Встреча со старым другом

Фантом бежал. Он не помнил, как оказался на лестнице. Не помнил, как его ноги, обычно такие лёгкие и танцующие, спотыкались о скользкие каменные ступени, как его хвост бился о стены, как он несколько раз чуть не упал, но каждый раз, хватаясь за перила, снова рвался вперёд. В ушах стучало. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Перед глазами всё ещё стояла картина — Содо, отшатнувшийся назад, его зелёные глаза, расширившиеся на мгновение перед самым падением. А потом — пустота. Там, где только что была фигура Пламенного, остался лишь край парапета и багровое небо за ним. «Я не хотел. Я не хотел. Я НЕ ХОТЕЛ». Мысль билась в голове, как пойманная птица, как та самая тень, которую он когда-то приручил и которая теперь выла внутри от ужаса. Фантом вылетел из дверного проёма башни в коридор, едва не сбив с ног какого-то мелкого гуля, но даже не остановился. Он бежал дальше, сворачивая в знакомые проходы, минуя лестницы, пролетая мимо тусклых светильников, чей свет казался ему сейчас насмешливо-ярким, обличающим. Он не видел лиц тех, кто попадался на пути. Не слышал, как кто-то окликнул его по имени. Весь мир сузился до одной цели — его комната. Его нора. Место, где можно спрятаться, свернуться клубком, зажмуриться и сделать вид, что ничего не случилось. В комнату он влетел, не закрывая за собой дверь, и рухнул на пол посредине, прямо на холодные каменные плиты. Его тело сотрясала крупная дрожь. Он обхватил себя руками, вцепившись пальцами в плечи, и попытался выровнять дыхание. Не получалось. Воздух врывался в лёгкие рваными, судорожными глотками, но казалось, что его всё равно не хватает. Что лёгкие сжимаются, отказываясь принимать эту гадость, которой он дышит. Этот воздух, пропитанный пылью и временем, вдруг стал слишком густым, слишком вязким. Фантом закрыл глаза и заставил себя вспомнить. Он ведь не хотел толкать. Он просто хотел подойти ближе. Нарушить эту чёртову дистанцию, которую Содо выстраивал вокруг себя, как крепостную стену. Хотел посмотреть ему в глаза вблизи, может быть, даже коснуться — плеча, руки, всё равно чего. Просто чтобы почувствовать, что этот огненный, неприступный, колючий Содо — реальный. Что он здесь. Что он существует. А Содо отшатнулся. Как будто прикосновение Фантома было чем-то отвратительным. Как будто он боялся его. Или, может быть, просто испугался неожиданности. Фантом не знал. И уже никогда не узнает. Потому что Содо мёртв. Эта мысль ударила с новой силой, и Фантом согнулся пополам, уткнувшись лбом в холодный пол. Из горла вырвался сдавленный, полузвериный звук — не плач, не стон, нечто среднее между ними, полное такого отчаяния, которого он не испытывал никогда в своей молодой, полной цинизма и насмешек жизни. «Что я наделал? Что я НАДЕЛАЛ?» Он не плакал. Глаза были сухими, горячими, но слёзы не шли. Внутри всё горело, но это было не пламя Содо — это был стыд. Липкий, чёрный, всепоглощающий стыд, от которого хотелось вывернуться наизнанку, содрать с себя кожу, лишь бы избавиться. Он лежал так долго. Может, час. Может, все три. Время в его комнате, в отличие от башни, текло как расплавленный свинец — медленно, мучительно, тяжело. А потом, когда первая волна ужаса схлынула, пришла вторая — холодная, расчётливая, полная животного инстинкта самосохранения. «Никто не видел». Фантом медленно поднял голову. Его раскосые глаза, обычно такие насмешливые и хитрые, были пусты. В них не было ни мыслей, ни чувств — только серая, безжизненная пелена. «На башне никого не было. Лестница пустая. Я никого не встретил по пути. Никто не знает, что я там был. Никто не знает, что это я». Он поднялся на ноги, шатаясь, как пьяный. Подошёл к стене, прислонился лбом к холодному камню. Постоял так, собираясь с мыслями. «Никто не видел, — повторил он себе, словно мантру. — Меня там не было. Я ничего не делал. Я просто сидел в своей комнате. Всё время. От заката до рассвета. У меня есть алиби. У меня...» Он не договорил. Потому что понял, что врёт сам себе. Никакого алиби у него не было. Его видели в коридоре, когда он бежал. Кто-то наверняка заметил, как он вылетел из башни. Кто-то... Нет. Он бежал слишком быстро. Все