Фантом: "А почему бы и нет?"

Дни в министерстве стали более понятными. Все опасения миновали. Наконец-то, нормальная жизнь, думал Содо. Все от него отстали, никому от него ничего не надо. Ляпота. Живи и кайфуй. Хотя, про кайф мы конечно преувеличили. Чтобы кайфовать в таком месте, нужно как минимум покурить какую-нибудь травку. У Содо такое добро было. Правда, не в производительных габаритах. Как говорится «хочешь жить, умей вертеться», и он как раз вертелся. Обменивать у других гулей дурь на какие-то их услуги — очень даже выгодно. Огненный до сих пор помнил один диалог месяц назад: — Сооооодо... — протянул Фантом, вынырнув из тени за его спиной с такой внезапностью, что даже воздух на секунду стал холоднее. Огненный был не в настроении. Он чистил свои клинки, сидя на привычном месте в саду, и вообще-то рассчитывал на тишину. — Нет. — Ну пожалуйста... — взмолился рогатый, сложив руки в молитвенном жесте, который выглядел на нём настолько нелепо, что Содо едва сдержал усмешку. А Содо было до пизды. Он даже не поднял головы, продолжая методично водить точильным камнем по лезвию. Фантом предпринял тяжелую артиллерию. Его голос стал сладким, как патока, и таким же приторным: — А за отсос? Серьёзность, с которой это было произнесено, заставила Содо на мгновение замереть. Он медленно поднял голову, уставившись на Фантома своими зелёными, колючими глазами, в которых не читалось ровным счётом ничего. — За отсос любой вопрос, — ответил Содо с абсолютно серьёзным еблетом, выдержав драматическую паузу. В глазах Фантома на секунду вспыхнула надежда. Идиотская, детская, смехотворная надежда. — Долбаеб что ли? Хер тебе, — добил его Содо, возвращаясь к своему занятию. — Пиздуй. Лавочка на сегодня закрыта. Фантом понял, что его наебали. Его лицо вытянулось, приняв выражение оскорблённого достоинства, которое совершенно не вязалось с его хищной, изящной внешностью. Он что-то проворчал себе под нос, развернулся и растворился в тенях сада, оставив после себя лишь лёгкий запах разочарования и досады. Содо тогда ещё долго сидел, прокручивая в голове этот диалог, и уголок его рта то и дело дёргался в сдерживаемой усмешке. Фантом был придурком. Но придурком забавным. Сейчас, стоя на верхушке колокольной башни, Содо вспоминал этот момент с лёгкой, щемящей ностальгией. Время текло странно. Эра Перпетуа, со всей её холодной эффективностью, казалась вечностью и мгновением одновременно. Стром — или как там теперь звали этого бывшего ангела — стал почти нормальным. Почти. Она возвышалась над всей церковью, чёрным каменным пальцем, указующим в вечно багровое небо преисподней. Сюда редко забредали другие гули — лестница была крутой, ступени скользкими от вековой сырости, а наверху не было ничего, кроме огромных колоколов из почерневшей бронзы да открывающейся панорамы мрачных земель министерства. Но Содо нравилось это место именно за его одиночество. За тишину, нарушаемую лишь редкими порывами ветра, гуляющего между зубцами стен. За возможность смотреть вниз на всю эту суету — маленькие фигурки гулей, снующих по своим делам, дымок из труб трапезной, тусклые огни в окнах келий — и чувствовать себя отстранённым. Над всем этим. Вне всего этого. Сегодня он забрался сюда с флягой, наполненной мутной, обжигающей жидкостью, которую Рейн в обмен на пару услуг назвал «настойкой для храбрости». На вкус это было как пить жидкий огонь с привкусом горелой резины, но эффект был нужный — мысли становились медленными, границы реальности — размытыми, а постоянная тяжесть на душе — чуть менее заметной. Он сидел на широком каменном парапете, свесив ноги в пустоту. Его хвост лениво обвивал один из зубцов стены, обеспечивая дополнительную опору. Ветер трепал его чёрные, давно