Продолжение вечеринки в другом измерении

И снова тишина. Блять, как же уже эта тишина заебала. Каждый раз одно и то же. При этом никто не выключал звуки мира. Было слышно как шелестела листва деревьев, дует ветер, где-то в министерстве кто-то базарит. Это уже, получается, не полная тиш. Автор уже с первой строчки мозг ебет. Сознание возвращалось медленно, по крупицам. Сначала пришло ощущение невесомости. Странное, тревожное чувство, будто его тело — то, что осталось от него — было соткано из тумана и лунного света. Не было ни боли от сломанных костей, ни жара в груди, ни тяжести в конечностях. Была лишь лёгкость, от которой хотелось кричать. Содо открыл глаза. Он лежал на том же каменном полу, где и упал. Вокруг всё та же багровая мгла, те же каменные стены, но… иначе. Краски стали блёклыми, приглушёнными, но разборчивыми. Тени, наоборот, казались более живыми и глубокими, словно они сами были сущностями, взирающими на него с любопытством. Он медленно поднялся. Тело слушалось без усилий, движения были плавными, почти невесомыми. Он поднял руки перед собой и замер. Сквозь них он видел каменный пол. Ладони были бледными, почти прозрачными, с едва заметным, тусклым свечением, исходящим изнутри. — Ну, пиздец, — прошептал он, и его голос прозвучал глухо, как будто из-под воды. Он попытался оглядеться. Церковь была той же, но словно бы и не той. В углах, где раньше были просто тени, теперь он различал едва заметные, мерцающие контуры. Фигуры, похожие на сгустки дыма, которые, казалось, спали в своих укрытиях. Одна из них, в форме свернувшейся кошкой тени, тихо посапывала под старым алтарём, издавая звуки, похожие на потрескивание старого угля. Это было странно и пугающе, но не так, как он ожидал. Не было ужаса перед неизвестностью. Было лишь осознание — холодное, точное, как приговор: он мёртв, но не ушёл. Он остался здесь, привязанный к этому месту, как якорь к кораблю, который уже давно затонул. Он попытался сосредоточиться на физических ощущениях — ударить кулаком о стену, почувствовать боль. Его кулак прошёл сквозь камень, как сквозь воду, не встретив ни малейшего сопротивления. На стене не осталось ни царапины. Он не мог ничего коснуться. Он был всего лишь тенью. Призраком. — Ты уже понял, да? — раздался голос за его спиной. Содо резко обернулся. В дверном проёме, где мгновение назад никого не было, стояла фигура. Её очертания были такими же блёклыми и призрачными, как и его собственные, но невероятно знакомыми. Силуэт был среднего роста, в костюме, который даже в полумраке казался элегантным. На лице играла та самая, бесконечно самоуверенная ухмылка, которую Содо знал лучше всех. — Терцо? — его голос сорвался. — А кто же ещё, мой угрюмый котик? — Папа-реформатор сделал шаг вперёд, и его призрачная фигура стала чуть более чёткой. Он выглядел точно так же, как и при жизни — молодой, дерзкий, с вечным огнём в глазах. — Ну что, вляпался-таки в свою самую большую проблему? Или, я бы сказал, самая большая проблема вляпалась в тебя? Содо просто смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. В груди, где раньше бился огонь, была лишь пустота, но сейчас в ней зародилось что-то тёплое, почти болезненное. Это была не радость, не удивление — узнавание. Часть его старого мира, часть того, что сделало его тем, кем он был. Наверное, люди жто называют ностальгией. — Ты… — наконец выдавил он. — Ты тоже мертв? — Уже давно, так что тупой вопрос. — Терцо пожал плечами с абсолютным безразличием, будто речь шла о чём-то обыденном. — Сменились эпохи, пришли новые Папы, а я всё здесь. Брожу по коридорам, наблюдаю за тем, как новый порядок пожирает старый. Стою над душой новых Пап, особенно ржачно было прикалываться над Копией. Забавное зрелище, надо сказать. Перпетуа, например, — тот ещё зануда. Всё по полочкам раскладывает, демонов сортирует. Скукота смертная. Но ты, я смотрю, тоже времени зря не терял. Приобрёл новых друзей, врагов… — он сделал паузу, и его ухмылка стала чуть шире, — и, видимо, не самого лучшего знакомого под названием «гравитация». Физику надо было учить, бесëнок. — Это не я виноват, — огрызнулся Содо по инерции, и только потом понял, что спорить с призраком умершего Папы — занятие, мягко