Часть 3

Этот день ничем не отличался от других. Дерлорд вошёл в него медленно — как всегда, с той тщательной осторожностью, от которой у Эйвери перехватывало дыхание. Эйвери выдохнул, обхватывая ногами его талию, и прикрыл глаза. Всё было привычно. Он даже не заметил момента, когда что-то изменилось. Сначала это были пальцы. Те самые, что только что гладили его по боку, вдруг вцепились в бедро — жёстко, почти до синяка. Эйвери дёрнулся, удивлённо распахнул глаза, хотел спросить — но Дерлорд уже накрыл его рот поцелуем. Таким, от которого у Эйвери потемнело в глазах. — Ах. — он попытался отстраниться, но рука на затылке держала крепко — не больно, но не отпуская. Дерлорд углубил поцелуй, и Эйвери почувствовал, как его собственное тело предательски отвечает, наливаясь жаром. — Тише, — выдохнул Дерлорд ему в губы. Но голос был не его. Более низкий, хриплый. И в нём не было ни капли привычной нежности. Эйвери не успел испугаться. Потому что Дерлорд начал двигаться — быстро, резко, без подготовки, без той размеренной нежности, к которой Эйвери привык. Он вошёл глубоко, с первого толчка, и Эйвери громко вскрикнул, не ожидая такого. — Дерл, что ты… Договорить не дали. Дерлорд схватил его за подбородок, сжал пальцами щёки, заставляя смотреть в глаза. И в этих глазах было что-то чужое. — Не Дерлорд, — прошептал он, и губы его искривились в усмешке. — Не он. Эйвери замер. Внутри похолодело. А потом горячо — потому что тело не слушалось страха, тело уже горело, отвечая на каждое грубое движение. Жёлтый Король не церемонился. Он смог перехватить контроль над телом Дерлорда и трахал его быстро, жёстко, вбиваясь с такой силой, что кровать ударялась о стену. Одной рукой он сжимал бедро Эйвери до белых пятен, второй — обхватил его член, дроча в такт толчкам, без ритма, без жалости. — Так громко, — почти мурлыкнул Король, наклоняясь к самому уху. — А слышал, ты тихий. Что, только для меня голосишь? Эйвери не мог ответить. Он стонал на выдохе, срываясь на всхлипы, когда Дерлорд — нет, не Дерлорд, кто-то другой — попадал особенно глубоко. Из глаз текли слёзы, но он не понимал, от чего — от удовольствия, от страха или неожиданности. — Дерл, — выдохнул он, не в силах перестать звать того, кого сейчас не было рядом. — Дерл, пожалуйста… Король замер. На секунду. Посмотрел на него сверху вниз с таким выражением, от которого Эйвери захотелось сжаться в комок. — Его здесь нет, — тихо сказал Король. — Сейчас здесь только я. И ты будешь кричать для меня. Эйвери кончил первым. Волна накрыла внезапно, вырвав из груди протяжный, почти испуганный стон. Он выгнулся, пальцами вцепился в простыни, ожидая, что сейчас всё закончится. Но ничего не закончилось. Король дал ему секунду. Просто перестал двигаться, давая Эйвери перевести дыхание. А потом — снова. Те же резкие, глубокие толчки, та же рука на члене, сжимающая слишком сильно, двигающаяся слишком быстро. — Нет, — прошептал Эйвери, чувствуя, как тело начинает дрожать. — Нет, подожди, я только что… — А я не говорил, что буду останавливаться, — ответил Король и втянул его в новый поцелуй — жёсткий, почти злой, кусая нижнюю губу до металлического привкуса. Эйвери застонал ему в рот. Он чувствовал, как оргазм накатывает снова — слишком быстро, слишком ярко, и когда он уже был на грани, Король вдруг остановился. Эйвери извивался сам, пытаясь насадиться глубже, но Король держал его бёдра мёртвой хваткой. — Дэр... Дэрл... — имя рассыпается, как будто он забыл, как