и распрямил ладонь. Ничего… Только размытое пятно. Точно рука и вовсе была не его. — Ты уже проснулся, Зарксис? — голос Лиама оказался таким громким, что Брейк невольно вздрогнул. Да, он проснулся. Если бы и всё остальное было сном… — Где я? Всё ещё в Сабрие? — Ты в Доме Рейнсвортов, — тут же ответил Лиам, подходя ближе к кровати. Он хотел добавить что‑то ещё, но дверь с громким стуком распахнулась, и в комнату ворвалась испуганная и одновременно разъярённая Шерон. Брейк мог бы поклясться, что её глаза метают молнии, а маленькие кулачки сжимаются и разжимаются. На его губах появилось тонкое подобие улыбки. Он столько лет был рядом с Шерон, что даже не видя её лица, мог представить его выражение. Она что‑то кричала, обвиняла его в никому не нужном геройстве, а потом осела на край постели и расплакалась. Брейк протянул к Шерон руку, намереваясь успокоить, но тут же опустил её. Чуткий слух уловил шаги ещё двух пар ног, а затем — голос Оза Безариуса. Значит, они всё же выбрались из той пещеры невредимыми… Или хотя бы живыми. — Это было неприятное чувство, — точно сквозь туман услышал Брейк и поднял голову. Верно, Оз говорил о ещё одной Печати, сломанной Баскервиллями. Теперь они были ещё на шаг ближе к возвращению Глена. — «Дом Фионы»? — в голосе Лиама прозвучало удивление, а в руках звякнула фарфоровая чашка. — Я видел иллюзию Глена, в то время как Алиса повстречала Джека, — это уже был Оз. — Гилберт, а что видел ты? — Ничего. Я ничего не видел. Его голос напомнил Брейку о Винсенте Найтрее и Шарлотте Баскервилль. Теперь он не сомневался, что они сотрудничали. Зелёный пузырёк с уже известным антидотом, который Оз принёс Зарксису после нападения Баскервиллей в академии, очень напоминал тот, что был в руках Винсента в день похищения Шерон. Один антидот — один яд, который использовали и Шарлотта, и Винсент. — Это была та могила, где ты нашёл часы? — в голосе госпожи Шерон звучало любопытство. Брейк понял, что потерял нить разговора, погрузившись в собственные мысли. Потянувшись к подносу с печеньем, он схватил первое попавшееся и отправил в рот. Меньше всего ему сейчас хотелось обсуждать произошедшее, но и откладывать на потом было бы неуместно. — А зачем ты отправился в Сабрие за нами, Брейк? — вопрос Гилберта застал Шляпника врасплох. — Уж точно не для того, чтобы помочь нам, верно? — Я ехал спасти вас. Это главная причина, — уклончиво ответил Брейк, завернувшись в одеяло. Тепло… Как же тепло и спокойно было просто сидеть вот так, замотанным в пуховый кокон, слушать их разговоры, есть печенье и глядеть на задумчивые лица… Глядеть? Брейк вздохнул и вновь поднял свою руку. Очертания всё так же были размыты, точно сквозь запотевшее стекло. Мир, некогда полный фигур и деталей, стал скопищем ярких пятен без чётких линий. Или он просто ещё не до конца восстановился? Поспит пару дней — и вновь станет как новенький… Мысль прозвучала неубедительно даже в его собственной голове. Он попытался сфокусироваться на чём‑то — хоть на чём‑нибудь. Но вместо знакомых очертаний лиц, вместо ироничной усмешки или строгого взгляда — лишь расплывчатые пятна с неясными контурами. Внутри что‑то оборвалось. Не страх — нет. Скорее, горькое осознание необратимости. — Брейк… — проницательности Оза было не позавидовать. Мальчик сразу всё понял, но у него хватило ума промолчать. Брейк слышал, как спустя несколько минут за собравшимися закрылись двери, оставляя его одного. Или… Он поднял голову, прислушиваясь. Нет, он не был один — Лиам, старый друг, товарищ и опора. Но даже его присутствие не могло заглушить ту тихую панику, что поднималась где‑то глубоко внутри. Зарксис резко сел, уловив рядом движение. Лиам был так близко, что Шляпнику почти удалось рассмотреть его лицо. Почти. — Зарксис? — в голосе Лунетта прозвучала неподдельная