Глава 5

***

Гвейн Хайтауэр       Гвейн Хайтауэр наблюдал с удивленной улыбкой на губах, как его сестра показалась стражникам у Драконьих Ворот. Сооружение оправдывало свое название самым грандиозным и устрашающим образом. На высоте пятидесяти метров два колоссальных дракона держали петли ворот, а их обсидиановые чешуйки зловеще блестели. Но что по-настоящему поразило его, так это то, что ворота были выкованы не из железа и не из дерева — нет, это было нечто гораздо более удивительное, сделанное целиком из того же почерневшего камня, который, казалось, покрывал весь остров Драконьего Камня.       Он слышал легенды: что этот остров был сотворен магией, а его сооружения слишком величественны и угрожающи, чтобы быть делом рук простых людей. Увидев это теперь, Гвейн признал, что ни один мастер в Вестеросе не смог бы высечь такие формы. Ворота были воплощением дракона, и когда стражники привели в действие какой-то невидимый механизм, сам камень погрузился в землю, словно его и не было вовсе. Теперь ворота представляли собой раскрытую пасть дракона, угрожающую в своем величии.       — Куда же делись эти проклятые ворота? — пробормотал Гвейн, наклонившись, когда они проходили мимо, и вглядываясь в землю в поисках каких-либо следов. Но ничего не было. Они исчезли без единого звука. Воистину, магия. Его любопытство быстро сменилось разочарованием, когда его взгляд последовал за узкой, извилистой лестницей, тянувшейся вверх к замку, змеясь по крутому склону с острыми камнями и дикой растительностью внизу. Это был подъем, предназначенный для коз, а не для рыцарей в изящных сапогах. Рядом стояли сторожевые башни с привязанными лошадьми и даже небольшая повозка, которая могла бы пройти по этой узкой дороге. Гвейн подумывал попросить подвезти их, но передумал. Стражники, сопровождавшие их — двое впереди, трое сзади — были молчаливы, как статуи, словно хрупкая женщина и измученный рыцарь представляли собой огромную угрозу. Он подошел к сестре, которая подтягивала юбку, чтобы ее голубое платье не волочилось по земле. — Ну, — сказал он дерзко, улыбнувшись ей, — по крайней мере, они не убили нас на месте. Я бы назвал это победой.       Алисента бросила на него уничтожающий взгляд, ее лицо было напряженным и бледным.              — Это ты настаивал, что нам нужно просить о мире.       — Через послов! — Гвейн гримасничал, драматично размахивая руками. — А не тем, что мы сами пошли к воротам. Ты же понимаешь, что это самоубийство, да?       Алисента повернула лицо вперед, ветер развевал ее распущенные каштановые волосы, когда она сказала:       — Я уже все потеряла. Осталась только Хелейна. Я сделаю для нее все, что угодно.       Гвейн глубоко вздохнул, чувствуя, как тяжесть слов сестры ложится на его плечи. Разрушения в Староместе были жестокими, но едва ли стали неожиданностью. Их некогда великий город превратился в руины. Простой народ шепчется, что Семерка покинула Старый Город, отвергнув свою божественную милость после того, как город нарушил клятву. Говорят, что коронация Дейрона в священной Звездной Септе стала последним оскорблением, кощунством, которое не могло остаться безнаказанным. Когда-то величественное и святое место, Звездная Септа теперь лежит в руинах, её стены превратились в щебень и пыль. Милосердие Матери, справедливость Отца, сила Воина — все это ушло. Теперь в Старом Городе остался лишь Незнакомец, навязчивое напоминание о том, что смерть и тьма — это все, что осталось для тех, кого покинули боги. Он не знал, когда их отец наконец осознает горькую правду, что кровь Хайтауэров никогда не взойдет на трон. Но нет — Отто все еще планировал коронацию, все еще строил козни, рассылая нелепые предложения о помолвке Хелейны любому, у кого было имя, и даже предлагая свою овдовевшую племянницу в жены мальчику лет тринадцати из Риверрана. Какая дерзость.       И вот они здесь, Гвейн и Алисента, поднимаются по проклятой лестнице Драконьего Камня, чтобы умолять тех самых людей, которых предала их семья. Гвейн был многим — дерзким, нахальным, порой, возможно, даже глупым — но он не был слеп к опасности.       — В следующий раз, — пробормотал он себе под нос, — мы пошлем гонца. Или, может быть, целую флотилию гонцов.       Алисента фыркнула, вызывающе подняв подбородок.       — Рейнира никогда бы не причинила мне вреда.       Гвейн, как всегда циничный, закатил глаза.       — Ей и не придется, — пробормотал он, и в его голосе слышалось раздражение. — У нее есть целый флот и десятки солдат, готовых защитить ее от Зеленой Королевы, которая осмелилась узурпировать ее трон. И она замужем за чудовищем из самых глубоких бездн Семи Адов, если верить нашему отцу. Некоторые говорят, что сами боги мстят за нее.       Алисента вздрогнула от его слов, и на ее бледном лице отразилась глубокая уколка вины. Ее сестра всегда яростно цеплялась за свою веру, и каждое ее решение тщательно выстраивалось в соответствии с тем, что она считала учением веры в Семи. Даже ее самые мрачные поступки — вещи, от которых любой здравомыслящий человек задрожал бы, — совершались во имя Семи, Которые Едины. Когда умер Эйгон, она постилась три дня и три ночи, умоляя о прощении и прося защиты для Джейхериса. Когда Джейхерис встретил свою смерть, она семь дней подряд пребывала на коленях на мраморных полах Великой Септы, горячо молясь о спасении Эймонда. А когда пропал Эймонд, она провела целых две недели в Септе, читая вместе с септами и зажигая свечи каждому из богов. Но ни одна из ее молитв не помогла — Дейрон тоже погиб. Она вернулась из Септы в тот самый день, когда обрушилась Великая Септа в Королевской Гавани.       