его произносить. Руки хватаются за спину Дерлорда, но Король перехватывает их, прижимает к кровати, и Эйвери остаётся только выгибаться, открывая горло для грязных поцелуев. И тогда Эйвери сжимается судорожно вокруг члена. Стенки пульсируют, обхватывают так сильно, что даже Король на секунду замирает. Эйвери плачет открыто, слёзы текут к вискам, смешиваются со слизью на губах. — Пожалуйста... ну пожалуйста... я всё сделаю, только продолжай... Король тихо усмехается, одним движением губ, которое Эйвери видит слишком близко. А потом резко начинал двигаться. Без нежности. Толчок — и Эйвери вскрикивает, потому что перевозбуждённые стенки реагируют на каждое движение как на ожог. — А-а-а! Слишком... слишком... — но он сам подмахивает бёдрами, сам тянется навстречу, потому что остановка была страшнее, чем эта боль. Король растягивает его изнутри каждым толчком, как будто входит в первый раз. Эйвери сжимается до белых точек перед глазами, скулит высоко и между стонами успевает выдыхать имя: — Дерлорд... Дерлорд... — не зная, что настоящий Дерлорд сейчас кричит внутри, запертый в своём сознании, и не может ответить. Оргазм, когда он наконец наступает, не приносит облегчения. Король обрывает его снова — резко выходит, оставляя пустоту, которая сжимается спазмом. Эйвери бьёт мелкая дрожь, он хватает ртом воздух, а по щекам уже не просто слёзы — солёные ручьи, смешанные со слюной и слизью. — Не останавливайся... только не останавливайся... — шепчет он, хотя минуту назад просил прекратить. И Король слушается. Дерлорд всегда слышит, даже когда Эйвери молчит. А Король не слышит даже крика. Когда Эйвери говорил "больно" — голос у него ломался, становится тонким и сиплым. Он не просил остановиться полностью, он просто хочел, чтобы его услышали. Чтобы тот, кто внутри тела Дерлорда, хотя бы на секунду замедлился, ослабил хватку, дал выдохнуть. Но Король сжимает его запястья ещё сильнее — так, что пальцы немеют, — и входит с разворота, будто хочет пробить насквозь. Эйвери всхлипывает прямо в поцелуй. Губы Короля грубые, чужие — они кусают, тянут, не дают отстраниться. Слюна смешивается со слезами, стекает по подбородку, и Эйвери захлёбывается этим вкусом, когда пытается снова сказать: — Дерл... больно... — но имя обрывается, потому что очередной толчок вышибает воздух из лёгких. Он даже не может пошевелиться. Только бёдра дёргаются в такт, только спина выгибается дугой, только внутри всё сжимается до спазма, а потом снова расслабляется против воли. Король пользуется этим — каждой слабой точкой, каждым всхлипом, каждой дрожью. Ему нравится, как Эйвери плачет. Ему нравится, что тот не может остановиться, даже когда хочет. Эйвери закрывает глаза, пытаясь отгородиться, но внутри темнота становится ещё страшнее. Он зовёт шёпотом зовёт Дерлорда, почти беззвучно, потому что голос сел. — Дер... где ты... вернись... — и Король в ответ только усмехается, сжимает его горло свободной рукой, не душа, а просто держа, и ускоряется. Стенки Эйвери уже горят — от трения, от перевозбуждения, от того, что их растягивают слишком быстро, не давая привыкнуть. Эйвери не знает, хочет ли он, чтобы это кончилось, или боится, что Король остановится снова и оставит его в этой пульсирующей пустоте. Он кончает в какой-то момент — не помнит когда. Тело делает это за него, судорожно, с хриплым криком, который тонет в подушке. Но Король не замедляется. Входит снова и снова, растягивая каждый спазм, превращая разрядку в новую