тревога. Он поднял руку и провёл ею перед лицом Брейка. — Ты и правда… ничего не видишь? Захотелось рассмеяться, как он любил — громко, звонко, весело, но смех застрял в горле, превратившись в горький комок. Вместо этого на губах появилась вымученная улыбка. — Я ещё не до конца ослеп, если ты об этом, Лиам. Черты лица я не разгляжу, но могу различить очертания предметов… Впрочем, скоро и это потеряю. В груди что‑то сжалось. Он вдруг отчётливо вспомнил, как всего несколько дней назад мог разглядеть мельчайшие детали: узор на фарфоровой чашке, блики света в волосах Шерон, едва заметную морщинку у глаз Лиама, когда тот хмурился. Теперь всё это исчезло. Исчезло безвозвратно. — Ты так спокоен, — вздохнул Лунетт. — А ты хотел бы, чтобы я беспокоился? — Брейк попытался говорить легко, но голос предательски дрогнул. — Ты же знаешь, Лиам, моё тело умирает. Но уверяю тебя, моя слепота ни на что не влияет… Разве что… Он замолчал, вновь упав на кровать и уставившись в потолок — или туда, где, как он помнил, должен был быть потолок. В ушах зазвучали голоса из прошлого: смех Шерон, строгий тон Гилберта, даже ворчание самого Лиама. Он мог их слышать, но больше не мог видеть. И от этой мысли становилось по‑настоящему тоскливо. Мгновение он молчал, вслушиваясь в собственное дыхание, недовольное сопение Лиама, шум в саду под окном. Боялся ли он того, что с ним происходило? Брейк был готов к этому, ведь знал: рано или поздно придёт и его час, и тогда он опустится на самое дно Бездны и вновь встретится с Ней. С Волей Бездны, которая лишила его глаза и которая когда-то пообещала изменить его прошлое… Но сейчас, в этот момент, он впервые по‑настоящему ощутил, что теряет не просто зрение. Он теряет связь с миром. С теми, кого любит. С тем, что делает жизнь… жизнью. — Для меня слепота — ничто, я и раньше не особо полагался на зрение, — прошептал Брейк. — И всё же мне грустно, что я больше не увижу улыбку мисс Шерон. Как светятся радостью её глаза и какой милый румянец появляется на её щеках, когда она смущается… Он сделал паузу, сжимая пальцами край одеяла. В памяти всплыли образы: Лиам с его упрямым взглядом, Оз с вечной ухмылкой, Гилберт, хмурящий брови в беспокойстве. Все они были где‑то рядом, но теперь — лишь тени, силуэты, голоса. Брейк сглотнул, пытаясь отогнать тяжелые мысли. Но они не уходили. Слепота была не просто потерей зрения — она отнимала у него часть души, часть воспоминаний, часть того, что делало его ним. — Хорошо, так и быть! — голос Лиама вновь вырвал его из мыслей. — Я помогу тебе. Буду опорой и поддержкой. Положись на меня! — О, как благородно, Лиам! Ты так вырос, что я сейчас расплачусь, — Брейк постарался пошутить, но собственный смех застрял в горле. — Слова истинного слуги дома Барма! Он мог поклясться, что в этот момент Лиам сжал кулаки, а его глаза сверкнули за стёклами очков. — Идиот! Я это делаю не как слуга Дома Барма! — Лунетт направился к дверям, и его шаги эхом отдались в возникшей тишине. — А в первую очередь — как твой друг, Зарксис Брейк! Он хлопнул дверью так сильно, что на столике возле кровати звякнула фарфоровая чашка. Брейк остался один. В тишине. В темноте. — Спасибо, Лиам… — прошептал он едва слышно.   Несколько дней Брейка никто не трогал. Лиам убедил всех, что после стычки с Баскервиллями Зарксис нуждается в долгом восстановлении — иначе потом не сможет продолжать выполнять свои обязанности. К всеобщему удивлению, его поддержали Шерон, Оз и Гилберт. Брейк сидел в комнате, кутаясь в одеяло, и большую часть времени просто смотрел перед собой — или туда, где, как он помнил, должна была находиться противоположная стена. Он старался сфокусировать взгляд, в надежде, что слепота пройдёт, но всё было тщетно. Перед глазами лишь колыхались размытые пятна, лишённые чётких очертаний. Каждый