Глава 1.1

***

Деймон       Деймон тяжело шагал, возвращаясь в свои покои в Башне Морского Дракона; каждый его шаг все глубже втягивал его в пучину собственных мучений. Казалось, древний камень замка давил на него, а тяжесть его истории и бремя родового наследия грозили раздавить его под своей совокупной мощью. Он провел весь день, убеждаясь в лояльности Королевской гвардии, каждый его приказ был пронизан невысказанной угрозой того, что произойдет, если они не выполнят свой долг, а всю ночь он убеждался, что оборона Драконьего Камня надежна. Но все это было лишь отвлекающим маневром, тщетной попыткой убежать от муки, грызущей его душу.       Срок беременности был слишком мал — чуть больше семи лун. Деймон знал с горькой уверенностью, что ребенок не выживет. От одной только мысли об этом у него скрутило живот, желчь подступила к горлу, когда воспоминания, которые он пытался похоронить, вновь вырвались на поверхность. О его суровой матери, о душераздирающих криках принцессы Алиссы, пытавшейся принести его брата в этот мир. Но она только чахла и в конце концов умерла. О Лейне, его предприимчивой и прекрасной жене, которая предпочла смерть от драконьего пламени, чем муки от послеродового кровотечения. Ее крики, жар пламени, вид того, как огонь Вхагар пожирает ее — все это до сих пор преследовало его. Он пытался скрыть, насколько глубоко это ранило его, как эта травма гноилась в его сердце, словно рана, отказывающаяся заживать. Но крики Рейниры, ее стоны боли, раздающиеся эхом по коридорам Драконьего Камня, вновь потревожили эту старую рану.       Рейнира, его племянница, его любимая жена — он мог защитить ее от отравленных мечей врагов, от интриг Зеленых, но он не мог защитить ее от жестоких рук судьбы. Он не мог оградить ее от опасностей родов — тех самых, что унесли жизни его матери, тети Дейлы, кузины Эйммы и его второй жены, Лейны. Мысль о том, что он потеряет ее так же, как потерял их, наполняла его таким глубоким ужасом, что он едва мог дышать. Если она умрет, если Рейнира будет отнята у него этими проклятыми родами, Деймон знал, что сожжет дотла все Семь Королевств. Пусть Зеленые надеются и молятся, чтобы его жена выжила, ибо если она не выживет, в мире не останется ни одного места, где можно было бы укрыться от его гнева.       Он провел всю ночь, бродя по замку, проверяя каждого стражника, каждые ворота, каждый потайной уголок Драконьего Камня, словно укрепив его оборону, он мог каким-то образом спасти жизнь Рейниры. Ее крики эхом раздавались в его голове, и он не мог выносить их. Они были как зов сирены, увлекая его обратно к худшим моментам его жизни. Но он не мог держаться в стороне вечно. Когда наконец до него дошла весть, что Рейнира родила мертвую девочку, но сама выжила, Деймон почувствовал, как ледяной захват страха слегка ослаб.       Солнце уже поднималось, когда он оказался перед дверью их комнаты. Его рука, обычно такая твердая, дрожала, когда он открыл дверь. Зрелище, которое встретило его, навсегда запечатлелось в его памяти. Рейнира, бледная и изможденная, заворачивала их ребенка в ткань, ее движения были медленными и обдуманными. Взгляд Деймона приковывал каменный стол, на котором лежало крошечное тельце — такое неподвижное, такое душераздирающе маленькое.       Девочка. У них родилась девочка.       Рейнира всегда хотела сестру, которую могла бы баловать и любить. Она часто говорила об этом, о том, как она мечтала о спутнице, о ком-то, кого она могла бы защищать и лелеять. Но вместо этого ей досталась сестра-полуандалка, к которой Зеленая Королева не подпускала ее. «Зеленая сука», — называла ее Рейнира, с горечью вспоминая, как Алисента никогда не подпускала ее к ребенку. Как будто Рейнира была какой-то заразой, как будто одно ее присутствие могло осквернить девочку. Но это не кровь Рейниры осквернила их валирийское наследие; это была кровь Алисенты. Губы Деймона скривились в презрительной гримасе, когда он подумал о потомках Хайтауэров — пьяном насильнике, одноглазом чудовище, которое получало удовольствие от мучений тех, кто слабее его, простодушной девчонке, которая была либо сумасшедшей, либо проклятой, и незаметном сыне, воспитанном в Староместе. Все они были извращены тем или иным образом, и каждый из них был свидетельством разложения андальской крови их матери.       Деймон медленно подошел к Рейнире, не отрывая взгляда от крошечной фигурки их дочери. Его сердце сжимала такая глубокая печаль, что она грозила поглотить его целиком. Рейнира не подняла головы, когда он приблизился; все ее внимание было сосредоточено на задаче, стоящей перед ней. Она была сломлена, но выживет. Она была сильной, сильнее всех, кого он когда-либо знал, и эта сила поможет ей пройти через все это. Но какой ценой? Деймон протянул руку, задержав ее над тканью, в которую была завернута их дочь. Он хотел прикоснуться к ней, почувствовать реальность ее существования, но не смог заставить себя это сделать. Вместо этого он опустил руку на плечо Рейниры, предлагая ей единственное утешение, которое мог.       Когда Рейнира повернулась к Деймону, ее глаза были пустыми, лишенными того света, который он так страстно любил. Глубокая печаль, запечатлевшаяся на ее лице, была несомненна — это была скорбь, выходящая за пределы потери их ребенка. Ее кожа все еще была бледной после родов, а силы были истощены мучениями, которые она перенесла. Когда она наконец заговорила, ее голос звучал отстраненно, словно она говорила из другого мира.       — Мне приснился сон, — прошептала она, не фокусируя взгляд. — Во время родов я была в сознании, но я знаю, что это был сон.       Сердце Деймона сжалось от ее слов, и холодный страх осел в его груди.       — Что тебе приснилось? — спросил он, и его голос звучал хрипло от страха, который он пытался сдержать.       Рейнира повернулась к крошечному тельцу, которое она заворачивала в ткань, ее движения были медленными и обдуманными.       — Наша смерть, — тихо ответила она. — Мы все умрем. Висенья, потом Люк, Рейнис, Джейс, маленький Визерис, ты, Джоффри, а потом я. Эйгон последует за нами. Мы все умрем.       Это поразило Деймона, как удар. Он подошел ближе, его рука коснулась ее, словно пытаясь удержать ее в настоящем, вдали от ужасных видений.       — Я защищу тебя, — поклялся он, и в его голосе звучала яростная решимость. — Я защищу вас всех.       Глаза Рейниры, все еще отрешенные, метнулись к нему.       — Неважно, насколько могущественен Порочный Принц, ты всего лишь один человек, — сказала она с тихой настойчивостью. — Ты умрешь, пытаясь обеспечить мне корону. Я не позволю этому случиться снова. Не ради трона из расплавленных мечей.       При этих словах Деймон еще сильнее нахмурился, в нем кипела смесь недоверия и разочарования.       — Ты хочешь сдаться? — спросил он, в его голосе слышалось сильное недоверие. — Отказаться от своего законного трона? — Рейнира отвернула взгляд, сосредоточившись на деликатной задаче — укутывать их дочь. Она не ответила ему, и ее молчание только разжигало бурю в его душе. Он начал ходить по комнате, его волнение нарастало с каждым шагом. Он пытался взять себя в руки, пытался найти нужные слова, чтобы заставить ее опомниться, но страх потерять ее, потерять все, затуманивал его мысли. — Даже если ты откажешься от своих прав на трон, — сказал Деймон, и в его голосе прозвучала отчаянная нотка, — Хайтауэры никогда не оставят в живых ни тебя, ни наших детей. Они всех перебьют, как только представится возможность.       — Я знаю, — прошептала Рейнира, и ее голос был едва слышен. — Но я не хочу поджечь королевство.       Разочарование Деймона выплеснулось наружу, его эмоции были слишком сильны, слишком мощны, чтобы их сдержать.       — Какое королевство? — спросил он. — Королевство, которое предпочтет видеть нас мертвыми, чем почтить нашу кровь? Они будут охотиться на нас, Рейнира. Они убьют наших детей, нашу семью, и захватят то, что принадлежит нам. Я не позволю им этого.       Но Рейнира все равно не ответила. Ее молчание было таким же тяжелым, как и скорбь, наполнившая комнату. Вместо этого она позвала слуг, приказав им отнести тело дочери к алтарю на Драконьем Холме и приготовить погребальный костер. Сердце Деймона сжалось, когда он смотрел на нее, понимая, что ничто из того, что он может сказать, не облегчит ее боль. Как только слуги ушли, Деймон подошел к ней. Он помог ей сесть в углубленную ванну, соединенную с их спальней; вода была теплой и успокаивающей. Вытирая кровь с ее бедер и пот со лба, он пытался смыть трагедию, прилипшую к ней. Вода темнела от печали, пока он очищал ее; каждое нежное прикосновение полотенца было попыткой стереть боль, утрату, воспоминания, преследовавшие их обоих.       Руки Деймона пробегали по ее волосам, смывая остатки кошмарного испытания. Пряди были тяжелы от груза горя, и, ополаскивая их, он мечтал, что мог бы сделать то же самое для ее сердца. Но некоторые раны были слишком глубоки, а некоторые пятна — слишком темны, чтобы их можно было смыть простой водой. Когда она вымылась, он одел ее в простое черное платье, верхняя часть которого была сделана так, чтобы напоминать чешуйки дракона, словно эта броня могла защитить ее от внешнего мира. Он накинул ей на плечи тяжелый плащ, вес которого должен был защищать и утешать, но он знал, что это была плохая замена теплу, которое было украдено из их жизни.       Прежде чем они покинули комнату, Рейнира остановилась, протянув руку к бра на стене рядом с их кроватью — к тому, которым они никогда не пользовались. С тихим скрипом она потянула за него, и, к удивлению Деймона, стена за ним начала сдвигаться, открывая потайной проход. Деймон последовал за ней в тесное пространство, где воздух с каждым шагом становился прохладнее, неся слабый запах камня и тайны. Проход был узким, стены настолько близко, что касались его плеч, и ощущение того, что он оказался в плену давно забытой тайны, тяжело давило на него.       В конце прохода они вышли в небольшую круглую комнату — настолько тесную, что в ней едва помещалась винтовая лестница, уходящая вверх. Это пространство напоминало колодец: его стены были гладкими и изогнутыми, а сама каменная кладка Драконьего Камня составляла основу комнаты. Здесь почти ничего не было, кроме лестницы, которая вилась вверх узкой спиралью, ведущей к круглой комнате. Глаза Деймона проследили контуры стен, заметив два маленьких круглых окна, глубоко врезанных в камень. Они были узкими и почти скрытыми, пропуская лишь едва заметную полоску света, которая бросала тусклое, эфирное сияние, играющее на холодном, темном камне. Деймон понял, что эти окна — глаза дракона, сама голова каменного дракона, из которого сложена Башня Морского Дракона. Сама комната располагалась в макушке чудовища, в месте настолько уединенном, что даже воздух казался иным, словно застывшим во времени.       