пытку. Эйвери уже не может плакать — только хрипеть, открывая рот. А где-то глубоко внутри сознания настоящий Дерлорд рвёт голосовые связки в беззвучном крике. И когда он наконец вырвется — Эйвери будет лежать мокрый, дрожащий, с распухшими губами и пустым взглядом. И Дерлорд впервые в жизни не будет знать, как к нему прикоснуться. Рука на горле была ласковой, как у Дерлорда. Но при этом — жёсткой и контролирующей. Пальцы смыкались ровно настолько, чтобы перекрыть воздух, но не сознание. Эйвери ловит ртом пустоту, глаза расширяются, лицо краснеет, а снизу продолжается безжалостный ритм. Поцелуй в таком положении становится пыткой: нечем дышать, нечем стонать, только слёзы текут по скулам и беззвучное «пожалуйста» на губах, которые Король тут же закусывает. Когда он отпускает — Эйвери хватает воздух как утопающий, всхлипывая и кашляя, и именно в этот момент Король входит особенно глубоко, попадая точно по простате. Стон вырывается такой громкий и сорванный, что Эйвери сам пугается. Тело выгибается, пальцы скребут по подушке, а изнутри все течёт. Не просто смазка, а что-то тёплое, жидкое, текущее по бёдрам, и это уничтожает последние крохи достоинства. Истерика накатывает волной. Эйвери уже не контролирует ни голос, ни слёзы, ни то, как его тело бьёт крупная дрожь. — Остановись, пожалуйста, я не могу, хватит, ХВАТИТ — кричит он, захлёбываясь, не узнавая собственного голоса. И Король раздражённо вздыхает, и вместо того чтобы прекратить, начинает давить на живот. Эйвери чувствует это — член внутри через стенку живота, под ладонью Короля. Чувствует каждое движение с новой, ужасающей чёткостью. Для него это было слишком. Слишком глубоко, слишком тесно, слишком больно и слишком невыносимо приятно одновременно. Он пытается оттолкнуть руку Короля, но сил нет. Только новый спазм и мокрое, хлюпающее движение внутри. Король смотрит на него сверху вниз — глазами Дерлорда, но взгляд чужой и голодный. Ему нравится, как распух член Эйвери, как тот продолжает кончать сухими спазмами, хотя уже нечем. Нравится, как стенки сжимаются в попытке вытолкнуть — и не могут. А настоящий Дерлорд в это время где-то там, внутри, бьётся в истерике собственного сознания. И когда он всё-таки вернётся — ему придётся смотреть на синяки на горле, на следы пальцев на животе, на опухшие, искусанные губы Эйвери. И в его глаза: пустые, красные, всё ещё мокрые. И Дерлорд не сможет сказать «прости», потому что этого слова будет недостаточно. Но Король снова не дал ему опомниться. Он закинул текущие ноги Эйвери к себе на плечи и продолжил входить глубже. Эта поза интимная, почти нежная, если бы не грубые руки, которые лапают бёдра, сжимают до синяков, раздвигают ещё шире. Эйвери уже не может выгибаться — он просто полностью открыт, и каждое движение Короля видно так отчётливо, что стыдно смотреть. Сухой оргазм накатывает судорогой — член дёргается, но уже нечем кончить. Тонкий, хриплый стон, срывается с губ, даже когда Эйвери не хочет его издавать. И в этот момент Король начинает говорить. Голос Дерлорда, но интонации чужие — вкрадчивые, масляные, с ноткой презрения и наслаждения. — Видишь? Я даю тебе то, о чём ты просил годами. А он — нет. — Толчок — глубокий, медленный, чтобы прочувствовать каждое содрогание изнутри. — Ты умолял его пустить силы. Где они были? — Эйвери открывает рот, чтобы ответить, но выходит только всхлип. Король наклоняется ближе, почти касаясь губ, и шепчет, продолжая двигаться: — А я не сдерживаюсь. Я