Даже небольшая септа в Красной Крепости превратилась в руины. До них дошли слухи, что все септы по Семи Королевствам — будь то из мрамора, камня или дерева — постигла та же участь. Верующие были потрясены, но никому это не отразилось так сильно, как на Алисенте. Ее непоколебимая вера треснула, словно сами камни Септы, и она заперлась в уединении, выйдя из него лишь тогда, когда разнеслась весть, что их отец планирует короновать Хелейну королевой. Она не протестовала и не плакала. Вместо этого она вместе с Гвейном села на небольшую лодку и отплыла на Драконий Камень, полная стоического решимости лично просить о мире.       Пройдя, как показалось, полночи по опасной извилистой тропе к замку, они достигли еще одних ворот в форме головы дракона — его глаза горели жутким, неестественным огнем. Каменная пасть раскрылась с помощью той же странной магии, и огромные плиты погрузились в землю, словно их проглотили целиком. Гвейн замер, затаив дыхание, когда все величие — и ужас — Драконьего Камня наконец предстали перед его взором. Издалека крепость казалась грозной, с башнями в форме рычащих драконов, цепляющихся за небо. Но вблизи? Это было воплощение кошмаров. Каждый сантиметр этой возвышающейся конструкции, казалось, пульсировал злобой. Драконы были не единственными чудовищами, высеченными в камне. Глаза Гвейна блуждали по гротескным резьбам, украшавшим стены, колонны и окна. Здесь — лев с пламенем вместо шерсти. Там — торс человека, сращенный с телом лошади, с натянутой тетивой лука, стрела которого, казалось, была нацелена на них. Чуть ниже — огромное чудовище с телом волка, но со чешуей, покрывающей спину, и глазами, светящимися, как расплавленное золото. А справа от них — существо с когтями орла и хвостом змеи, угрожающе расправившее крылья, словно готовое выпрыгнуть прямо из самой стены.       — Это место — полно сумасшествия, — прошептал Гвейн, чувствуя холодок, который не могла рассеять даже его дерзкая бравада. И все же, несмотря на свой ужас, в его глазах все еще мерцала искорка веселья, когда он взглянул на Алисенту. — Нам действительно стоило послать ворона.       Их повели не в тронный зал, а в подземелья — как и ожидалось, подумал Гвейн, когда кастелян бросил на них настороженный взгляд. Голос Алисенты прозвучал резко и возмущенно, когда она громко провозгласила свой титул.       — Я по-прежнему вдовствующая королева, и я требую увидеть Рейниру! — Ее тон был властным, но он остался неуслышанным. Стражники были непоколебимы, как каменные статуи, и не реагировали на ее протесты. Двоим из них едва не пришлось нести ее по винтовой лестнице, так как она спотыкалась в своем роскошном платье. Вероятно, не помогло то, что Алисента ни разу не назвала Рейниру королевой.       Гвейн, в отличие от сестры, не сопротивлялся. Он без лишних слов сдал оружие и пошел следом, наблюдая, как его сестра продолжает выдвигать требования, которые, как и следовало ожидать, останутся без внимания. Когда они дошли до камеры — мрачной комнаты с двумя деревянными досками вместо кроватей и единственным ведром, засунутым в угол, — стражники без церемоний затащили их внутрь. Камера не была заперта на железные решетки и не имела деревянной двери; вместо этого она была окружена тем же черным камнем, холодным и зловещим, из которого, казалось, сложен каждый проклятый сантиметр Драконьего Камня.       — Королева отдыхает, — объявил один из стражников, его тон был таким же бесстрастным, как окружающие их стены. — Утром ей сообщат о вашем присутствии. — Не сказав ни слова, стражники ушли, оставив Гвейна и Алисенту одних в камере в полной темноте.       Алисента, в порыве отчаяния, попыталась стучать по камню, как по железным решеткам, но только поранила себе руки. Гвейн тем временем сел на деревянную доску. Она висела над землей на цепях, толстых как его кулак, слегка покачиваясь под его весом. Он вытянулся, но кровать оказалась слишком короткой для его роста, и ноги свисали с края. Тяжело вздохнув, он прилег, поморщившись от жесткости дерева под собой. Алисента гневно посмотрела на него, сжав губы.       — Ты мог бы мне помочь! — резко сказала она, осторожно садясь на свою доску. Гвейн лениво повернул голову, чтобы посмотреть на ее силуэт, затем поправился, пожав плечами.       — Они не убили нас на месте. Это лучшее, на что мы могли надеяться, — ответил он голосом, сухим как пергамент. — Королева Рейнира встретится с нами, когда будет готова.       Между ними воцарилась густая и напряженная тишина. Единственными звуками были редкое звяканье цепей, удерживающих его кровать, и отдаленное эхо шагов стражников снаружи. Гвейн закрыл глаза, позволяя усталости от путешествия одолеть его. Через некоторое время его разбудил резкий стук меча о каменную стену. Гвейн застонал, привставая, — спина болела от этой жалкой имитации кровати. Его затуманенный взгляд сосредоточился на фигуре, стоящей у входа в камеру, — мальчике с каштановыми волосами, локоны которого спадали на лоб, и который смотрел на них с едва скрываемым подозрением. А, один из бастардов Стронгов, — подумал Гвейн, потирая глаза. Мальчик — нет, принц, поправил себя Гвейн, — был худощавым, с густой шевелюрой тугих кудрей. Его цвет кожи не был валирийским, но все остальное в нем кричало о Рейнире Таргариен. От вызывающего наклона подбородка до манеры держаться, царственной даже в глубинах подземелий Драконьего Камня, его происхождение было неоспоримо.       — Должен сказать, — начал Джекейрис тихим, пронизанным горечью голосом, — трудно поверить, что женщина, стоящая передо мной сейчас, — та самая, которая всегда смотрела на меня и моих братьев с презрением в глазах.       Алисента, в отличие от обычного, на мгновение растерялась. Она сглотнула, с видимым усилием собираясь с мыслями.       — Я так много потеряла, — наконец выговорила она, и ее голос был тише и сдержаннее, чем раньше. — Я здесь… чтобы смиренно просить аудиенции у Рейниры.       Джекейрис фыркнул, скрестив руки на груди. Он прищурился, глядя на Алисенту, и его губы слегка искривились.       — Даже будучи такой побежденной, какой ты себя называешь, — сказал он с ноткой резкости в голосе, — ты все еще отказываешься называть ее королевой.       Алисента вздрогнула; острый укол его слов поразил ее глубже, чем любой меч. Гвейн наблюдал за этим обменом с приподнятой бровью, сдерживая ухмылку. У этого бастарда рода Стронгов было больше остроты, чем о нем думали. Гвейн встал, прищурив глаза, чтобы более внимательно изучить молодого принца. Он должен был признать, что, несмотря на неудачный цвет кожи мальчика, нельзя было не заметить поразительной красоты, присущей только тем, в чьих жилах течет кровь Старой Валирии. Его сестра иногда писала ему о принцах с каштановыми волосами, но всегда описывала их как мальчиков с довольно простыми чертами лица. Это явно не соответствовало действительности.       Нет, принц Джекейрис обладал красотой, явно унаследованной от матери. Гвейн до сих пор помнил, как впервые увидел принцессу Рейниру — такую юную, невероятно прекрасную, с каскадом серебристо-золотых локонов и редкими сиреневыми глазами. Она была самым красивым ребенком, которого он когда-либо видел, и от нее было невозможно отвести взгляд. Даже принц Деймон, с его вечным выражением насмешки на лице, обладал некой неземной величественностью, которая, казалось, выходила за пределы простого смертного очарования. То же величие было очевидно и в принце Джекейрисе сейчас, возможно, даже в большей степени, чем в собственном племяннике Гвейна, Эйгоне. Гвейн не мог не сравнить этих двоих, и контраст был разительным. Эйгон с его вечно покрасневшими от выпивки щеками и жирными, безжизненными волосами — едва ли образ короля. А вот этот молодой принц? Он выглядел именно так, как и положено.       Когда принц удалился, стражники открыли дверь их камеры, и Гвейн безропотно позволил им надеть на его запястья и лодыжки железные кандалы. Он лишь пожал плечами, когда его сестра выразила протест. Чего же ожидала Алисента? Что Черные позволят своим врагам свободно прогуляться в их замок и предстать перед королевой без каких-либо ограничений? Иногда, размышлял Гвейн, его сестра могла быть поразительно наивной — почти глупой даже.       Когда их вывели на улицу, его ослепил яркий свет утреннего солнца, и он поморщился. Здесь было гораздо мягче, чем в Королевской Гавани или в Просторе, но после пребывания в полной темноте камеры свет все равно резал глаза. Их провели мимо сада, где воздух наполняли веселые звуки детского смеха. Это была прекрасная картина — неожиданная, учитывая мрачность их положения.       Рядом с ним замерла сестра. Он взглянул на нее и увидел напряженное выражение на ее лице, дрожь в губах, когда она пыталась, но не смогла сдержать слезы. Гвейн едва ли мог ее винить. Звук смеха детей, должно быть, был жестоким напоминанием обо всем, что она потеряла — о внуках, о сыновьях, которых у нее отняли менее чем за шесть лун. Он вспомнил, как они плыли сюда на лодке, как она спросила его дрожащим голосом, не думает ли он, что боги наказывают ее. Гвейн, всегда прямолинейный, ответил ей «да». Как такая трагедия могла быть чем-то иным, кроме божественного возмездия? Они вмешались туда, куда не следовало — в дела Железного Трона, да еще и в самое главное. Это была серьезная ошибка. Судьба королевы Серис Хайтауэр, сказал он ей, должна была стать достаточным предупреждением. Жестокость Мейгора по отношению к ней и кровавая война с Верой — финансируемая их собственным домом Хайтауэр — однажды едва не уничтожили их. Их дом был на грани гибели, и только возвышение их отца до поста Десницы Короля позволило им восстановиться. Сир Отто был проницателен и ставил интересы Хайтауэров на первое место — снижая налоги, заключая выгодные торговые сделки, — но в своей амбиции он стал жадным. И теперь, стремясь к еще большей власти, их отец обрек их на гибель.       Глаза Гвейна последовали за звуком детского смеха, устремившись вверх, на более высокий уровень двора, где лестница поднималась элегантной спиралью. Хотя он не мог видеть источник веселья, игривые голоса отзывались отчетливым эхом.       — Принц Визерис! Не ешьте это! Это грязь! — раздался женский голос, раздраженный, но веселый, за которым последовал взрыв высокого смеха. К нему присоединился детский голосок, на этот раз на языке, незнакомом Гвейну, а затем раздался топот маленьких ножек, убегающих прочь. Воздух наполнился новым смехом и криками — оживленной симфонией, от которой у него в груди пронзила странная боль.       Он вздрогнул, когда громкий, гулкий рев наполнил небо над головой, и его взгляд метнулся вверх как раз вовремя, чтобы увидеть, как бронзовый дракон проносится по горизонту, а его крылья отбрасывают на них тень. Второй дракон, серебристый и грациозный, следовал за ним, и воздух вокруг них рябился от силы их крыльев. Его сестра крепко схватила его за руку, и оба едва не потеряли равновесие, когда ветер от крыльев огромных чудовищ едва не сбил их с ног.       