расплывалось. Вряд ли кто-то разглядел его лицо. Вряд ли кто-то вообще обратил внимание — в министерстве вечно кто-то куда-то спешит. Фантом выпрямился. Его дыхание выровнялось, хотя внутри всё ещё тряслось. Он подошёл к небольшому мутному зеркалу, висевшему на стене, и посмотрел на своё отражение. На него смотрел незнакомец. Бледный, с огромными, расширенными зрачками, с тёмными кругами под глазами, которых ещё утром не было. Тонкие фиолетовые полосы на коже казались тусклыми, почти серыми. «Меня там не было, — сказал он отражению. — Я ничего не делал. Я ничего не видел. Я ничего не знаю». Отражение не ответило. Оно просто смотрело на него пустыми, мёртвыми глазами, и в этих глазах Фантом прочитал приговор. Он будет молчать. Он будет притворяться. Он будет жить дальше, как будто ничего не случилось. Потому что другого выхода нет. Потому что признаться — значит, погибнуть. Не физически — может, и не убьют, правила церкви не поощряют убийства своих же. Но морально. Социально. Его растерзают. Стром, этот бывший ангел с горящими золотыми глазами, порвёт его голыми руками. Маунтейн, этот молчаливый великан, раздавит, как букашку. Даже Рейн, вечно пьяный и беззаботный, отвернётся. Фантом отошёл от зеркала, упал на свою жёсткую кровать и уставился в потолок. Он не спал. Он просто лежал, смотрел в одну точку и ждал. Чего? Он не знал. Может быть, того, что кто-то постучит в дверь и скажет: «Мы знаем. Иди за нами». Но дверь молчала. И тишина эта была страшнее любых обвинений. --- Свисс возвращался в министерство затемно. Он был в отлучке почти месяц — Копия, перед самой своей отставкой, отправил его в одно из дальних подразделений с каким-то поручением, а Перпетуа, приняв дела, забыл его там. Или не забыл, а просто оставил, как ненужную деталь, которую выкинули в ящик стола и забыли. Свисс не жаловался. Ему было даже лучше вдали от этой церкви, от этих стен, от воспоминаний. Месяц вдали от всего, что напоминало о том кошмаре, который он пережил после исчезновения Эфира и последовавшего за этим безумия. Он изменился. Не внешне — всё тот же высокий, плотный, с чёрными, коротко стриженными волосами и острыми чёрными рогами. Изменился внутренне. Та навязчивая, лихорадочная одержимость Содо, которая когда-то толкала его на глупости, утихла. Не исчезла — Свисс с удивлением обнаружил, что это чувство, похоже, въелось в самую его суть. Но оно стало другим. Более спокойным. Более... тёмным. Он шёл через задний двор, сокращая путь к главному входу. Луна, или то, что её заменяло в этом мире, висела низко, отбрасывая бледный, болезненный свет на камни и чахлые кусты. Тени ложились длинные, искажённые, и Свиссу казалось, что они живут своей жизнью. Он почти прошёл мимо. Но что-то заставило его остановиться. Какой-то запах. Слабый, едва уловимый, но до боли знакомый. Свисс замер, повёл носом, пытаясь понять, что именно его привлекло. Кровь. Пахло кровью. Свежей. Много крови. Свисс медленно повернул голову в сторону, откуда тянулся запах. Туда, к подножию колокольной башни — чёрного каменного пальца, который всегда казался ему мрачным и зловещим. Он сделал несколько шагов в ту сторону, обогнул груду камней и замер. Тело лежало на спине, раскинув руки в стороны, как распятое. Чёрные волосы разметались по камням, пропитанные кровью, которая всё ещё сочилась из-под головы. Белые рога, когда-то острые и гордые, были покрыты трещинами и сколами, один из них был сломан почти у основания. Одежда превратилась в лохмотья, пропитанные тёмной, почти чёрной жидкостью. Лицо... лицо было обращено вверх, к багровому небу, и на нём застыло выражение, которое Свисс не мог прочитать. Не боль. Не страх. Не удивление. Что-то другое. Что-то, похожее на... покой? Свисс стоял и смотрел. В голове было пусто. Абсолютно, оглушительно пусто. Ни шока, ни ужаса, ни радости. Только белый шум, как от старого, сломанного приёмника. «Содо, — наконец пробилась мысль. — Это Содо». Он узнал его. Несмотря на разбитое лицо, сломанные рога, неестественную позу — узнал. Ту же самую фигуру, которую когда-то пытался завоевать, приручить, обладать. Ту самую, которая отшвырнула его, уничтожила, свела с ума. И теперь она лежала у его