трахаю тебя так, как ты хотел. И ты кончаешь. Снова. И снова. Даже когда уже нечем. — Ладонь ложится на низ живота, слегка надавливает, и Эйвери чувствует, как член внутри упирается куда-то так глубоко, что темнеет в глазах. — Он боялся сделать тебе больно. А тебе это не нужно. Тебе нужно, чтобы тебя взяли. Правильно? Эйвери мотает головой — слабо, почти незаметно, потому что сил нет даже на это. Но Король беззвучно смеётся, одними лишь глазами: —Ты врёшь себе. Твоё тело говорит иначе. Оно сжимается вокруг меня, когда я говорю это. Оно хочет меня. Оно всегда хотело того, кто не будет тормозить. И снова толчок — резкий, выверенный, прямо по простате, и Эйвери выгибается с криком, который не похож ни на боль, ни на удовольствие. — Посмотри на себя. Ты течёшь. Ты рыдаешь. И ты всё равно не хочешь, чтобы я останавливался. Потому что я прав. Я лучше него. Эйвери мотает головой, губы дрожат, между всхлипами он выдавливает: — Нет... мне не... не приятно... перестань... — но голос срывается, потому что Король как раз в этот момент входит особенно медленно, растягивая каждое движение, а потом один грубый толчок — и Эйвери выгибается дугой, пальцы впиваются в простыни, а из горла вырывается сорванный стон. Король усмехается. Негромко и даже почти ласково: — Правда? Не приятно? А это что? — ещё один медленный вход, и снова резкий толчок, и Эйвери скулит, сжимается вокруг него, непроизвольно, потому что тело уже не слушается. Слёзы текут по щекам, смешиваясь с соплями и слюной, лицо мокрое, опухшее. Слизь течёт по бёдрам — густая, прозрачная, горячая. Она собирается в капли на внутренней стороне бёдер, стекает вниз, оставляя влажные разводы. Король смотрит на это, замедляясь ещё больше, чтобы Эйвери чувствовал каждое движение, каждую пульсацию своих стенок, которые сжимаются вокруг члена в тщетной попытке удержать его внутри. Эйвери крупно дрожит. Дрожь идёт от поясницы, разливается по ногам, заставляет пальцы ног подгибаться. Он тихо скулит, когда Король снова входит медленно, и замирает внутри, не двигаясь. Гиперчувствительные стенки пульсируют вокруг, каждое касание — как огонь, и даже это неподвижное состояние причиняет боль. — Пожалуйста... — шепчет Эйвери, не зная, о чём просит — продолжить или остановиться. Эйвери уже не может отличить, где заканчивается его тело и начинается боль. Каждый нерв превратился в открытую рану, и Король водил по ней снова и снова, не переставая. Сухой оргазм накатывал без предупреждения: просто резкий спазм внутри, судорога, которая выгибает спину дугой, и беззвучный крик, потому что голосовые связки уже сорваны. Член дёргается, но из него уже нечего выходить — только пульсация, только унизительное, пустое подрагивание. Эйвери течёт. Он весь стал жидким — слизь, слёзы, слюна, пот. Всё смешалось на его лице, на груди, на бёдрах, под ним лужа, которая хлюпает при каждом толчке. Он больше не пытается вытереться или прикрыться. Он просто лежит и дрожит, как в лихорадке. И тут истерика накрывает с головой. — Дерлорд... Дерлорд, пожалуйста... — имя срывается с губ, мокро и дрожаще, — Мне больно... Я боюсь.. вернись... пожалуйста, вернись... — Он не смотрит на Короля — он смотрит сквозь него, куда-то внутрь, туда, где заперт настоящий Дерлорд. И в этом взгляде — последняя надежда. Король бесится. Он стал совсем тихим, опасным. Рука ложится на подбородок Эйвери, пальцы сжимают щёки, заставляя смотреть в глаза — глаза Дерлорда, в которых сейчас нет ничего, кроме