Голос Рейниры был мягким, почти благоговейным.       — Это была комната Висеньи, — прошептала она, и слова, казалось, зависли в воздухе, впитываемые самими камнями вокруг них. Комната была заполнена странными вещами — каменными табличками, покрытыми валирийским языком, глифами, рунами и другими странными знаками, свитками из незнакомых материалов и предметами, которые, казалось, принадлежали другому времени, другому миру. В центре комнаты стоял большой темный котел, поверхность которого была испещрена сложными символами, слабо мерцавшими в тусклом свете. Он стоял на каменном пьедестале, отполированном бесчисленными годами использования, — молчаливом свидетеле таинственных обрядов, которые когда-то совершались здесь. Вокруг котла стоял деревянный верстак, заваленный разнообразными странными предметами, свидетельствовавшими о древней магии. Стеклянные банки, покрытые толстым слоем пыли, стояли рядами на полках и были разбросаны по верстаку. Внутри сухие травы ярких оттенков смешивались с кристаллическими порошками и мутными жидкостями. Несмотря на свой возраст, содержимое этих банок, казалось, сохраняло странную жизненную силу, словно магия, заключенная в них, сохранилась во времени. По верстаку были разбросаны и аккуратно сложены в стопки древние свитки и фолианты. Кожаные переплеты были изношены и потрескались, их названия едва различимы, но символы и диаграммы, видневшиеся на страницах, намекали на могущественные ритуалы и забытые заклинания. Некоторые свитки были плотно свернуты и перевязаны выцветшими шелковыми лентами, в то время как другие были развернуты, открывая сложные иллюстрации и таинственные записи.       В стены были вмонтированы, а по скамейке разложены небольшие прямоугольные каменные таблички с высеченными на них загадочными рунами и небесными картами. Их поверхности, отполированные до гладкости от частого использования, свидетельствовали о глубоких знаниях и мистических практиках. В углу комнаты в небольшом древнем шкафу хранился набор странных инструментов: потускневшие латунные астролябии, серебряная ступка с пестиком и набор латунных циркулей. Их назначение оставалось неясным, но они излучали ауру забытой магии. На стенах висели выцветшие гобелены с изображениями драконов и небесных мотивов. На видном месте были выставлены несколько ритуальных предметов: отполированные обсидиановые клинки с искусно вырезанными рукоятками, большое гадальное зеркало с потускневшей рамой и изящно вышитые одеяния, свидетельствовавшие о торжественном величии. Это была комната мага крови, место, пропитанное темными искусствами и древними знаниями.       Пальцы Рейниры проследили по скрытому шву в каменной стене, открыв потайную нишу. Прохладный сухой воздух, вырвавшийся оттуда, был пропитан ароматом древних тайн. Когда стена раздвинулась, взгляд Деймона упал на множество мистических реликвий, говорящих об огне и крови — символах наследия Таргариенов. В нише лежал набор таинственных предметов: драконьи когти, чешуя и кости, каждый из которых был тщательно сохранен. Среди них были разбросаны флаконы с темными, густыми веществами, содержимое которых изменялось с тревожной жизненной силой, словно в них заключалась сама сущность колдовства. У одной из стен стояла большая церемониальная жаровня, её замысловатые узоры слабо блестели в тусклом свете, обещая силу огня всего лишь от одной искры. Глаза Рейниры загорелись мрачной решимостью, когда она потянулась к одному предмету — великолепной короне, лежащей в выстланной бархатом шкатулке. Она осторожно положила ее на каменный стол с благоговейным прикосновением.       — Это была корона Висеньи, — сказала она. Это был царственный артефакт, выкованный из лучшей валирийской стали и украшенный рубинами, которые ловили мерцание света, словно сам огонь. Корона была шедевром мастерства: ее темный оттенок говорил о древней мощи, а рубины были закреплены с точностью мастера-ювелира, сверкая, как свирепые глаза драконов. Голос Рейниры нарушил тягостную тишину. — Рейнис заказала три короны для Завоевателей. Корона Рейнис была утрачена, когда она пала в Дорне, а ее двойника теперь носит узурпатор. — Ее пальцы задержались над короной, лаская ее замысловатый узор, но взгляд Деймона упал на темные полосы крови, которые портили ее поверхность. Этот вид заставил его сердце замерзнуть, так как Рейнира порезалась об острые края. Он бросился к ней, и его беспокойство отразилось на каждой черте его лица. Она отдернула руку, в глазах ее горела яростная решимость. — Таргариены правили огнем и кровью. Мы лелеяли наш огонь, наших драконов, но забыли о нашем кровавом прошлом. Кровавая магия — такая же часть нас, как и наши драконы. Эйгон, стремясь к признанию, игнорировал ее. Даже Мейгор, который выжил только благодаря магии крови, был ею погублен. Я никогда не думала, что применю эти знания — они слишком хаотичны, их почти невозможно контролировать. Но жестокость наших врагов не оставила мне выбора. — Деймон увидел, как огонь вновь разгорелся в глазах Рейниры, резко контрастируя с изнурением, которое ее мучило.