Гвейн видел драконов и раньше — Дейрона с его Тессарионом и огромную Вхагар рядом с Эмондом. Он даже был свидетелем кровавой бойни в Сумеречном доле. Но увидеть столько драконов, летящих свободно, без бремени войны, было совсем другим делом. Это было внушающим благоговейный трепет, но в то же время тревожным зрелищем. Их, все еще скованных цепями, повели в то, что, как он быстро понял, было тронным залом. Вход, что неудивительно, имел форму пасти другого дракона — широко раскрытой, словно готовой проглотить их целиком. Гвейн услышал, как Алисента ахнула рядом с ним, несомненно, пораженная величием этого места. Он сам тоже на мгновение был ошеломлен. И тогда он увидел её.       Королева Рейнира Таргариен сидела на древнем троне Драконьего Камня, представляя собой видение красоты, от которого у него перехватило дыхание. Она была одета в кроваво-красное платье, накинутое поверх черного, и этот контраст заставлял ее бледную кожу сиять почти неземным сиянием. Ее серебристо-золотые волосы, словно каскад света, ниспадали по спине, как тончайший шелк. Ее глаза, яркие, как драгоценные камни, сияли с такой силой, что было невозможно не заметить. Гвейн с трудом сглотнул и опустил взгляд, чувствуя, как жар поднимается к щекам. Он не мог поверить, как его мысли унеслись в мир поэзии, словно он был влюбленным юношей, сочиняющим стихи для девушки. Ему нужно было вернуть самообладание.       Пока они продолжали идти к трону, Гвейн остро ощутил на себе множество взглядов. Здесь присутствовал весь двор Драконьего Камня — дворяне из домов Селтигар, Бар Эммон, Сангласс, Масси, Дарклин и Стаунтон, гордо демонстрирующие свои гербы. Как и ожидалось, высоко развевалось знамя Веларионов. Рядом с лордом Корлисом стоял еще один каштановолосый юноша, и этот был даже красивее принца Джекейриса. Гвейн был удивлен, увидев и других — среди них Мандерли и Роуэн. Было ясно, что Рейнира собрала внушительную армию сторонников. Он выпрямил спину, когда его взгляд упал на принца Деймона. «Принц-изгой» небрежно прислонился к подножию трона из драконьего стекла, на его лице читалось едва скрытое презрение. Его темные глаза свысока оглядели их, а губы слегка искривились.       — Алисента, добро пожаловать на Драконий Камень, — раздался голос королевы Рейниры, легкий и сердечный, хотя острота, скрытая под поверхностью, была несомненна. Улыбка играла на ее губах, когда она смотрела на них, но ее глаза были далеко не теплыми. — Представьте мое удивление, — продолжила она, — когда наша блокада сообщила о лодке с пассажиром-безбилетником, на борту которой находилась вдовствующая королева Семи Королевств, прибывшая без предупреждения, чтобы вести со мной переговоры. Ее взгляд стал холодным, улыбка исчезла. — Почему ты здесь? — спросила она, и в ее голосе больше не было тепла любезности. Это был приказ, ледяное требование ответов.       Гвейн внимательно наблюдал за сестрой, и его сердце сжалось от жалости, когда он увидел ее дрожащие руки, сжатые в тщетной попытке скрыть тремор. Она выпрямилась, слегка приподняв подбородок.       — Я хотела бы попросить о частной аудиенции, королева Рейнира, — сказала она, голос ее был твердым, хотя в нем слышались трещины.       — Нет, — ответила Рейнира быстро и решительно, и ее тон прорезал воздух, словно лезвие. — Ты короновала моих сводных братьев публично; ты скажешь то, что тебе нужно сказать, перед всеми здесь.       Алисента глубоко вздохнула, ее грудь поднималась и опускалась все более заметно, пока она собиралась с мыслями, готовясь заговорить. Гвейн заметил проблеск страха в ее глазах, хотя она отважно пыталась его скрыть. Она всегда была слишком искренней, слишком верила в святость того, что считала правильным.       — Меня воспитали в вере, что в мире существует порядок. Что в следовании по намеченному пути есть безопасность. Когда Визерис умирал, он своим последним вздохом назначил Эйгона наследником…       — Это ложь. — Голос Деймона перерезал ее слова, как хлыст, резкий и неумолимый. Алисент заметно вздрогнула, словно ее ударили, и широко раскрытыми глазами уставилась на Принца-изгоя. Она запнулась, но попыталась восстановить самообладание, и ее голос дрогнул лишь слегка, когда она продолжила.       — Вы, может быть, так думаете, — продолжила она, — но он действительно назначил Эйгона своим наследником. Он называл его обещанным принцем…       Раздался громкий, насмешливый хохот, и принц Деймон согнулся пополам от смеха, словно Алисента только что рассказала самую нелепую шутку. Его смех эхом разнесся по залу, и когда он поднял глаза, в них блеснуло презрение. Лицо королевы, некогда величественное и сдержанное, теперь выдавало ее потрясение.       — Вот почему, — протянул Деймон, качая головой, — те, кто не понимает нашей истории, нашей крови, никогда не должны вступать в брак с представителями рода Таргариенов.       Рейнира закрыла глаза, явно сдерживая себя; глубокий вдох успокоил ее, прежде чем она снова обратила взгляд на Алисенту. Ее выражение лица окрасилось состраданием, но это было не мягкое сострадание — это было такое, которое ранило, такое, которое ломало дух.       — «Обещанный принц» — это сказка, которую мне часто рассказывал мой отец, король Визерис, — тихо сказала Рейнира, хотя в ее словах чувствовалась тяжесть, давившая на всех в комнате. — Она берет свое начало от Эйгона Завоевателя.       Гвейн повернулся к сестре, лицо которой побледнело, а губы задрожали, когда до нее дошло значение услышанного.       — З-Завоеватель? — прошептала она едва слышно. Шепот в зале усилился, и вокруг нее закружился низкий гул осуждения.       — Это было передано только от короля к наследнику. Я обсуждала это с тобой, не так ли, Джекейрис? — спросила Рейнира, обращаясь к своему сыну, который спокойно стоял у подножия трона.       — Да, матушка, — ответил принц твердым и уверенным голосом.       Алисента уже плакала, тихие слезы катились по ее щекам. При дворе теперь гудело шепотом, и их презрение было едва завуалировано. Голос лорда Бартимоса возвысился над остальными, его тон был пропитан презрением.       — Преступники часто оправдывают свои проступки, закрывая глаза на правду, — заметил он, качая головой.       — Это была ошибка… — прошептала Алисента, едва сдерживая голос, сжимая руки в кулаки, пальцы ее побелели от напряжения.       — Это не была ошибка, — резко ответил Деймон, его голос звучал остро и безжалостно. «Ты говоришь себе это, чтобы облегчить свою вину, чтобы оправдать свое предательство. Более двадцати лет мой брат поддерживал права Рейниры. Он поднялся со смертного одра — даже полз — буквально за день до своей смерти, чтобы подтвердить ее положение как своей наследницы. И теперь ты хочешь, чтобы мы поверили, что он в последние мгновения жизни внезапно передумал? — Слова Деймона были пропитаны сарказмом, и каждое из них ударяло с силой кинжала. Алисента зарыдала, прижав ладонь ко рту, чтобы заглушить звук. Гвейн почувствовал, как боль в груди усиливается, а сердце тянется к сестре. Она так долго была пешкой, движимой амбициями их отца, убежденной, что все, что она делала, было во имя желаний короля Визериса.       Но в глубине души Гвейн знал правду, с которой Алисента боялась столкнуться. Хотел этого король Визерис или нет, Отто Хайтауэр все равно короновал бы Эйгона. Его сестра была увлечена течением, которое она не могла контролировать, и теперь, стоя перед драконами дома Таргариенов, она тонула в нем. А Гвейн мог только смотреть на это. Голос его сестры дрогнул, когда она зарыдала:       — Все, что я сделала… я сделала из чувства долга, ради своей семьи, ради королевства. — Ее слова, пусть и прерывистые, несли в себе тяжесть женщины, слишком долго жившей в тени долга, убедившей себя, что ее поступки были во благо.       Рейнира стояла над ней, величественная и непреклонная.       — Все, что ты делала, — холодно ответила она, и в ее голосе слышалось презрение, — ты делала ради Хайтауэров. Мой отец принял тебя в нашу семью, удостоив короной, несмотря на то, что твой брак считался бесполезным и оскорблением для королевства. И все же годами ты носила предательский зеленый цвет своего дома. Ты всегда презирала обычаи моего рода, шепча за закрытыми дверями, что мы, Таргариены, странные, — и все же ты цеплялась за те же самые «странные» обычаи, чтобы удержать твою власть над троном. — Взгляд Рейниры стал еще более суровым, а ее голос пронзил зал, словно клинок. — Если бы боги позволили тебе править, ты бы вывела кровь дракона за два поколения. Вот почему они вмешались.       Лицо Алисенты исказилось от гнева, слезы исчезли в жаре ее разгорающейся ярости. Она подняла глаза, и в них горел огонь.       — Что ты знаешь о богах? — прошипела она, и голос ее дрожал от ярости. — Я могу пересчитать по пальцам, сколько раз ты ступала в септу, и то только потому, что я тебя об этом умоляла!       Лицо Рейниры стало холодным, и ее голос прогремел по всему залу.       — Семерка — не единственные боги в королевстве, Алисента. Несмотря на твои настойчивые утверждения об обратном. Более того, твои боги — ложные. — Придворные ахнули, слова королевы эхом отразились от каменных стен. Рейнира стояла, ее присутствие доминировало в зале. — Четырнадцать Пламен подарили Таргариенам драконов, и их сила никогда не была сильнее. — Она подняла руку, и одним изящным движением кольцо красных пламен окружило Алисенту, лижа землю вокруг ее ног. Глаза Алисенты расширились от ужаса, ее губы раскрылись в беззвучном крике, когда она попыталась бежать. Но огонь только разгорелся сильнее, потрескивая яростной, неукротимой энергией. Придворные взвизгнули, отступая назад, когда жара усилилась, и страх охватил сердца тех, кто когда-то сомневался в силе драконьей королевы. — Бог Бури всегда был ощутим на этих землях, — провозгласила королева Рейнира, и ее голос заглушил панику. Как будто в ответ на ее слова, небо снаружи потемнело, и вдали загремел гром. Вспыхнула молния, бросая зловещие тени по всему залу, и Алисента заскулила, ее руки дрожали, пока она съежилась под силой, разворачивающейся перед ней. — Бог Бури — это сила как разрушения, так и обновления, — продолжила королева, и ее голос не дрогнул, когда она шагнула вперед. — Его бури вызывают страх, да, но их также почитают за жизнь, которую они приносят. Он очищает, он освящает. Он смывает старое, чтобы освободить место для нового. — Пока она говорила, до их ушей донесся шум разбивающихся волн. Придворные единодушно повернулись к окнам и ахнули, увидев, как на горизонте собирается огромная волна. Она набирала силу, становясь все больше и больше, а затем, когда казалось, что она вот-вот обрушится, успокоилась, и воды улеглись со странным спокойствием. Небо начало проясняться, а гром затих так же быстро, как и появился. — Король Мерлингов, — продолжила Рейнира, ее глаза блестели, а двор замер в очаровании, — является посредником между сушей и морем, гарантируя, что воды остаются источником жизни, а не разрушения. — Она наблюдала, как волна полностью отступила, оставив двор без дыхания от благоговейного трепета. — Алисента дышала неровно, ее тело дрожало, когда она оглядывалась по сторонам, ища спасения от окружавшей ее силы. Но Рейнира еще не закончила. — А Старые Боги, — взгляд королевы пробежал по залу, на мгновение задержавшись на лорде Мандерли, который стоял как вкопанный, широко раскрыв глаза от благоговения, — это вездесущие силы, вплетенные в леса, ветры и воды. Их дары — способность менять облик и зеленое зрение — были дарованы Первым Людям, чтобы укрепить гармонию с землей. Они напоминают нам, что мы — часть этого мира, а не его хозяева.       