раз, когда он пытался разглядеть хоть что‑то — узор на покрывале, очертания стула у окна, тень от занавески, — внутри поднималась волна глухой тревоги. Он сжимал пальцы, вслушивался в тишину комнаты, ловил далёкие звуки дома: скрип половиц, шёпот в коридоре за дверью. Мир вокруг него становился всё более отдалённым, словно он уже начал растворяться в нём. Вздохнув, Брейк вновь падал на подушки и старался забыться сном. Но даже во сне его преследовали образы — яркие, чёткие, невыносимо реальные. Он видел улыбки друзей, их взгляды, жесты — всё то, что теперь не мог разглядеть наяву. Просыпаясь, он на мгновение забывал о своей слепоте, тянулся к этим образам, а затем вновь осознавал, что они остались где‑то за гранью его восприятия. Так прошёл день, затем второй… Зарксиса почти никто не навещал — все старались не беспокоить его. В какой‑то момент он начал думать, что о нём и вовсе все забыли. В тишине комнаты эти мысли разрастались, заполняя собой всё пространство. Он ловил себя на том, что прислушивается к каждому звуку за дверью, надеясь услышать знакомые шаги, голос, стук в дверь… Но тишина оставалась неизменной. По истечении третьего дня безделия Брейк не выдержал. Одиночество, которое раньше было ему привычно и даже комфортно, теперь давило, душило, заставляло чувствовать себя отрезанным от всего мира. Он больше не мог оставаться в четырёх стенах, где каждый предмет напоминал о том, чего он лишился. Собравшись с силами, Брейк покинул комнату. Выбравшись в коридор, он спешно спустился к главным дверям особняка Рейнсвортов. Его никто не остановил, не окликнул. За долгие годы Шляпник прекрасно помнил расстановку комнат и мебели, а потому не составило труда остаться незамеченным. Он двигался почти на ощупь, но не из‑за слепоты — из‑за привычки, выработанной годами. Тёплый вечер дохнул в лицо приятным ветерком, заиграв полами камзола. Брейк перехватил поудобнее трость — не столько для опоры, сколько для ощущения связи с реальностью — и медленно направился в сторону парка. Ему нужно было подумать, но в четырёх стенах это становилось практически невозможно. Там, за стенами особняка, мир казался шире, свободнее, а тишина — не давящей, а успокаивающей. Он сделал шаг, затем ещё один, прислушиваясь к шуршанию гравия под ногами, к шелесту листьев, к пению ночных птиц. Где‑то вдалеке шумели улицы Риверры, а ветер доносил запах цветущих кустов. Брейк глубоко вдохнул, пытаясь унять тревогу. Он знал, что впереди его ждут новые испытания, но сейчас, в этот миг, он просто хотел почувствовать себя живым — не слепым, не умирающим, а просто живущим. Брейк шёл по узким улочкам, размышляя над тем, как быть дальше. Он не сможет прятаться долго, не сможет скрывать свою слепоту вечно. Когда настанет час, придётся открыться, рассказать всё Шерон и остальным. Мысль об этом давила на грудь, словно тяжёлый камень. Как отреагирует Шерон? Что скажет Гилберт? Каждый из них по‑своему дорог ему, и каждый может посмотреть на него иначе, узнав правду. Зарксис резко остановился посреди аллеи, сжимая трость так сильно, что побелели костяшки пальцев под тканью перчаток. Меньше всего ему хотелось говорить леди Шерон о том, что он умирает. Брейк представил её лицо — растерянное, испуганное, а затем полное боли. Эта картина заставила его сглотнуть ком в горле. Брейк медленно, на непослушных ногах, дошёл до ближайшей скамейки и сел, запрокинув голову к ночному небу. Тишина ночи успокаивала, почти убаюкивала, но не могла избавить от тягостных мыслей. Он сидел, потеряв счёт времени, пока рядом не зашуршал гравий под чужими ногами и не раздались чьи‑то шаги. Ветер принёс едва уловимый аромат дорогого парфюма — знакомого Брейку. Тот невольно поморщился. Только не сейчас. Меньше всего в данный момент ему хотелось с кем‑то говорить