———

      Когда она возложила окровавленную корону на неподвижное тело их дочери у алтаря на Драконьем Холме, в ее голосе дрожала месть.       — Зеленые убили мою дочь. Она поможет мне привести их всех к гибели. - Когда она склонилась, прижав лоб к холодному, безжизненному лбу их ребенка, Деймон видел, как шевелились ее губы, шепча молитву, которая, казалось, просачивалась из глубин ее души.

«О Пламя Четырнадцати, услышь мой призыв,

Стань свидетелем крови падения моего ребенка,

И огня мстительной силы матери,

Пока я проклинаю тех, кто принес эту беду.

Пусть нечестно добытые короны превратятся в свинцовый груз,

И украденные троны пронзят их судьбу,

Пусть его меч дрогнет, пламя его дракона замерзнет,

И тьма с легкостью поглотит его зрение.

Пусть поднимаются волны амбиций и поглощают

жадность предателей и бездну ложных богов,

пока они не утонут в приливной волне,

созданной ими самими, из которой никто не сможет выбраться.

Ударь их яростной силой молнии,

пока бури разрывают их крепости ночью,

пусть земля дрожит под их ногами,

и предательство встретит свое справедливое поражение.

Пусть пламя прожжет их ложную славу,

Превратив их земли в пепел и легенду,

Пока не останется ничего, кроме отголосков гордости,

И тишина поглотит гордость, которую они скрывают.