не стриженные волосы, играл с кончиками белых рогов. Отсюда, с высоты, даже ад казался почти красивым — багровые отсветы заходящего «солнца» (или того, что его заменяло здесь) окрашивали стены церкви в цвета старой бронзы и запёкшейся крови. Содо сделал ещё один глоток, скривился и посмотрел на свои руки. Почерневшие пальцы, твёрдые как когти, едва заметно светились в темноте — остаточное тепло его сущности. Он провёл по ним большим пальцем, чувствуя шершавую, чужую кожу. «Странно, — подумал он, — когда-то этими руками я держал свет. А теперь я могу ими поджечь полцеркви, если разозлюсь». Он не знал, сколько просидел так. Может, час. Может, все три. Время на башне текло иначе, подчиняясь лишь ритму его дыхания да ударам сердца. А потом тишину нарушили шаги. Содо не обернулся. Он узнал эту поступь — лёгкую, почти танцующую, с едва уловимым шарканьем, будто человек постоянно ходил на цыпочках. Фантом. — Ну надо же, — раздался знакомый, чуть гнусавый голос. — А я всё думаю, куда это наш Пламенный запропастился. Сидишь тут, как филин на насесте. Скучаешь? Содо молча отхлебнул из фляги, не удостоив его ответом. Фантом подошёл ближе, его тёмная фигура материализовалась из сумрака лестничного проёма. Его тёмно-фиолетовые полосы на коже тускло мерцали в багровом свете, а длинный, тонкий хвост нервно подрагивал кончиком. Он остановился в паре метров, прислонившись к колоколу, и сложил руки на груди. — И что это за эликсир жизни ты там потягиваешь? Дай глотнуть, а? — он протянул руку. — Отвали, — беззлобно, но твёрдо ответил Содо. — Свою дурь имей. — Ой, какие мы гордые, — фыркнул Фантом, но руку убрал. — Знаешь, Содо, иногда мне кажется, что ты просто создан для того, чтобы портить другим настроение. Вот смотрю я на тебя: сидишь тут, красивый, как статуя, злой, как цепной пёс, и одинокий, как... как последний демон на празднике жизни. Содо наконец повернул голову. Его зелёные глаза, узкие щёлочки, смотрели на Фантома с привычным выражением скучающего превосходства. — Ты пришёл сюда философствовать или дело есть? Если второе — вали. Если первое — вали вдвойне. Фантом картинно прижал руку к груди, изображая смертельную обиду. — Ах, как жестоко! А я, между прочим, соскучился. Мы с тобой так редко видимся в последнее время. Ты всё с этим своим... — он запнулся, подбирая слово, — ...Стромом возишься. Забыл старых друзей. — У меня нет друзей, — отрезал Содо, возвращая взгляд к горизонту. — Есть те, кто мне должен, и те, кто мне мешает. Ты, Фантом, из второй категории. Так что будь добр, не мешай. Фантом не уходил. Он сделал шаг ближе, и в его раскосых глазах, обычно насмешливых, мелькнуло что-то другое. Что-то, что Содо не мог разобрать в полумраке. — А помнишь, как мы с тобой в первый раз познакомились? — спросил Фантом, и его голос стал тише. — Ты тогда только-только переродился. Весь в огне, в ярости... Рога белые, как снег, которого я никогда не видел. Ты был... впечатляющим. Содо молчал, но его хвост перестал лениво извиваться и замер в напряжении. — А помнишь, как я тебя тогда подколол, а ты чуть не спалил мне пол-лица? — Фантом усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Ты всегда был вспыльчивым. Но с тобой было... интересно. Ты не такой, как другие. Ты не боишься. Не лебезишь. Не пресмыкаешься. Ты просто... есть. — К чему ты ведёшь? — голос Содо прозвучал ниже, в нём появились нотки предостережения. — Ни к чему, — Фантом пожал плечами, оттолкнулся от колокола и сделал ещё шаг. — Просто... хотел сказать. Ты, может, и считаешь меня надоедливым придурком. Но я... я уважаю тебя, Содо. По-своему. Он остановился прямо у парапета, всего в метре от Содо. Ветер теперь трепал его волосы, и тени от рогов плясали на лице, делая