или притворяться. — Какой внезапный сюрприз, — голос был тихим, он едва перекрывал шелест листвы над головой. — Доброй ночи, мистер Шляпник. Брейк прислушался, готовясь уловить язвительные, полные яда ноты, но их не было. Прошла минута. Затем вторая. В воздухе повисло напряжение — не враждебное, но настороженное. Брейк слышал дыхание Найтрея, чувствовал его присутствие рядом, и это заставляло нервы натянуться, как струны. Наконец Шляпник не выдержал первым: — Бессонница, герцог Найтрей? — он постарался вложить в голос всё безразличие, хотя сердце забилось сильнее. — Что-то вы далековато забрели для прогулки перед сном. Винсент не ответил. Вместо этого он подошёл ближе и молча присел рядом. — Слышал, ты попал в переделку. Там, на руинах Сабрие… И в Пандоре прошёл слух, что ты не выберешься, раз долго не присутствовал на собраниях. — Позвольте угадать, и вы обрадовались настолько, что сами решили в этом убедиться? Так спешили, что не рассчитали время, и поэтому оказались здесь в такой час? — Брейк криво усмехнулся. Пальцы сильнее сжали трость, которую он почти воткнул в землю перед собой. Беседа не клеилась, ведь нормально общаться им с Винсентом ещё не доводилось. Каждый раз — упрёки, издёвки, попытки уличить друг друга хотя бы в чём‑то. Но сейчас что‑то было иначе. В голосе Найтрея не было привычной язвительности, а в воздухе витало странное ощущение — будто оба понимали, что разговор идёт не о пустяках. — Почему ты не выдал меня? — Зарксис резко вскинул голову и обернулся, но вместо лица Винсента смог различить только смутные очертания в полумраке. — Почему не сказал им о моей связи с Баскервиллями? И в самом деле, почему? Он ведь мог в тот же вечер после бала пойти в Пандору и доложить о встрече Винсента Найтрея и Шарлотты Баскервилль. Мог и теперь, когда точно знал, что глава Дома Найтрей с ними заодно. И всё же Брейк молчал. — Ты мой должник, — с ухмылкой на тонких губах напомнил Зарксис, нарочно забывая про манеры и тем самым стирая невидимую грань между ними. — И пока не вернёшь должок, я не отстану. Винсент посмотрел на него с недоверием, тонкие брови сошлись на переносице. Налетевший порыв ветра принялся бросать в лица пряди волос и играть полами их одежд. В повисшей тишине между ними словно происходила немая дуэль — два человека, связанных тайной, но не доверяющих друг другу до конца. Один — всеми силами пытается скрыть ее. Другой — узнать истину. — Долг, говоришь? — тихо произнёс Винсент, и в его голосе прозвучала странная нотка, почти задумчивость. — Возможно. Но долг бывает разным, Шляпник, и порой он требует большего, чем просто слова. Что ж, не стану кривить душой: приятно видеть тебя во здравии. Брейк замер, пытаясь уловить истинный смысл сказанного. Слова Винсента звучали непривычно — без привычной язвительности, почти искренне. Это сбивало с толку, заставляло насторожиться. — Не подводит ли меня слух? — рассмеялся Брейк, стараясь скрыть замешательство. — Сам герцог Найтрей рад, что я остался в живых? — Рад? — Зарксис мог поклясться: в этот миг губы Винсента тронула кривая, едва заметная ухмылка. — Никто не говорил о радости, Шляпник. Всего лишь дань уважения твоему безумию… Мне казалось, ты уже должен был к этому привыкнуть. Пока ты играешь роль беззаботного фокусника — с иронией и шутками на устах, — я предпочитаю действовать иначе: с улыбкой и безупречными манерами. — В конечном счёте, мы оба делаем одно и то же, — задумчиво кивнул Брейк. — Держим мир на расстоянии вытянутой руки. Вот только вы, герцог, делаете это с ножом у горла оппонента. — Не делай вид, будто ты меня знаешь, — холодно отрезал Винсент. — Ты не имеешь ни малейшего представления… Найтрей резко поднялся. Под его ногами зашуршал мелкий гравий одинокой парковой дорожки, нарушая хрупкую тишину. Зарксис среагировал