ярости. — Ты зовёшь его? Сейчас? Когда я делаю тебе так хорошо? — голос низкий, вкрадчивый, и от этого становится очень страшно. Он затыкает рот Эйвери грубым поцелуем. Не даёт выдохнуть и позвать снова. Язык вторгается в рот, как член в тело — без спроса. Эйвери мычит в этот поцелуй, пытается оттолкнуть, но руки не слушаются, и слёзы текут быстрее. Король двигается резче. Ритм сбивается на хаотичный и злой — короткие, глубокие толчки, каждый из которых заставляет Эйвери вздрагивать и сжиматься. — Он тебя не слышит. Его здесь нет. Есть только я. — шепчет Король в губы, не отстраняясь. — И я не остановлюсь. Ты будешь кричать моё имя. Или будешь молчать. Мне всё равно. Эйвери пытается позвать снова — но рот занят. Только мычание, только слёзы, только дрожащие пальцы, которые наконец находят силы вцепиться в плечи Короля. Он входит особенно глубоко, замирает на секунду, чувствуя, как внутри всё пульсирует и сжимается в очередном сухом спазме. И усмехается, глядя в мокрые, красные глаза Эйвери. — Плачь. Зови его. Он всё равно не придёт. А я никуда не уйду. И продолжает. Пока Эйвери не перестанет даже скулить — только тихо хрипеть, открывая рот, как выброшенная на берег рыба, и беззвучно шевелить губами, всё ещё формируя имя, которое никто не слышит. Эйвери бьётся под ним, как в припадке. Плечи отрываются от кровати, пальцы скребут по простыням, бёдра дёргаются в такт толчкам, но не потому, что он хочет их подхватить — а потому что тело больше не подчиняется. Оно реагирует само. Голова мотается из стороны в сторону, губы раскрыты в беззвучном крике. Слизь течёт ручьями. Она стекает по ягодицам, по бёдрам, собирается в лужицу под ним и хлюпает при каждом толчке. Этот влажный, неприличный звук разносится по комнате, смешиваясь с рыданиями. Король смотрит на это с усмешкой — глаза Дерлорда, но взгляд собственнический. — Смотри на себя, — шепчет он, не сбавляя темпа. Ты течёшь. А говорил, что не хочешь. Он подогревает истерику специально. Каждое слово — как удар плетью: — Он тебя так не трахал? Не мог довести до такого состояния? А я могу. Я заставлю тебя кончать, пока ты не забудешь своё имя. — И в подтверждение — резкий толчок, прямо по простате, от которого Эйвери выгибается дугой, и из груди вырывается не стон, а всхлип, переходящий в истеричный плач. Он кончает снова. И снова. И снова. Оргазмы накатывают волнами, без перерыва, один за другим — сухие, влажные, долгие, короткие, он уже не может их отличить. Член дёргается в такт толчкам, выделяя уже не сперму, а просто прозрачную жидкость, смешанную со слизью. Внутренние стенки пульсируют, сжимаются вокруг члена Короля, как будто пытаются выдавить его, но только плотнее обхватывают. Слёзы застилают глаза — Эйвери не видит лица перед собой, только размытое пятно, но чувствует усмешку. Чувствует, как тот наклоняется и слизывает слезу со щеки, комментируя: — Солёная. Как ты сам. И такая же нуждающаяся. — А потом резко входит, замирает на секунду внутри, и шепчет в самое ухо. — Он не дал тебе стать моим сосудом. Но ты всё равно стал моим. Просто по-другому. Эйвери уже не может ответить. Не может отрицать, не может звать Дерлорда, не может даже думать. Только чувствовать — как внутри пульсирует боль, смешанная с удовольствием, как слезы текут по щекам, как слизь заливает бёдра и простыни, как тело продолжает кончать, даже когда мозг кричит «хватит». И где-то на самом дне этого водоворота — тихая, отчаянная мысль: «Дерлорд, если ты