выражение глаз почти безумным. — И поэтому я хочу тебя кое о чём попросить, — продолжил Фантом, и его голос вдруг стал серьёзным, без тени обычной насмешки. — Перестань быть таким... недосягаемым. Ты слишком много времени проводишь один. Слишком много думаешь. Это тебя сожрёт изнутри. Я видел таких. Они становятся либо святыми, либо мертвецами. А мы не в Раю, чтобы святые тут выживали. Содо медленно поднялся с парапета. Его движения были плавными, но в них чувствовалась скрытая пружина — готовность к чему угодно. — Ты пришёл сюда читать мне лекции о душевном здоровье? — его голос был низким, хриплым, опасным. — Серьёзно? Ты, Фантом, который сам-то кого угодно с ума сведёт? — Может быть, — Фантом не отступил. Он даже сделал полшага вперёд, сокращая расстояние. — Но я, по крайней мере, не притворяюсь, что мне никто не нужен. А ты притворяешься. — Заткнись, — прошипел Содо. Вокруг его сжатых кулаков затрепетал раскалённый воздух. — Не заткнусь, — Фантом покачал головой, и в его глазах вдруг вспыхнул какой-то странный, почти маниакальный огонь. — Слишком долго я молчал. Слишком долго смотрел, как ты хоронишь себя заживо в этой башне, в этих архивах, в своей вечной злобе. Ты думаешь, это делает тебя сильным? Ошибаешься. Это делает тебя мёртвым. Живым трупом, который ещё дышит. Содо шагнул к нему. Между ними оставалось не больше полуметра. От Содо исходил жар, от которого воздух начинал дрожать. — Ещё одно слово, — произнёс он, и его голос был тихим, как шёпот раскалённого металла, — и ты узнаешь, что такое настоящая боль. Фантом смотрел на него снизу вверх (он был чуть ниже), и в его раскосых глазах не было страха. Было что-то другое — вызов, отчаяние, даже... нежность? Сложно было разобрать. — Ударь, — сказал он спокойно. — Или толкни. Или сделай что-нибудь. Покажи мне, какой ты страшный и неприступный. Покажи, что тебе всё равно. Покажи, что ты — монстр, которому плевать на всех. — Ты спятил, — констатировал Содо, но его кулаки разжались. Жар вокруг него слегка спал. — Возможно, — согласился Фантом, и его губы изогнулись в кривой, почти болезненной ухмылке. — Возможно, я всегда был спятившим. Но знаешь что, Содо? Ты — единственный, кто делает этот ад... сносным. Твоя злость, твоя колючесть, твоя вечная готовность послать всех нахуй... это... это как маяк. Как ориентир. Ты — тот, кто не гнётся. И я... Он замолчал, сглотнул, и в его глазах мелькнуло что-то уязвимое, чего Содо никогда не видел на этом насмешливом, хищном лице. — Я не хочу, чтобы ты сломался, — закончил Фантом, отводя взгляд. — Вот и всё. На несколько секунд воцарилась тишина. Даже ветер, казалось, затаил дыхание. Содо смотрел на Фантома, и в его груди бушевало странное, противоречивое чувство. Гнев, смешанный с чем-то ещё. С чем-то, что он не хотел называть. — Ты... — начал он, но не закончил. Потому что в этот момент Фантом сделал шаг вперёд — резкий, неловкий, будто его толкнули в спину. Или будто он сам захотел сократить расстояние, нарушить ту невидимую границу, что всегда была между ними. Содо инстинктивно отшатнулся. Но парапет был позади. Его пятка зацепилась за край камня. Равновесие, которое он держал так естественно минуту назад, нарушилось. Мир накренился, перевернулся, и багровое небо вдруг оказалось внизу, а чёрная, твёрдая земля — где-то далеко-далеко вверху. Время замедлилось. Содо не закричал. В первый момент — в ту долю секунды, когда его тело оторвалось от камня и начало падение — он даже не понял, что произошло. Сознание, затуманенное алкоголем и внезапностью, просто не успело обработать сигнал. «Странно, — подумал он отстранённо. — Почему небо такое красное? Оно всегда было багровым, но сейчас... сейчас оно похоже на огромную, запёкшуюся рану». Потом