быстрее, чем успел осознать свой поступок: машинально протянул руку, в уже ставшей привычной манере схватил Винсента за запястье и слегка потянул назад, не позволяя ему уйти. Возможно, где‑то там, в самом начале паркового лабиринта, стоял экипаж, ожидая герцога, чтобы вернуться в поместье Найтреев или штаб Пандоры. Внутри, как Брейк предполагал, чутко спала Эхо, готовая в любой момент прийти господину на помощь. Но здесь и сейчас — только они двое, тишина и звёзды над головой. — Что ты… — Винсент почти упал обратно на скамейку, оказавшись совсем рядом со Шляпником. Его голос дрогнул, а в интонации проскользнуло нечто, что Брейк не мог точно определить — удивление? замешательство? — Прекрасная ночь для беседы по душам, не правда ли? — с улыбкой произнёс Брейк, не спеша разжимать пальцы на чужом запястье. — Давайте ещё немного побудем здесь. Он говорил тихо, почти шёпотом, и в этом голосе не было привычной насмешки. Вместо неё — странная, почти детская просьба остаться. Вдали от Пандоры, Баскервиллей, Бездны… Без масок и взаимных упрёков. Хотя бы на несколько минут. Просто два человека, а не враги, не соперники, не пешки в чужой игре. Винсент замер, не пытаясь высвободиться. Он смотрел на пальцы Шляпника, сжимающие его запястье поверх ткани камзола, а в голове, точно улей, роились миллионы мыслей. Вот сейчас Брейк вновь заведет свою шарманку про Сабрийскую трагедию, потребует рассказать все, что тот знает. Но в тоже время, что-то было не так — и это пугало. Он давно заметил, что после событий в Риверре, что-то изменилось. Тогда Шляпник спас его — вопреки их вражде. А затем был тот случай в штабе Пандоры, когда сам Найтрей поцеловал Брейка… лишь с целью заткнуть, прервать бесконечный поток оскорблений. В тот момент, в пылу ссоры, это казалось жестом раздражения, импульсивной попыткой остановить словесную перепалку. Но теперь что-то неуловимо сместилось в их отношениях. Вражда, которая все эти годы служила орудием и щитом, вдруг дала трещину. Это пугало Винсента. Пугало до дрожи, до перехваченного дыхания. И одновременно заставляло сердце биться быстрее, чем следовало бы. Рука Брейка скользнула вниз по чужому запястью — медленно, почти невесомо, точно разглаживая невидимые складки ткани. Прикосновение было осторожным, но уверенным, и Винсент невольно затаил дыхание. Чужая ладонь коснулась его пальцев, плотно сжатых в кулак. Никто не мог их видеть сейчас. В этом тихом уголке парка, на старой скамейке под сенью раскидистых деревьев, были только они двое. Время, казалось, остановилось, позволяя ощутить этот миг во всей его хрупкой полноте. Винсент чуть расслабил пальцы — и Брейк тут же сомкнул свою ладонь вокруг его руки. В этом жесте не было ни вызова, ни насмешки — только тихое понимание и едва уловимая просьба остаться здесь, в этом мгновении, чуть дольше. — Так просто быть искренним, — тихо заметил Брейк, и от звука его голоса по телу Винсента пробежали мурашки, словно ледяные пальцы скользнули вдоль позвоночника. — Что? — не понял Найтрей и резко обернулся, внезапно осознав, насколько близко они сидят. Так близко, что можно разглядеть едва заметную морщинку у такого же алого глаза, как у него самого, тень усталости, проступившую на лице Шляпника, и что‑то ещё — новое, тревожное, неуловимое. От Брейка снова пахло ненавистными конфетами: приторно-сладко, до раздражения, до желания отстраниться — и всё же не отстраниться. — Расскажи мне, что всё же случилось тогда, — повторил Шляпник. — В Сабрие, перед тем, как город поглотила Бездна. — Кажется, встреча с Баскервиллями не прошла для тебя даром, — попытался съязвить Найтрей, но голос прозвучал не так уверенно, как хотелось бы. — Если ты всерьёз считаешь, что я стану что‑то тебе рассказывать. Брейк повернул голову. Пальцы слегка дрогнули, сильнее сжимая