говоря, бессмысленное. Особенно если это этот Папа. — Меня толкнули. — Ах, ну да, — Терцо задумчиво кивнул, будто это был важный аргумент. — Толкнули. Или ты сам отшатнулся? Ведь ты, Содо, всегда был склонен отшатываться, когда кто-то подходил слишком близко. Это твоя суперсила, помнишь? — Он наклонил голову, изучая Содо с видом профессора, рассматривающего забавный экспонат. — Ты всегда боялся близости больше, чем огня. Вот она, ирония судьбы: умираешь ты от собственного страха. Как в дешевом романе. Содо открыл было рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Терцо был прав. В этом чёртовом мире, в этом аду, он всегда ставил стены, рыл рвы, выстраивал баррикады. А когда кто-то подходил слишком близко, он либо сжигал его, либо убегал. И сейчас, в этой новой форме, он не мог ни сжечь, ни убежать. Он был заперт здесь, в собственной трагедии, созданной его же руками. — У тебя же есть шанс, — Терцо сделал шаг ближе, и его голос стал серьёзнее. — Многие духи здесь со временем тупеют, растворяются, превращаются в эти вот… — он махнул в сторону угла, где безмятежно посапывала тень, — …в забытые тени, которые даже не помнят, кем были. Они просто есть, как мебель в доме. Но ты — ты не такой. Ты всегда был упрямым, как чёртов камень. Меня, честно говоря, это бесило. — И что мне делать? — Содо посмотрел на свои прозрачные руки. — Меня даже твари не боятся. Я ничего не могу коснуться, ничего не могу изменить. — А ты не хочешь изменять, — парировал Терцо. — Ты хочешь снова жить. Ты хочешь вернуться. Это единственное, что имеет смысл для такого упрямца, как ты. Или я сам заставлю тебя этого хотеть. Ты слишком дорог мне, ангелочек, чтобы так просто дать тебе спиться. Содо поднял на него глаза. В них плескалась не надежда, а что-то более тёмное — упрямство. Желание не сдаваться даже перед лицом окончательной смерти. А еще не было желания видеть какими способами будет руководствоваться Папочка. — Как? — спросил он, и голос его прозвучал твёрже. — Как вернуться в тело? Если оно вообще цело. — О, твоё тело — это отдельная история, — Терцо усмехнулся. — Свисс, как я погляжу, решил, что ты — его личный деликатес и аттракцион в одном флаконе. Но это пока что неважно. Важнее другое: ты дух, связанный с этим местом. Вся твоя сила — в твоём огне. А где огонь? Внутри тебя. Или, вернее, где он был. Твоя суть — это пламя. Пока пламя не погасло окончательно, пока хоть одна искра осталась в твоём мёртвом теле или в этом мире, ты можешь вернуться. Но тебе нужно понять: что ты хочешь? Что для тебя важнее — месть, жизнь или что-то другое? Потому что, если ты не решишь это, ты останешься здесь. Навсегда. Терцо замолчал, давая Содо время осознать его слова. В коридоре повисло напряжение, которое не было абсолютным, просто важный момент осознания. В этом слышался слабый, почти неуловимый шелест — звук времени, текущего сквозь пальцы. — Я понял, — сказал Содо, но голос его звучал не как уверенность, а как вопрос самому себе. — Ты не понял, — усмехнулся Терцо. — Ты просто хочешь меня прогнать. Это у тебя всегда хорошо получалось. Но ты поймёшь. Позже. Как только перестанешь злиться и начнёшь думать. Он шагнул назад, и его фигура начала таять, сливаясь с тенями стены. Его голос стал тише, словно доносился издалека. — А пока я пойду. Есть дела у умерших. Даже здесь моему величию не дают покоя. Разберись сам со своим существованием. Встретимся потом, Содо. И, надеюсь, ты будешь в лучшей форме. Буквально. Последнее слово было сказано с таким ехидством, что Содо едва не плюнул в ту сторону, где только что стоял его бывший наставник. Но Терцо исчез, растворился, как утренний туман, оставив после себя лишь лёгкий, почти забытый запах старого табака и озона. Содо остался один. В абсолютной тишине. В абсолютной пустоте. Он сделал шаг вперёд, потом другой, чувствуя, как его призрачное тело скользит по каменному полу, не оставляя следов. Он не знал, куда идёт, но инстинкты вели его вперёд, по знакомым коридорам, мимо забытых дверей, в глубину церкви. Он, сам того не замечая, двигался не к башне, не к своему телу, а к месту, которое всегда было его убежищем. К тому месту, где воздух был гуще, где шум затихал, где он мог просто сидеть и слушать тишину. К архиву, который