пришло осознание. Ветер, который раньше лишь лениво трепал волосы, теперь бил в лицо с чудовищной силой, вырывая слёзы из глаз, заставляя кожу вибрировать. Воздух, такой разреженный наверху, превратился в стену, в кулак, который сжимал его тело, не давая вздохнуть. Он падал. Чёрная стена башни проносилась мимо с головокружительной скоростью. Грубый камень, покрытый лишайниками и трещинами, сливался в одно сплошное пятно. Где-то внизу уже маячила земля — твёрдая, беспощадная, покрытая острыми обломками камней. Содо попытался расправить крылья. Их не было. Давно не было. Он сам вырвал их, сжёг, уничтожил в приступе ярости и отчаяния много месяцев назад. На их месте были лишь два уродливых, безжизненных обрубка, покрытых грубой, шрапованной кожей. «Смешно, — мелькнула в голове совершенно неуместная мысль. — Я сам себя лишил единственного, что могло бы меня спасти». В ушах свистело. Сердце, это вечное пламя внутри него, билось где-то в горле, отчаянно, бешено, не желая смиряться с неизбежным. Адреналин, горький и жгучий, хлынул в кровь, заставляя тело содрогаться в конвульсиях бесполезного сопротивления. Он попытался закричать — из горла вырвался лишь сиплый, сдавленный хрип. Ветер вырывал слова, разрывал их на части, уносил в пустоту, не оставляя и следа. И тогда, в это бесконечно долгое мгновение падения, перед его глазами пронеслась вся его жизнь. Не та, что была — ангельская, светлая, беззаботная. А та, что стала его судьбой. Та, что сделала его Содо. Он увидел себя, только что упавшего в этот ад, сломанного, окровавленного, с крыльями, из которых торчали обломанные перья. Увидел Воду, своего первого учителя, который грубо и жестоко ломал его ангельскую сущность, выковывая из неё нечто иное. Увидел Терцо — безумного, яркого, гениального — который влил в него огонь, дав новую силу, новую форму, новые рога и хвост. Увидел Эфира. Эта картина была самой яркой, самой мучительной. Эфир, который вечно болтал, вечно лез с дурацкими шутками, вечно возвращался, как надоедливый, но такой родной таракан. Эфир, который не боялся его колючек, не отступал перед его яростью, который просто... был рядом. Который заставил его улыбнуться впервые за долгие, долгие месяцы. «Эфир... — пронеслось в голове. — Ты бы сейчас обязательно сказал что-нибудь идиотское. Что-то вроде "Ну что, Пламенный, решил проверить гравитацию на прочность?"». Хотя даже для тебя это будет слишком остроумно. И Содо, вопреки всему, почти усмехнулся. Усмехнулся в лицо смерти, которая уже расправляла свои ледяные объятия. Потом он увидел Строма. Строма, который был Мизаилом. Который столкнул его с небес, чтобы спасти. Который приполз в этот ад следом, измученный виной и отчаянием. Которого он, Содо, ненавидел, презирал, но... но вытащил из темноты. Научил. Сделал сильнее. «Дурак, — подумал Содо о нём. — Ходячая головная боль. Но, блин, родная головная боль». Он увидел Терцо, который дал ему огонь. Увидел Маунтейна, молчаливого и надёжного. Увидел даже Фантома — сейчас, в последний миг, он не злился на него. Странно. Должен был бы злиться. Но вместо злости была лишь усталая, всепоглощающая пустота. «Он не хотел, — понял Содо вдруг. — Он просто... дурак. Как и все мы. Как и я сам. Но Стром всë еще отдельный долбаёб». Земля приближалась. Теперь он уже мог разглядеть детали — острые обломки камней у подножия башни, тёмные пятна мха, какие-то жалкие, кривые кусты, вцепившиеся корнями в щели между булыжниками. Всё это неслось навстречу с неумолимой скоростью. Содо закрыл глаза. Он не хотел видеть момент удара. Не потому, что боялся. А потому, что хотел в последний раз представить что-то другое. Что-то светлое. Он представил небо. Не то багровое, давящее небо преисподней, которое