ног. Мёртвая. Беззащитная. Беспомощная. Свисс медленно опустился на колени рядом с телом. Его рука, дрожащая и неуверенная, протянулась к лицу Содо. Он коснулся щеки. Кожа была холодной. Не тёплой, как раньше, когда от Содо исходил этот вечный, успокаивающий жар. Холодной. Как камень. Как лёд. Как смерть. Свисс провёл пальцами по скуле, по закрытому веку, по губам, которые когда-то кривились в презрительной усмешке. Теперь они были безвольно разомкнуты, и из уголка рта всё ещё сочилась тонкая струйка уже почти свернувшейся крови. Он должен был испытывать отвращение. Брезгливость. Страх. Но вместо этого... Вместо этого внутри него что-то щёлкнуло. Что-то тёмное, давно спавшее, проснулось и потянулось, как хищник, учуявший добычу. «Он мой, — пронеслось в голове. — Теперь он наконец-то мой». Свисс огляделся. Двор был пуст. Багровые отсветы луны, чёрные тени, молчаливые стены церкви. Ни души. Никто не видел, как он нашёл тело. Никто не знает, что оно здесь лежит. Он принял решение быстро. Не раздумывая. Не сомневаясь. Свисс снял с себя плащ, расстелил его на земле рядом с телом. Потом, с усилием, перекатил Содо на плащ — тело было тяжёлым, мёртвым, не помогающим, и каждое движение отзывалось в его собственных мышцах болью. Сломанная рука Содо безжизненно упала на грудь, и Свисс услышал, как внутри что-то хрустнуло — ещё один осколок кости, ещё одно свидетельство жестокости падения. Он закутал тело в плащ, поднял — ноша была тяжёлой, но Свисс был сильным, и адреналин, хлынувший в кровь, придавал сил — и быстро, почти бегом, направился к боковому входу в церковь. Он знал, куда идти. В подвал. Не тот, где хранились припасы или ритуальные предметы. А другой. Глубокий, старый, заброшенный. Место, о котором забыли даже крысы. Когда-то, ещё в первые дни своего пребывания в министерстве, Свисс бродил по лабиринтам подземелий и наткнулся на него случайно. Там было темно, сыро, холодно и абсолютно пусто. Идеальное место, чтобы спрятать то, что не должно быть найдено. Он спускался по узкой, винтовой лестнице, чувствуя, как с каждым шагом воздух становится всё тяжелее, спёртее, пропитаннее запахом плесени и времени. Ступени были скользкими, и несколько раз он чуть не поскользнулся, но каждый раз удерживал равновесие, крепче прижимая к себе тело в плаще. Наконец, он добрался до массивной, дубовой двери, окованной почерневшим железом. Толкнул её плечом — она поддалась с протяжным, жалобным скрипом, будто жалуясь на то, что её потревожили после долгих лет забвения. Внутри было темно. Абсолютно, беспросветно темно. Свисс сделал несколько шагов вперёд, нащупывая ногой пол, и опустил тело на холодные каменные плиты. Потом он зажёг магический огонёк — слабый, тусклый, но достаточный, чтобы осмотреться. Комната была небольшой, с низким сводчатым потолком, с которого свисали клочья паутины. По углам громоздились какие-то ящики и бочки, покрытые толстым слоем пыли. В воздухе пахло сыростью, гнилью и чем-то ещё — сладковатым, приторным, почти как запах тления. Свисс подошёл к одному из ящиков, смахнул пыль и обнаружил, что внутри пусто. Отлично. Он открыл ещё несколько — тоже пустые. В одном лежали какие-то тряпки — старые, истлевшие, покрытые чёрной плесенью. Он вытащил их, отбросил в угол и вернулся к телу. Содо лежал на плаще, всё в той же неестественной, сломанной позе. Свисс опустился на колени рядом с ним и долго смотрел. В тусклом свете его магического огонька лицо Содо казалось ещё более бледным, ещё более мраморным. Чёрные волосы, слипшиеся от крови, обрамляли его, как траурная рамка. Белые рога, даже сломанные, отбрасывали на стены причудливые, изломанные тени. Свисс протянул руку и медленно, почти благоговейно, провёл пальцами по сломанному рогу. Острый край порезал кожу, выступила капля крови, но он не обратил на это внимания. Он смотрел на Содо и чувствовал, как внутри него поднимается что-то тёмное, жаркое, неодолимое. — Наконец-то, — прошептал он, и голос его прозвучал в тишине подвала как богохульство. — Наконец-то ты никуда не денешься. Он улыбнулся. Улыбка была кривой, болезненной, полной такого откровенного, неприкрытого торжества, что стало жутко. Содо был мёртв. И теперь Свисс