давно стал для него вторым домом. Но когда он вошёл в огромный зал с бесконечными стеллажами, он с удивлением заметил, что здесь кто-то есть. Одинокая фигура сидела на полу, прислонившись спиной к полке. Голова была опущена и смешно блестела на затылке. В руках у этой фигуры была бутылка — та самая, мутная, с отвратительным пойлом, которое они когда-то делили в тишине. Он не мог ошибиться. Даже в этом призрачном полумраке он узнал бы этот силуэт где угодно. И эту лысую голову. — Эфир? — его голос прозвучал хрипло, срываясь на шёпот. Фигура медленно подняла голову. На Содо смотрели глаза, которые он помнил до мельчайших деталей. Они были такими же ясными, как и в тот день, когда они сидели на полу и пили эту гадость, не говоря друг другу ни слова. Но в них больше не было той дурашливой искры, той беззаботности, которая всегда была визитной карточкой Эфира. В них была глубокая, выжженная усталость. — Содо? — голос Эфира дрогнул, сорвался, и он резко поднялся на ноги, едва не опрокинув бутылку. — Ты… как? — Долго объяснять, — Содо подошёл ближе, чувствуя странную, необъяснимую потребность просто оказаться рядом. — Я… меня больше нет в живых. Физически. Но я всё ещё здесь. Призрак, блядь. Эфир смотрел на него, не веря своим глазам. Его руки дрожали. — Ты… ты идиот, — выдохнул он, и голос его был полон не злости, а отчаяния. — Я узнал. Я всё узнал о Свиссе. О том, как он нашёл тело, как он… — Эфир замолчал, его лицо исказилось гримасой боли. — Как он надругался над тобой. Содо застыл. В груди, где теперь не было сердца, заклокотала такая ярость, какая не посещала его даже при жизни. Он представил себе эту сцену — Свисса, склонившегося над его мёртвым телом, — и его призрачное тело пронзила волна ледяного гнева. — Сука, — прошипел он. — Я убью его. Медленно. С куском железа в жопе. Эфир шагнул к нему, сокращая расстояние. Между ними оставался всего шаг. Содо поднял руку, инстинктивно пытаясь коснуться плеча Эфира, и он действительно докоснулся до друга. Души могли контактировать с собой как будто у них было тело. Он ощутил лёгкое, едва уловимое дуновение, и еле заметное тепло от "тела". — Окак, — прошептал он, и в голосе его прозвучало такое удивителение, что даже Эфир улыбнулся. — Эванокак, — сказал Эф, он сделал ещё полшага вперёд, оказавшись почти нос к носу с Содо. — Юмор не умер, прекрасно. Мозги работают Они стояли так, два изгоя, два потерянных существа, разделённые в прошлом тонкой гранью между жизнью и смертью. Содо чувствовал, как внутри него поднимается тепло, исходящее от присутствия Эфира — живое, реальное тепло, которое он немного ощущал физически, но еще сильнее чувствовал каждой частицей своего призрачного существа. — Я ненавижу его, — прошептал Содо. — Но это уже проблемы будущего. Я сама креативность, сделаю всë по красоте. — он задумался, размышляя о своих возможностях. — Я знаю, — ответил Эфир. — Ты меня главное позови на эту казнь. Я то я знаю, какая ты сука. — Я такой, какой есть, — усмехнулся Содо, и в этой усмешке слышалась его прежняя колючая натура. — И я не собираюсь меняться. — И не надо, — улыбнулся Эфир, и в его глазах наконец-то мелькнула та самая искра, которая когда-то была у него. — Мне нравится эту сука. Эфир протянул свою руку и положил её на грудь Содо. Невероятная смелось при жизни. Ну, а сейчас, что ему будет? В ответ на это движение — простое, но такое важное — Содо закрыл глаза. Внутри него, в пустоте, где когда-то горел огонь, тлел маленький, едва заметный уголëк. Стоило подуть, так этот уголëк развернется огромным пламенем. Они стояли так, в тишине архива. Два больше не одиноких существа, которые нашли друг друга в самой тьме. И это было больше, чем любые слова. — Не надо нюни разводить, — сказал Содо, и голос его прозвучал твёрже. — Я всë еще могу плюнуть в твою лысину. Эфир улыбнулся, и в этой улыбке была дерзость. — Обещаешь? — Обещаю, — ответил Содо. Он развернулся, готовый уйти в темноту, но на мгновение замер. Последний раз он посмотрел на Эфира, на его родное, такое знакомое лицо. Потом он сделал шаг вперёд, и призрачная фигура Содо растворилась в тенях, оставив после себя лишь лёгкое дуновение ветра. Эфир остался в архиве один. Он поднял бутылку и отпил глоток.