чужую ладонь — почти бессознательно, почти отчаянно. Завтра он, возможно, вернётся в штаб Пандоры, наденет маску весёлого клоуна, будет шутить, улыбаться, а при виде Найтрея привычно хмурить брови. Если бы он только мог видеть его лицо сейчас — такое близкое, почти осязаемое. Если бы он вообще теперь мог хоть что‑то видеть… Брейк не мог сказать наверняка, сколько ему осталось. — Признайся, лорд Винсент… — выдохнул он, и в этом шёпоте прозвучала непривычная, почти детская мольба. — Ты никогда не хотел действительно забыть всё? Хотя бы на время? Будто никогда не было Бездны, Цепей… Сабрие. Винсент вздрогнул, резко дёрнул рукой, намереваясь вырваться из хватки Брейка, но тот лишь сильнее сжал пальцы — не грубо, а будто цепляясь за последний шанс. Возможно, у них больше никогда не будет возможности поговорить вот так — без свидетелей, без масок, без привычной игры. — Всё это глупости, Шляпник… — голос Найтрея прозвучал едва слышно, почти растворяясь в тишине ночного парка. Винсент сделал паузу, глубоко вдохнул, пытаясь вернуть себе привычное хладнокровие, и вновь дёрнул рукой — но уже менее решительно, почти неохотно. Брейк улыбнулся. Чуткий слух уловил шелест чужих одежд, а по телу пробежали миллионы мелких иголочек, стоило ощутить чужое прикосновение к своей щеке. Пальцы, обтянутые тканью дорогих перчаток, скользнули вдоль линии скулы, задержались на подбородке и на мгновение замерли в нерешительности — будто проверяя, не оттолкнёт ли он. Найтрей медленно наклонился ближе, окончательно сокращая расстояние. Брейк смог уловить его тёплое дыхание — чуть прерывистое, взволнованное — прежде, чем их губы встретились. Поцелуй не был похож на тот в штабе Пандоры. Он не был резким, не был порывистым, продиктованным вспышкой раздражения. Винсент целовал мягко, почти трепетно, как будто боялся, что его оттолкнут. Поцелуй был осторожным, изучающим, но в нём чувствовалась скрытая сила — та самая, что так долго копилась за их взаимными колкостями и стычками. И Брейк ответил — сначала неуверенно, едва ощутимо, словно пробуя это новое ощущение на вкус. Затем всё смелее, позволяя себе наконец отпустить все барьеры, которые они так старательно выстраивали годами. Всё, что было раньше — вражда, насмешки, взаимные уколы — вдруг потеряло значение, растворилось в этом мгновении, став чем‑то далёким и неважным. Брейк попытался перехватить инициативу — ведь он привык всегда контролировать ситуацию, особенно когда дело касалось Винсента Найтрея. Но на этот раз в его попытке не было вызова, лишь естественное стремление углубить то, что между ними происходило. И ему позволили это сделать — Винсент не сопротивлялся, наоборот, чуть подался навстречу, отвечая с той же нарастающей страстью. Лишившись зрения, Зарксис приобрёл что‑то новое. Он ощущал кожей чужое дыхание, слышал его — прерывистое, учащённое, вдыхал аромат чужого парфюма, смешанный с запахом ночного парка: влажной земли, цветущих кустов и едва уловимой свежести. Как же хотелось увидеть лицо Винсента в этот момент — его взгляд, выражение губ, лёгкую усмешку или искреннюю нежность… Но вместо этого он доверял ощущениям, которые говорили больше, чем могли бы сказать глаза. Поцелуй стал глубже, перестал быть трепетным, вырос до жадного, почти отчаянного — как будто оба наконец позволили себе то, что так долго сдерживали. Ладонь Брейка скользнула по бедру Найтрея — так же, как когда‑то на руинах Риверры, — и легла на талию, притягивая ближе. Зарксис мог поклясться, что ощутил на губах герцога лёгкую усмешку — едва заметную, почти неуловимую, — которая тут же потонула в новом поцелуе, ещё более глубоком. Время перестало иметь значение. Остались только они двое, ночь, шелест листьев над головой и это новое, неизведанное чувство, которое, казалось, могло изменить всё. «Это