мог делать с ним всё, что захочет. --- Свисс не торопился. Он аккуратно развернул плащ, в который было закутано тело, и освободил его от грубой ткани. Содо лежал перед ним — весь, без укрытий, без защиты. Только окровавленные лохмотья одежды да сломанные, изуродованные падением конечности. Свисс провёл рукой по его груди, чувствуя под тканью неестественную неподвижность. Ни дыхания, ни сердцебиения, ни того привычного тепла, которое всегда исходило от Пламенного. Только холод. Только камень. Он начал снимать с Содо одежду. Движения его были медленными, почти ритуальными. Он не рвал ткань — хотя мог бы, она и так была порвана во многих местах. Он аккуратно развязывал узлы, расстёгивал пуговицы, стягивал рукава, каждый раз останавливаясь, когда натыкался на особенно страшную рану. Тело Содо было разбито. Это не было преувеличением. Кости — те, что не были сломаны — выпирали под кожей неестественными буграми. Кожа была покрыта ссадинами, кровоподтёками, глубокими порезами от острых камней, на которые он упал. Особенно страшной была спина — там, где когда-то росли крылья, а потом остались лишь культи, теперь была одна сплошная рана. Камни вошли в тело, разорвали мышцы, раскрошили позвонки. Свисс смотрел на это и чувствовал... возбуждение. Оно было неправильным, извращённым, отвратительным — он понимал это. Но ничего не мог с собой поделать. Власть. Полная, абсолютная власть над тем, кто при жизни был для него недосягаем. Кто отшвырнул его, унизил, сломал. Теперь этот человек лежал перед ним голый, беспомощный, и Свисс мог делать с ним всё, что угодно. Он провёл рукой по груди Содо, по животу, ниже. Кожа была холодной, но не твёрдой — ещё сохраняла эластичность, ещё поддавалась под пальцами. Смерть наступила не так давно, тело ещё не успело окоченеть полностью. — Какой ты красивый, — прошептал Свисс, склоняясь над лицом Содо. — Даже мёртвый. Даже разбитый. Ты всегда был красивым. Он поцеловал его в губы. Холодные, чуть солёные от крови, безжизненные. Губы не ответили на поцелуй — и не могли. И это было странно, жутко и одновременно... сладко. Потому что раньше, при жизни, Содо никогда не позволил бы ему этого. Он бы сжёг его за такую дерзость. А теперь — пожалуйста. Лежит, не двигается, не спорит, не посылает нахуй. Свисс углубил поцелуй, раздвигая губы Содо языком. Внутри было тепло — последнее тепло, которое ещё сохраняло тело. И влажно — кровь, смешанная со слюной, всё ещё не застывшая до конца. Он отстранился, тяжело дыша. В глазах его горел лихорадочный, безумный огонь. — Я ждал этого так долго, — сказал он, обращаясь к мёртвому телу, как будто оно могло его слышать. — Ты даже не представляешь, как долго. Он продолжил раздевать тело. Стянул остатки штанов, снял обрывки рубашки. Теперь Содо лежал перед ним полностью обнажённый, и Свисс жадно рассматривал каждую деталь. Бедра — худые, но сильные, с выступающими костями таза. Живот — впалый, с едва заметными очертаниями мышц. Грудь — широкая, с тёмными сосками, которые, как и всё остальное, были покрыты слоем запёкшейся крови и грязи. Свисс провёл языком по шее Содо, спускаясь ниже, к ключицам, к груди. Кровь имела солоноватый, металлический привкус. Он лизал её, впитывал, вбирал в себя, как будто пытался через этот ритуал присвоить себе часть того, кем был Содо при жизни. — Ты мой, — бормотал он между поцелуями. — Теперь ты мой. Никто тебя у меня не отнимет. Ни Стром, ни Эфир, никто. Он засмеялся — тихо, безумно, и смех его эхом разнёсся по подвалу, отражаясь от стен, умножаясь, превращаясь в жуткую, многоголосую какофонию. Потом он поднялся, быстро скинул с себя собственную одежду и опустился на колени между ног Содо. Тело было холодным, но Свиссу было всё равно. Он прижался к нему, обхватил руками, впился пальцами в бёдра, оставляя на мёртвой коже синяки, которых она уже не чувствовала. Он вошёл в него резко, грубо, без подготовки — тело было мёртвым, мышцы расслабленными, и это не встретило сопротивления члену гуля. И это было... странно. Не так, как с живым. По-другому. Там не было тепла, не было отклика, не было влажности — только сухость и холод. Но Свиссу было всё равно. Бесы трахали и не такую херню. Он двигался