меня слышишь... вернись. Пожалуйста. Я больше не могу один». Король смеётся прямо в лицо Эйвери, когда тот выгибается в очередной раз. — Ты видел себя? — Руки жадно скользят по телу Эйвери. Король мнёт его грудь, сжимает соски до короткой вспышки боли, проводит ладонями по рёбрам, оставляя красные следы. Он лапает Эйвери так, будто тот — вещь. Рука на члене было отдельным видом боли. Король сжимает его у основания, и Эйвери скулит высоко, потому что оргазм, который уже начал накатывать, резко обрывается. Внутри всё пульсируеи, стенки сжимаются вокруг члена Короля, но нет выхода, нет облегчения — только пустота и невыносимое напряжение. — Нет-нет-нет, пожалуйста, дай мне... — Эйвери хватает ртом воздух, но Король лишь сильнее сжимает, не давая кончить. И так раз за разом. Король дрочит ему — грубо и быстро доводя до самого края, и в последний момент зажимает головку или просто убирает руку. Эйвери всхлипывает, бёдра дёргаются в воздухе в поисках трения, а Король смотрит на это с улыбкой, потом снова берёт в руку и продолжает: — Проси громче. Может быть, я сжалюсь. Но он не сжалился. Он только сильнее сжимал, когда Эйвери начинал плакать и умолять. Входил глубже и замирал. Истерика Эйвери переходит на новый уровень — он уже не рыдает, он воет. Слёзы, сопли, слизь — всё смешивается на его лице, пока Король лениво надрачивает ему, то ускоряясь, то останавливаясь, то сжимая член так сильно, что Эйвери вскрикивает от резкой боли пополам с желанием. Король на секунду замирает, утыкаясь лбом в лоб Эйвери, и смотрит в его мутные, заплаканные глаза. Потом издевательски проводит большим пальцем по головке — так, что Эйвери дёргается и скулит сквозь зубы, — и тихо смеётся. — Ты хочешь знать, сколько раз ты кончил за... даже не за час. За полчаса, Эйвери. — Король отстраняется, нависая сверху, и его голос сочится презрением пополам с восхищением. — Тринадцать. Тринадцать сухих, трясущихся, истеричных оргазмов. Я даже не знаю, гордиться тобой или брезговать. — Он задумчиво уставился в его лицо. — Но зная Дерлорда.. Он бы гордился тобой. Он резко входит до конца — член скользит легко, слишком легко, потому что слизи теперь столько, что она заливает не только бёдра и простыни, но и его собственные яйца. Каждый толчок сопровождается мокрым, хлюпающим звуком, и этот звук — отдельное унижение. Эйвери не легче от того, что член идёт гладко. Ему не легче вообще ни от чего. Отсутствие трения убивало последнюю иллюзию контроля. Он чувствует каждый миллиметр, каждое движение, каждую пульсацию своей перевозбуждённой, истерзанной плоти. И это не приносит ничего, кроме режущей боли пополам с безумным, нечеловеческим желанием. Слизь течёт по бёдрам и капает на простыни густыми каплями, и когда Король выходит почти полностью, между ними тянется длинная прозрачная нить. Король смотрит на эту нить, потом на лицо Эйвери — мокрое, красное, опухшее, с размазанными по щекам слезами и соплями, и усмехается шире. — Ты похож на раздавленную пиявку. Всё течёт и ничего не держится. — Он сжимает член Эйвери у основания, и тот снова скулит, бёдра сами собой дёргаются вверх, насаживаясь глубже, хотя мозг кричал «не надо». — Ты даже не замечаешь, как сам двигаешься. Как сам себя трахаешь на моём члене. Как умоляешь меня не останавливаться, хотя я не слышу ни одного слова. Только эти звуки. — Ты не хочешь, чтобы я останавливался. Твоё тело хочет. Оно кончает без твоего разрешения. Оно истекает слизью, потому что ты возбуждён