похоже на какое-то безумие…» — пронеслось в голове Шляпника. Каждое прикосновение отзывалось в теле волной тепла, словно расплавленное золото. Брейк скользнул ладонью выше, по плечу, к шее Винсента и на мгновение замер, чувствуя, как под кожей пульсирует жилка — быстро, неровно, выдавая его волнение. От этих лёгких, почти невесомых касаний по коже пробежали мурашки — не от холода, а от странного, нового ощущения, будто всё вокруг вдруг стало ярче, острее, значимее. Поцелуй пришлось разорвать, когда перестало хватать воздуха, и Брейк провёл большим пальцем по нижней губе Найтрея — медленно, едва ощутимо, точно желая запомнить или нарисовать его в воображении. Он вновь пожалел, что не мог видеть, лишь слышать и ощущать. Зарксис хотел запомнить всё: сбившееся дыхание, мягкость чужих губ, едва уловимый аромат ненавистных ему черных роз, растущих только в саду Дома Найтрей. «Я никогда не был Найтреем на самом деле!» — слова Винсента, произнесенные в штабе Пандоры, всплыли в сознании Брейка, заставив усмехнуться. Ладонь Найтрея скользнула за воротник его рубашки, и от этого интимного, неожиданного жеста у Брейка перехватило дыхание. Всё, что годами сдерживалось за колючими словами и насмешками, теперь находило выход в этих прикосновениях — осторожных, но полных невысказанного желания. — Кажется, мы оба с годами стали еще более безумны… — слова Винсента осели на губах приятным теплом. Брейк тихо рассмеялся и уже собирался снова поцеловать его, когда тишину ночи разорвал резкий раскат грома. Звук прокатился над парком, тяжёлый и гулкий, заставив их обоих вздрогнуть. Небо, ещё минуту назад усыпанное звёздами, затянули тяжёлые тучи. В тот же миг на дорожке, ведущей к скамейке, появилась маленькая фигурка — Эхо. Её светлые волосы слегка растрепались от ветра, а руки сжимали небольшой зонт. — Господин… пора возвращаться. Гроза начинается. Винсент резко отстранился. Мгновение назад его ладонь лежала на плече Брейка, пальцы скользили вдоль изгиба шеи или касались светлых волос. Хватило всего пары секунд, чтобы маска высокомерия вновь вернулась на законное место. Эхо шагнула ближе, оставаясь на почтительном расстоянии, и протянула зонт, тут же раскрывая его. Брейк прикусил губу, он словно кожей ощущал изменившееся настроение Найтрея. Молчание повисло между ними — неловкое, но не враждебное. Винсент забрал у девочки зонт, и Эхо убежала столь же быстро, как и появилась. — Неловко вышло, — заметил Брейк, и на его губах тут же заиграла привычная улыбка. Найтрей поднялся, когда первые капли упали на дорожку перед ними, и взглянул на Брейка сверху вниз — в его взгляде читалось что‑то неуловимое: сожаление о прерванном мгновении, но и благодарность за то, что оно всё‑таки было. Не говоря ни слова, Винсент протянул Брейку зонт. Тот принял его, слегка опешив от внезапности. — Ты можешь пойти со мной или вернуться в особняк Рейнсвортов, — тихо произнёс Найтрей, но в его голосе уже не было прежней теплоты. — Решать только тебе. Зарксис не поверил своим ушам. Он хотел было что‑то сказать, но Винсент уже отступил на шаг. — Прощай, Шляпник, — произнёс он сухо, в привычной для себя манере. Развернувшись, Найтрей зашагал прочь под начинающимся дождём, оставив Зарксиса одного на скамейке. Брейк сжал в руке ручку зонта, глядя перед собой невидящим взглядом. Он ловил смутные очертания окружающего мира — размытые, искажённые, ставшие вдруг такими чужими. Всё вокруг потеряло краски и глубину, резко контрастируя с тем тёплым, живым мгновением, что было совсем недавно. Тот краткий миг теперь казался далёким и почти нереальным — будто сон, растаявший с пробуждением. Усилившийся дождь вернул Брейка к действительности. Он машинально поднял зонт, но не сдвинулся с места, лишь повернул голову туда, где за поворотом аллеи исчез Найтрей.