      Атмосфера трещала от ощутимой энергии, настолько интенсивной, что казалось, будто она щекочет кончики его пальцев, словно поцелуй молнии. Воздух был насыщен едким, серным запахом, тяжелым ароматом, который цеплялся за горло и делал каждый вздох неприятным и едким. Как будто сама сущность бури переплелась с пламенем, а ее темная энергия просачивалась в ночь. Чувства Деймона были подавлены гнилостным зловонием, мрачным напоминанием о вызываемом гневе. Каждый вдох приносил вкус ярости бури, мрачную прелюдию к разрушению, которое вскоре обрушится на тех, кто причинил им зло. Гнетущая атмосфера, казалось, вибрировала злобной силой — мрачным обещанием возмездия, которое заставляло Деймона чувствовать себя одновременно возвышенным и обеспокоенным.       Рейнира с нежной грустью поцеловала дочь в лоб — жест, разбивший то, что осталось от сердца Деймона, — прежде чем отойти к месту, где ждали остальные их дети. По команде его жены Сиракс подожгла погребальный костер. Пламя взметнулось высоко в воздух, и на мгновение показалось, будто само сердце горы взорвалось в ярости. Огонь танцевал с неземным блеском, переходя от глубокого, гневного красного к призрачному черному, затем к болезненному зеленому и обратно. Это было зрелище, не имеющее себе равных — словно извержение драконьего дыхания из самой Драконьей горы. Пламя ревело и извивалось, отбрасывая жуткие тени, которые, казалось, обретали собственные очертания, окрашивая ночное небо своим неземным сиянием. Когда адское пламя костра достигло своего апогея, драконы Драконьего Камня взмыли в небо с мучительным ревом, и их присутствие стало внушающим благоговейный трепет свидетельством ярости их скорби. Сиракс и Караксес, два из самых грозных чудовищ, взмыли ввысь с яростной интенсивностью. Чешуя Сиракс сверкала в свете костра, словно расплавленное золото, ее крылья яростно бились о темнеющее небо, а Караксес, с глазами, пылающими от ярости, последовал за ней с диссонансным свистом, который разносился по небесам. Их огненное дыхание пронзило небо, словно яркая, неукротимая буря, столкнувшаяся с пламенем костра и переплетящаяся в небесном зрелище ярости. Вермакс, Арракс, Тираксес, Лунная плясунья и маленькое Грозовое облако, в резком контрасте, завыли от душераздирающей скорби. Мощные крылья Вермакса слабо взмахивали, а его крик — скорбная песнь, эхом разносившаяся по всему острову. Арракс, чья величественная фигура отбрасывала мимолетные тени в свете костра, парил в воздухе, охваченный мрачной печалью. Тираксес, Лунная плясунья и Грозовое Облако присоединились к скорбному хору, и их рыки слились в симфонию опустошения, трогавшую до глубины души всех, кто был свидетелем этого зрелища.       Древние Вермитор и Сереброкрылая, давно похоронившие свою печаль под стоической маской своего возраста, взлетели в небо с торжественным достоинством. Рев Вермитора был глубоким, гулким грохотом, говорящим о веках мудрости и печали, в то время как крик его подруги был скорбной, пронзительной песнью, а ее серебристые чешуйки мерцали, как слезы в ночи. Морской Дым, вечно дикий дух, присоединился к этой какофонии своим яростным, гортанным рыком, сотрясавшим воздух. Его пламя, хотя и менее контролируемое, бушевало с стихийной яростью, являясь первобытным криком неповиновения и скорби.       Дикие драконы — Овцекрад, Серый Призрак и Каннибал — вышли из своих логов в хаотичном, диком безумии. Дыхание Овцекрада было нестабильной бурей огня и дыма, его рыки — резкими и безудержными. Серый Призрак, с его призрачным обликом, издал призрачный вопль, который, казалось, преследовал сам воздух, в то время как рык Каннибала был диким, жестоким извержением, его пламя хлестало с яростью, от которой земля содрогалась.       Зрелище было ничем иным, как катастрофическим балетом пламени и ярости. Дворяне и простолюдины, собравшиеся в благоговейном трепете, наблюдали, как муки драконов проявлялись в небе над ними. Крики изумления и страха прокатывались по толпе, пока огонь драконов раскрашивал небо ярким, ужасающим гобеленом. Пока пламя танцевало в воздухе, сама сила эмоций драконов, казалось, бросала вызов самим небесам, а их крики и рычание свидетельствовали о той глубокой утрате, которую они все разделили.       