он видел каждый день. А другое. Сияющее, бесконечное, голубое. То, по которому он когда-то летал, расправив крылья, ощущая под собой упругие потоки воздуха, а над собой — тепло солнца. Он представил себя прежним. Дьюдропом. С крыльями, белыми как снег. С глазами, зелёными как весенняя листва. С улыбкой, беззаботной и чистой. «Жаль, — подумал он. — Что всё так вышло». Он упал на камни спиной. Звук был ужасающим — глухой, влажный хруст, который, казалось, разнёсся по всей округе, отразился от стен башни, умножился эхом и затих где-то вдалеке. Это был звук ломающихся костей, разрывающихся тканей, звук того, как жизнь покидает тело. Боль пришла не сразу. Сначала был шок — ослепляющая, всепоглощающая вспышка белого, которая затмила всё остальное. Сознание на мгновение погасло, как свеча на ветру, а потом вспыхнуло снова, но уже иначе — болезненно, ярко, невыносимо. Содо лежал на спине, раскинув руки в стороны. Его глаза были открыты, но он ничего не видел — лишь белое, пульсирующее марево перед зрачками. В ушах звенело — высокий, пронзительный звук, заглушающий все остальные. А потом боль пришла. Она была везде. В каждой клетке его тела, в каждом сломанном ребре, в каждом разорванном сосуде. Она текла по его венам вместе с кровью, пульсировала в такт сердцу, которое всё ещё билось — отчаянно, бешено, не желая сдаваться. Спина — та самая, где когда-то росли крылья, а потом остались лишь уродливые обрубки — теперь была просто месивом из осколков костей и размозжённой плоти. Камень, на который он упал, был острым, неровным, и он вошёл в тело, как нож в масло, разрывая кожу, мышцы, внутренности. Содо попытался вздохнуть — и не смог. Лёгкие были раздавлены. Или проткнуты обломками рёбер. Или залиты кровью. Он не знал. Он просто чувствовал, как воздух, который он пытается втянуть, упирается в какую-то преграду и не идёт дальше, оставляя его задыхаться. Кровь. Он чувствовал её вкус во рту — тёплую, солёную, металлическую. Она текла из уголка губ, стекала по подбородку, капала на камни, смешиваясь с пылью и грязью. Она пропитывала его одежду, прилипала к коже, собиралась в лужицы под телом. Он попытался пошевелить рукой — и услышал хруст. Рука двигалась, но как-то неправильно, неестественно, будто суставы были вывернуты в другую сторону. Боль от этого движения была такой острой, такой невыносимой, что перед глазами снова поплыли белые круги. «Так вот она какая, смерть, — подумал Содо, и мысль эта была удивительно ясной, спокойной, почти философской. — Не быстрая. Не милосердная. А долгая, мучительная, полная боли и осознания». Он лежал и смотрел вверх. Небо над ним было багровым, как всегда. Ни облачка. Ни звёзд. Только бесконечная, давящая пустота, в которой иногда мелькали какие-то тени — может, птицы, может, души умерших, может, просто обманки умирающего сознания. Его веки тяжелели. Мир вокруг терял яркость, становился серым, размытым, как старая фотография. Звон в ушах становился тише, сменяясь всё нарастающей тишиной. Он хотел ответить. Сказать что-нибудь — язвительное, циничное, чтобы успокоить. Чтобы показать, что всё в порядке. Что не нужно паниковать. Но из горла вырвался лишь булькающий, сдавленный хрип, и на губах выступила новая порция крови. Он не знал, умирают ли гули. Он не знал, есть ли что-то после смерти для таких, как он — ни ангел, ни демон, ни человек. Никто. Осколок. Пустота. Но он надеялся. Надеялся, что там, куда он сейчас попадёт, будет не так больно. И не так одиноко. А потом тьма поглотила его. Но это была не просто тьма. Это было небытие. Абсолютное, всепоглощающее, беззвучное. Место, где не было ни боли, ни страха, ни времени. Место, где не было ничего. По крайней мере, он на это надеялся. Слишком много надежд.