так, как никогда в жизни. Даже когда он тебя трахал — ты не был таким жалким и мокрым. Он резко зажимает головку члена Эйвери и наблюдает, как тот выгибается дугой. — Четырнадцатый, — спокойно констатирует Король, отпуская головку и начиная дрочить Эйвери снова, не давая опомниться. — Не благодари. Эйвери уже не контролирует свой голос. Он срывается, превращаясь в нечто похожее на надорванный шёпот с плачем. Слова выходят не отдельно, а одним сплошным, липким комком, разбиваясь о всхлипы. — Б-больно... — выдыхает он, и в этом «о» слышится не просто боль — в нём слышится удивление. Как будто он только сейчас понял, что боль может быть такой. Не острой, а тягучей, заполняющей всё тело от кончиков пальцев до горла. — Мне... мне о-очень больно... Он сглатывает, но горло сухое. Слёзы текут быстрее, и Эйвери моргает, пытаясь их смахнуть, но руки не слушаются, и они просто смешиваются с уже засохшей слизью на щеках. — П-плохо... — добавляет он, и это слово тонко, жалобно, с дрожью в конце. — Мне плохо... очень плохо... я не могу... не могу больше... Он пытается сделать вдох, но выходит только булькающий звук — слёзы и сопли мешают дышать. Эйвери открывает рот шире, ловя воздух, и между судорожными вздохами выдавливает: — Перестань... пожалуйста... я не могу... я не могу больше... — Эйвери говорит это, задыхаясь, глотая воздух ртом, потому что нос заложен от плача. Слова сбивчивые, торопливые, будто он боится, что не успеет сказать, прежде чем Король снова войдёт. — Мне страшно... мне правда страшно... ты меня сломаешь... дерл... д-дерлорд... Имя он выдыхает последним. Он уже ни на что не надеялся, говорил просто по привычке, как молитву. И в этом «дерлорд» — слышалось и любовь, и страх, и тоска по настоящей нежности, которую он так глупо променял на «силу», не понимая, чем придётся платить. Дерлорд очнулся резко, с ужасом, с рвущей болью в груди, будто его выдернули из глубины за волосы. Одно мгновение он был заперт в собственном сознании, наблюдая, как его руки, его голос, его тело делают то, от чего он отрёкся бы в тысяче жизней. А в следующее — он здесь. В комнате. Над Эйвери. И первое, что он видит — лицо. Лицо, которого он не узнаёт. Заплаканное, опухшее, с красными дорожками от слёз, с размазанной слизью на губах и подбородке. Глаза — пустые, мутные, смотрящие сквозь него куда-то в потолок. Эйвери дрожит мелко, непрерывно, и его губы всё ещё шевелятся, беззвучно повторяя одно и то же: «дерлорд... дерлорд...» Дерлорд смотрит на свои руки — они сжимают бёдра Эйвери до синяков. Смотрит ниже — член всё ещё внутри, вокруг него течёт столько слизи, что она собралась в лужицу на простынях. Смотрит на живот Эйвери — мокрый, с отчётливыми следами пальцев. И мир рушится. Он выходит резко, и Эйвери всхлипывает, потому что его тело уже не понимает, что происходит. Дерлорд отшатывается, садится на кровати, поджимая ноги, и смотрит на свои ладони. Они в слизи. В слезах. — Эйвери... — его голос ломается на первой же гласной. — Эйвери, посмотри на меня. Эйвери поворачивает голову медленно, как во сне. Смотрит — и не узнаёт. А потом в его глазах что-то щёлкает, и он тихо, страшно выдыхает: — Дерлорд... ты... ты вернулся? В этом голосе нет облегчения. В нём недоверие. И страх, что сейчас его снова заберут, снова перестанут слышать и сделают больно. Дерлорд не может ответить. Он осторожно тянется к нему и касается щеки. Эйвери вздрагивает, но не отстраняется. Только мутно смотрит, всё ещё не