Джекейрис, Люцерис и Джоффри стояли вместе, на их лицах смешались благоговейный трепет и страх. Глаза Джейса потемнели от решимости, а челюсть сжалась в безмолвной ярости. Люк, с трудом сдерживая слезы, вцепился в руку Джейса, ища утешения в присутствии старшего брата. Маленький Джоффри, слишком молодой, чтобы полностью осознать всю глубину их утраты, смотрел в небо широко раскрытыми глазами, в которых отражались языки пламени. Советники и дворяне Драконьего Камня собрались вокруг, на их лицах читались смешанные чувства скорби, благоговения и уважения.       Лорды и леди, облаченные в свои нарядные одежды, стояли в тихом благоговении, их обычное самообладание на мгновение было разрушено этим суровым проявлением силы и скорби. Их шепот смешивался с треском пламени, создавая симфонию скорби и решимости. Слуги, забыв о своих обычных обязанностях, наблюдали с смесью страха и благоговения, как пламя окрашивало небо в странные, завораживающие оттенки. У подножия Драконьего горы собрались простые люди, подняв лица, чтобы стать свидетелями этого зрелища. Цвета огня отражались в их глазах, и они шептались между собой, их голоса были смесью благоговения и трепета. Для них это был не просто погребальный костёр, а знак неукротимой воли Таргариенов и необычайных событий, разворачивающихся перед ними.       Пока пламя разгоралось все выше, Королевская гвардия преклонила колени перед этим пеклом; их доспехи сияли в свете костра, а на лицах застыло выражение торжественного благоговения. Это была ночь, которую никто не забудет — ночь, когда разразился гнев драконов, и мир задрожал в ответ.       Шумиха у подножия Драконьего холма привлекла внимание Деймона. Он обернулся и увидел приближающегося сира Эррика, его белый плащ был испачкан, а доспехи поцарапаны. Он преклонил колени перед толпой, осторожно сжимая в руках тяжелую Корону Примирителя. Его голос, твердый несмотря на усталость, ясно звучал над шепотом собравшихся дворян, слуг и простолюдинов.       — Я сир Эррик из Королевской гвардии, — начал он торжественным и почтительным тоном. — Перед огнем и предками Дома Таргариенов я приношу клятву. Клянусь защищать королеву всеми силами и отдать за нее свою жизнь. Я не возьму себе жену, не буду владеть землями, не буду иметь детей. Я буду хранить ее тайны, подчиняться ее приказам, ездить рядом с ней и защищать ее имя и честь.       Торжественность его клятвы эхом разносилась в тихом воздухе, а вес его слов находил отклик в сердцах стоящих рядом. Деймон принял корону от Эррика, мрачно кивнув. Это была Корона Примирителя — символ мира, который король Визерис стремился сохранить, даже когда закрывал глаза на надвигающуюся тьму. Визерис надеялся стать объединителем, но его нерешительность позволила яду проникнуть в саму землю, которую они так любили. Его брат так отчаянно пытался быть похожим на их деда, чтобы преодолеть пропасти, разделявшие их королевство. Однако в своем стремлении к гармонии он закрыл глаза на коварную коррупцию, проникавшую в Железный Трон. Провал Визериса заключался не в сердце, а в воле. Деймон надеялся, что, надев эту самую корону, Рейнира воплотит в себе все то, к чему стремился, но не смог стать Визерис — сильная, справедливая, приносящая мир.       Деймон таил тихую надежду, что, несмотря на то, что она наденет Корону Примирителя — символ, глубоко связанный с видением Визериса, — Рейнира проложит иной путь. Он хотел, чтобы она превзошла нелюбовь своего отца к конфликтам, чтобы поставила благополучие их семьи выше всех остальных забот. Визерис, стремясь быть примирителем, часто упускал из виду насущные нужды их Дома, ослабляя его и позволяя недовольству разрастаться. Деймон стремился к тому, чтобы Рейнира стала правительницей, которая не только сохранила бы наследие предков, но и поставила бы во главу угла стабильность и силу семьи Таргариенов. Он хотел, чтобы ее правление отражало баланс между идеализмом отца и более прагматичным подходом к управлению — таким, который защитил бы положение их семьи и уберег королевство от внутренних распрей и внешних угроз. Возложив корону на голову Рейниры и преклонив перед ней колени, Деймон надеялся, что корона, которую когда-то носил Визерис, станет символом новой эры силы и непоколебимой верности их дому, гарантируя, что Таргариены останутся крепкими столпами Королевства.