резко, рвано, вбиваясь в тело, которое безжизненно колыхалось под ним, как тряпичная кукла. Его дыхание стало тяжёлым, прерывистым, из горла вырывались хриплые, полузвериные звуки. Он сжимал бёдра Содо так сильно, что ногти впивались в кожу, оставляя глубокие, кровоточащие следы. — Ты... всегда... был... моим, — выдыхал он между толчками. — Ты... просто... не знал... этого. Он смотрел на лицо Содо — безжизненное, бесстрастное, с закрытыми глазами. И ему казалось, что Содо смотрит на него. Оценивает. Презирает. Как всегда. Это только подстёгивало его. Как же он любил этот взгляд. Свисс кончил быстро — слишком быстро для того, на что рассчитывал. Оргазм был резким, болезненным, не приносящим удовлетворения обычным существам. Но Свисс не обычное существо, он мразь даже по меркам ада. И ему это нравилось. Он замер, тяжело дыша, уткнувшись лицом в шею мёртвого тела, и почувствовал, как по щекам текут слёзы. — А был таким недотрогой— прошептал он, и голос его сорвался. — Сейчас такой тихий, даже жалко как-то. Мне бы понравилось если бы ты кричал. Хотя... не очень-то я и жалею. Он отстранился, сел на пятки и посмотрел на дело рук своих. Тело Содо лежало в луже собственной крови и его семени, развратное и осквернённое. Бёдра были в синяках и царапинах, кожа на животе — в красных пятнах от его жадных поцелуев. Лицо... лицо оставалось таким же безмятежным, как и раньше. Как будто всё, что только что произошло, не имело к нему никакого отношения. Свисс не успокоился. Он взял тело за волосы, приподнял голову и заставил смотреть вверх — туда, где в темноте терялся потолок. Потом он снова вошёл в него — в рот на этот раз. Раздвинул челюсти, просунул член между холодными, безжизненными губами и начал двигаться, имитируя оральный секс. Голова Содо безжизненно моталась в такт его движениям, как у куклы. Свисс смотрел на это и чувствовал, как внутри него поднимается новая волна возбуждения, смешанная с отвращением к самому себе. Но блядь, какое же это было приятное отвращение. Он кончил снова — на лицо Содо, на его закрытые глаза, на спутанные, чёрные волосы. Белая, тягучая жидкость потекла по щекам, смешиваясь с кровью, собираясь в лужицах в уголках рта. Свисс отбросил тело, отполз в угол и уставился на него безумными, пустыми глазами. — Теперь ты мой, — повторил он, но голос его звучал неуверенно, дрожаще. — Теперь ты точно мой. Никто тебя не заберёт. Никто. Он не знал, сколько ещё пробыл в этом подвале. Может, час. Может, всю ночь. Он снова и снова возвращался к телу, снова и снова насиловал его, изливая на него свою одержимость, свою ненависть, свою любовь — всё, что копилось внутри него годами. К утру тело Содо превратилось в жалкое, изуродованное месиво. Синяки покрывали его практически полностью, кожа была разодрана в нескольких местах, на бёдрах и животе виднелись следы от укусов — Свисс кусал его, когда возбуждение достигало пика, оставляя глубокие, кровавые раны. Он сидел рядом, глядя на дело рук своих, и чувствовал что веселье только начинается. — Я думал, мне уже никогда не станет легче, — прошептал он. — Ошибался. Свисс медленно поднялся, нашёл свою одежду и начал одеваться. Движения его были механическими, будто ничего не было, будто его душа чиста. Он даже не смотрел на Содо — потом он к нему еще вернется, может, придумает что-нибудь новое. Он накинул плащ на тело — чтобы никто не отнял у него его главную игрушку на ближайшие дни. Потом, возможно, сожжет. Хотя, желание сожрать тело тоже присутствовало. Дверь за ним закрылась с тихим, протяжным скрипом, отрезая подвал от остального мира. И тело Содо осталось лежать там, в темноте, в одиночестве, среди пыли и паутины, забытое всеми. Кроме Свисса. Он еще прийдет. На этот раз, есть вероятность что со сковородкой. Свисс любил жрать тела, ух, сколько ему это приносило кайфа. Последний грешник которого он жрал был какой-то там Федя. Шпала еще тот, — кучерявый —, как его прозвал наш любитель покушать деликатесиков высокой кухни подворотни. Хотя парню кажется было даже на это похуй, будто его каждый день едят! Ну хотя бы уважение бы проявил, сделал бы вид что страшно. А то стоит, ебало как камень. Аж выбесил. Сучара бездушная.