веря. — Я здесь, — наконец выдавливает Дерлорд, и его голос звучит так, будто он сам в это не верит. — Я его выгнал. Он... он не вернётся. Не сегодня. Он лжёт, и они оба это знают. Король не ушёл — он затаился, в глубоко в разрушающемся сознании Дерлорда, и будет ждать своего часа. Но сейчас — сейчас Дерлорд может хотя бы держать Эйвери за руку, пока тот не перестанет дрожать. Эйвери закрывает глаза, и из них снова текут тихие слёзы. — У тебя его глаза... — шепчет он. — Когда он смотрел... у тебя были его глаза. Дерлорд ничего не говорит. Он просто прижимает Эйвери к себе, чувствуя, как его плечо становится мокрым от чужих слёз, и понимает, что это только начало. Король внутри. Эйвери сломан. А он сам — тоже. И Дерлорд, всезнающий Дерлорд, не знает как собрать их обоих. Он не сразу понял, что плачет. Сначала это было просто тяжелое, прерывистое дыхание. Горячие выдохи в мокрую шею Эйвери, которые пахли слизью и слезами. А потом его глаза защипало, и слезы тихо потекли, потому что он разучился плакать по-настоящему много лет назад. Он уткнулся носом в изгиб шеи Эйвери, туда, где всё ещё бился слабый, сбивчивый пульс. И замер. Плечи дрожали, но он не издал ни звука — только сжимал Эйвери так, будто боялся, что тот исчезнет, как прошлые два часа, которых не должно было случиться. Эйвери дышал судорожно, но дыхание постепенно выравнивалось — тело брало своё, закрываясь сном от боли и переизбытка всего. Его пальцы слабо сжали плечо Дерлорда, а потом разжались, и он провалился в темноту. Он просто уснул. Дерлорд поднял голову, когда понял, что Эйвери больше не отвечает. Посмотрел на его безмятежное лицо, если не считать опухших век и искусанных губ. И его затошнило. От себя. От того, что не смог остановить. От того, что внутри него живёт чудовище, которое теперь знает, как пахнет плач Эйвери, как он скулит и как кончает сухими спазмами. Он сидел рядом, сжимая голову руками, и слёзы продолжали течь. Он ненавидел себя. Ненавидел каждую клетку своего тела, которая ещё минуту назад двигалась по чужой воле. Ненавидел, что не убил короля раньше, что не запер его так глубоко, чтобы тот никогда не нашёл выхода. Ненавидел, что Эйвери теперь будет бояться его прикосновений. — Прости, — прошептал он в пустоту, зная, что Эйвери не слышит. — Прости. Прости. Прости. Слово потеряло смысл после третьего раза, но он продолжал, потому что больше нечего было сказать. Потому что «прости» не залечит синяки. Не вернёт доверие. Не вырвет короля из его головы. Дерлорд лёг рядом — не касаясь, боясь даже дышать в сторону Эйвери. Уставился в потолок, чувствуя, как сознание пульсирует в такт с затаившимся там зверем. Король молчал. Но Дерлорд знал — он там. На простынях между ними всё ещё сохли следы слизи, и Дерлорду казалось, что они никогда не отстираются. Также, как и взгляд Эйвери, когда тот прошептал: «У тебя были его глаза». Эйвери во сне потянулся к нему — нашёл руку, сжал слабо, и прижал к своей груди. По привычке. Потому что даже в забытье его тело помнило, кому можно доверять. И эта маленькая, бессознательная ласка разбила Дерлорда сильнее, чем любое обвинение. Он просидел так до утра — неподвижно, глядя в одну точку, чувствуя, как внутри него, глубоко в разрушающемся сознании, Король довольно ухмыляется. А Дерлорд ненавидит себя за то, что не может его оттуда выжечь. За то, что Эйвери прижимает к груди руку насильника. За то, что завтра придётся смотреть в эти глаза — и врать, что всё будет хорошо.