Голос Алисенты дрогнул, когда она прошептала, и в ее словах слышался ужас:       — Ты ведьма… — Рейнира тихонько хмыкнула, и от этого звука у всех присутствующих по спине пробежал холодок. — Ты общалась с дьяволом, — продолжала Алисента, и ее голос поднялся почти до визга, — чтобы убить моих детей!       Но Рейнира лишь улыбнулась. Легким движением запястья она рассеяла пламя, окружавшее Алисенту, и в воздухе остался лишь запах дыма. Алисента пошатнулась, ноги ее едва не подкосились, но прежде чем она успела упасть, Гвейн бросился вперед и подхватил ее на руки. Двор стоял в ошеломленной тишине, эхо силы Рейниры все еще витало в воздухе. Гвейн посмотрел на свою сестру, лицо которой было бледным и изможденным, а затем снова на королеву, в глазах которой сверкал триумф. Он испытывал жалость к Алисенте, но она смешивалась с глубоким, леденящим благоговением перед женщиной, стоявшей перед ним — королевой, драконом и чем-то еще.       Королева Рейнира спустилась со ступеней трона, и грация и решимость в ее движениях очаровали весь двор. Принц Деймон тут же оказался рядом с ней, взяв ее под руку — жест непоколебимой поддержки, который заставил ее улыбнуться с искренней нежностью. Вид их взаимного обожания был почти осязаем — редкий момент нежности среди напряженной атмосферы.       — Слишком долго, — начала Рейнира, и в ее голосе звучали и власть, и печаль, — боги этого царства позволяли править ложным богам, угрожая самому выживанию этого мира. Настало время раскрыть правду. — Она сделала паузу, давая своим словам проникнуть в сознание слушателей, а затем продолжила: — Позвольте мне объяснить, почему Эйгон и его сестры отправились завоевывать Семь Королевств. В Валирии было сорок семей, которые укрощали драконов. Таргариены были лишь одной из них, но мы обладаем чем-то уникальным — чем-то, чего нет ни у одной другой семьи. — Ее взгляд пробежал по комнате, встретившись с глазами слушателей.       — Драконьи сны, — вставил лорд Корлис, в его голосе слышалось любопытство.       — Действительно, милорд, — подтвердила Рейнира, кивнув. — «Драконьи сны». Дейнис Таргариен предвидела гибель Валирии, и её отец прислушался к её видению, переселив семью из самого сердца Свободных Городов в забытый форпост в Вестеросе. Точно так же Эйгон видел во сне суровую зиму, надвигающуюся с Севера и несущую с собой холод и смерть.       По залу пробежал шепот ужаса, когда лорд Мандерли, побледнев, произнес:       — Долгая ночь.       — Да, — торжественно подтвердила Рейнира, — вторая Долгая Ночь, угрожающая самому существованию человечества. Чтобы пережить эту великую тьму, Семь Королевств должны объединиться, и на Железном Троне должен сидеть Таргариен. Это секрет, передаваемый от короля к наследнику, почти утраченный среди гражданских войн и интриг Зеленых. Но теперь я делюсь им со всеми вами. — Ее взгляд стал суровым, ее решимость — ощутимой. — То, что видел Эйгон, было не просто предупреждением, а пророчеством о грядущей тьме. Мы должны подготовить себя и наш род к предстоящим испытаниям. Обещанный Принц будет тем, кто поведет нас в борьбе с ней. Обещанный Принц родится от моей крови, и наш долг — подготовить его к этой судьбе.       В зале воцарилась тишина, каждый дворянин и придворный погрузился в размышлениях над тяжелым смыслом ее слов, их глаза были прикованы к королеве, которая стояла как маяк надежды и устрашающей ответственности.       — Вы сошли с ума, — заявил он, и в его голосе звучала смесь недоверия и страха. Его слова висели в воздухе, поразив присутствующих. Алисента повернулась к Гвейну, ее глаза расширились от удивления и беспокойства, но он продолжил: — Вы намерены обмануть этих великих мужчин и женщин сказкой на ночь? — В его голосе слышалось недоверие.       Королева Рейнира, сохраняя невозмутимость, наконец встретила взгляд Гвейна.       — Ты видел, как я вызывала бурю и управляла огнем. Ты действительно веришь, что мои союзники следуют за мной из-за сказки? — Ее тон был спокоен, но в нем слышалась несомненная резкость. — Впервые за тысячелетие боги позволяют себе дать о себе знать. Ты думаешь, что их влияние уменьшается из-за простых сказок? — Рейнира позволила себе тихое, почти сочувственное хихиканье. — Я не могу винить тебя, честно. Тебя воспитали в поклонении ложным богам, заставили подчиняться указам людей, стремившихся возвысить себя до божественного статуса. Многие из моих союзников также следуют Вере Семи. Хотите услышать их правдивую историю? — Она обратилась к собравшимся с властным жестом.       При дворе царила картина меняющихся выражений, на лицах многих был явно виден страх. Бедствие Гвейна было ощутимо, его вера в Семерых пошатнулась под воздействием откровений Рейниры. Скорбь верующего, столкнувшегося с развенчанием своих убеждений всей жизни, глубоко отпечаталась на его чертах. Изящным движением Рейнира протянула руку к своему сыну, принцу Люцерису, который быстро подошел к ней. Он крепко сжал ее руку, молчаливо подтверждая свою непоколебимую поддержку. Позади них стоял принц Джекейрис, как бдительный страж, его присутствие служило защитным щитом. Рейнира начала свой рассказ торжественным, серьезным тоном.       — Семь Богов, которым поклонялись андалы, каждый из них возник из трагических и мрачных истоков, превратившись в божественные фигуры благодаря своей суровой истории. — Она начала с Матери. — Мать когда-то была рабыней для размножения, переходившей из одной знатной семьи в другую. Почитаемая за способность рожать крепких детей, она прожила жизнь, полную бесконечной боли и порабощения. Несмотря на свои страдания, она проявляла безграничную доброту ко всем детям. Ее наследие любви и самопожертвования в конце концов возвысило ее до статуса Матери, символизирующей милосердие, плодородие и сострадание. — Шепот шока и недоверия прокатился по собравшимся дворянам, пока Рейнира продолжала. — Дева когда-то была скромной целительницей, которая по ночам продавала свое тело в публичных домах, чтобы выжить. Ее чистота заключалась не в теле, а в сердце, поскольку она никогда не отказывала тем, кто нуждался в помощи. Ее самоотверженность и целительные способности принесли ей почитание, и после смерти от чумы, которую она пыталась вылечить, она стала Девой — символом чистоты и надежды. — Волна неловкости прокатилась по собранию, когда Рейнира заговорила об Отце. — Отец был надсмотрщиком рабов, который пришел к власти, предав своих товарищей-рабов. Его роль судьи отличалась смесью справедливости и лояльности. В последние годы жизни он искал искупления за свои прошлые поступки. Его наследие как фигуры, олицетворяющей суд и власть, превратило его в Отца. — Она перешла к Воину. — Воин был человеком из боевых ям, порабощенным с юных лет и вынужденным сражаться на смертельных аренах. Его сила была беспрецедентна, но он не находил радости в убийстве. После того как он возглавил восстание и освободил других бойцов, он был убит в бою. Его легенда о храбрости и самопожертвовании сделала его Воином, олицетворяющим воинское мастерство и защиту. — С благоговейным трепетом Рейнира заговорила о Старухе. — Старуха когда-то была мудрой женщиной, которую боялись и уважали в ее деревне. У нее не было формального образования, но ее знания о травах, звездах и человеческой природе были непревзойдёнными. С возрастом к ней за советом приезжали люди со всех концов. Говорили, что она могла видеть будущее, направляя тех, кто заблудился или искал ответы. Когда она умерла, ее учения и предсказания жили дальше, передаваясь из поколения в поколение. В глазах андалов она стала Старухой — олицетворением мудрости, пророчества и наставления. — По залу прокатился ропот недоверия. Лорды и леди обменивались недоуменными взглядами, пытаясь совместить образ почитаемой прорицательницы с суровой реальностью ее трагической гибели. Некоторые качали головой, не в силах понять, как такая жизнь могла быть омрачена отвержением. Рейнира продолжила, и в ее голосе слышалась торжественность. — Кузнец был рабом, который благодаря своему мастерству и упорству дошел до того, что стал изготавливать оружие для королей и знати. Несмотря на его успех, его жизнь была отмечена личными потерями и эксплуатацией. Его единственная настоящая любовь была убита тем самым оружием, которое он изготовил, а его последние годы были поглощены изнеможением и сожалением. Хотя он был посмертно прославлен за свои виртуозные творения, истинной ценой его гения стало его собственное разбитое сердце. Как Кузнец, он олицетворяет непрекращающуюся борьбу между творчеством и тяжелой ценой мастерства. — Реакция двора была сдержанным изумлением. Шепот сочувствия и недоверия распространился, когда дворяне осознали резкий контраст между прославленным наследием Кузнеца и личным горем, которое он перенес. Некоторые выглядели озабоченными, их выражения отражали суровую реальность, скрывающуюся за великолепием его достижений. Рейнира окинула взглядом собрание, говоря о последней фигуре. — А затем был Незнакомец, бродячий изгой, чья жизнь была окутана тайной и страхом. Считалось, что он проклят или является беглецом, и его присутствие часто воспринималось как предзнаменование гибели. Его существование было полным глубокой изоляции, и даже после смерти он остался в одиночестве, запомнившись не как человек, а как воплощение смерти и неизвестного. Незнакомец остается символом страха, сопровождающего чужака, и неумолимой природы смертности. — По залу прошла волна беспокойства. Лорды и леди обменялись тревожными взглядами, некоторые из них заметно содрогнулись при мысли о такой фигуре — олицетворении смерти и изоляции. Их дискомфорт был ощутим, отражая тревожный характер рассказа о Незнакомце. — Так и зародилась Вера Семи. Она началась не с самих богов, а с группы странников. Эти люди не были набожными; они были хитрыми и оппортунистичными. В своих путешествиях они встречали множество замечательных личностей — каждая из которых обладала добродетелями, которые, если смотреть под правильным углом, можно было преподнести как нечто божественное. Но эти путешественники видели не просто величие — они видели власть. Они видели, как можно формировать веру, как людей можно вести не цепями, а верой.       Дворяне в зале обменялись тревожными взглядами, не зная, к чему ведет рассказ Рейниры.       — Мужчина пойдет на войну за Мать на небесах скорее, чем за простую рабыню, вынужденную рожать детей, — продолжила она. — Старуха, Кузнец, Воин — все они прожили жизнь, полную лишений и испытаний. Но в глазах этих путешественников они были не просто смертными. Они стали символами — инструментами для манипулирования массами, для того, чтобы вести андалов к чему-то большему, чем их собственное отчаяние и разобщенность. — По залу прошел шепот, когда Рейнира шагнула вперед. — Андалы, презиравшие валирийцев и их драконьих лордов, жаждали чего-то большего, чем они сами. Это был народ, жаждавший руководства, чего-то, за что можно было бы ухватиться в своей ненависти и борьбе. И эти путешественники знали об этом. Они сочиняли истории, возвышали добродетели этих смертных до чего-то недосягаемого — чего-то священного. — Она на мгновение задержала свои слова в воздухе. — Были воздвигнуты статуи, построены септы, в истории остались каменные резьбы — все ради Семи. Народ был приучен к преданности, молясь этим богам, которые никогда не были богами, а когда-то были мужчинами и женщинами, такими же, как они. И они шли на войну во имя этих богов. Виды были истреблены, земли захвачены — все во имя богов, созданных людьми, более хитрыми, чем верующими. Лорды и леди смотрели на нее, ошеломленные. Голос Рейниры был спокоен, но история, которую она рассказывала, жестоко разрушала все, чему их учили. — И так родилась Вера в Семерых — не с небес, а из амбиций смертных людей, которые увидели, как легко верой можно управлять людьми. Они построили на этой вере наследие, которое сохраняется до сих пор. Этих людей вы теперь называете септонами.       — Ты лжешь… — сказала его сестра, качая головой.       Голос королевы Рейниры понизился, когда она приступила к изложению тревожных истин, и с каждым произнесенным словом в зале становилось все тише.       — Понимаете, — начала она, — учения Семи касались не только добродетели. Они были построены с определенной целью — контроля, порабощения. Эти верования, созданные в тени теми, кто стремился к власти, гарантировали, что общество останется разделенным, а его народ будет легко управлять. — Она посмотрела на них с состраданием, прежде чем продолжить. — Первое учение гласит, что мужчины — естественные лидеры, назначенные Отцом на небесах, чтобы править с мудростью и справедливостью. Но этот указ никогда не был о справедливости. Он был создан, чтобы гарантировать, что только мужчины — особенно дворяне — будут обладать властью. От женщин ожидалось покорности, их голоса заглушались, их права игнорировались. Бедных тоже учили, что их место — на самом дне, что это предначертано Отцом, и что восстание против «естественного порядка» — это восстание против самих богов. — Гвейн поморщился, осознав правду ее слов. — А еще есть учение о милосердии Матери. Женщинам говорили, что их роль — служить: быть воспитательницами, опекуншами и послушными женами. Их спасение заключалось в смирении и послушании, но ни в коем случае не в власти или независимости. Бедным, особенно женщинам, говорили, что они должны терпеть страдания, как Мать терпела роды, находя честь в своей боли. Это не был призыв к силе — это был способ держать их покорными, сделать их страдания святыми, чтобы они не ставили под сомнение свою судьбу. — Алисента дрожала в его объятиях, ее дыхание прерывалось. Ведь разве не этому ее учили с самого раннего детства, когда она едва могла понять учение Семиконечной Звезды? — Учения Кузнеца были, пожалуй, самыми коварными. Бедным внушали, что тяжелый труд — это священный долг, что Кузнец благословляет тех, кто трудится день и ночь на службе у своих господ. Говорили, что их труд приближает их к божественному, но на самом деле он лишь гарантировал, что они останутся в невидимых цепях — сломленными, покорными, а их труд обогащает тех, кто выше них. Ставить под сомнение свое положение, стремиться к чему-то большему, чем просто выживание, представлялось как богохульство против порядка творения. — Взгляд Рейниры скользнул по собравшимся лордам и леди, многие из которых, казалось, были встревожены этим подтекстом. — Эти учения никогда не были предназначены для того, чтобы поднять кого-либо — они были предназначены для того, чтобы держать власть имущих у руля, бедных в рабстве, а женщин в покорности. И все же мы поклоняемся, мы подчиняемся. Не из-за божественного веления, а из-за наследия, построенного на контроле.       В зале воцарилась тяжелая тишина, когда смысл ее слов дошел до всех, пошатнув самые основы того, что многие считали святым. Королева Рейнира оглядела зал с видом спокойной властности, хотя в ее глазах, острых как всегда, мелькнула едва уловимая тень сострадания.       — Задумывались ли вы хоть на мгновение, почему Вера Семи имеет столь жесткую структуру? — спросила она, и ее голос мягко разнесся эхом по величественному залу. — У них есть правила на все — мужчины как естественные правители, женщины должны быть покорными. Все это так тщательно сплетено, словно создано для того, чтобы контролировать каждый аспект жизни. Ни одна другая религия в Семи Королевствах не связывает своих последователей так крепко. Пауза, затем голос Рейниры стал холоднее, резче. — Боги — истинные боги — не заботятся о том, голодают ли их последователи ради видимости, или о том, покрывают ли женщины себя с головы до ног, чтобы казаться добродетельными. Боги всегда давали своим творениям свободу выстраивать свою жизнь, наслаждаться дарованными им благами. Но когда ты короновала моего сводного брата, разделив кровь дракона, ты навлекла беду. Своей гордыней ты поставила под угрозу само существование богов, и тем самым развязала гражданскую войну, унесшую уже тысячи жизней. — На ее губах заиграла насмешливая улыбка, пока она говорила, взвешивая каждое слово. — Сами боги вмешались. Какими бы жестокими они ни были, они унесли меньше жизней, чем было бы потеряно из-за твоих амбиций. Не заблуждайся, Алисента. Смерть твоих детей, стольких невинных людей — все это твоя вина. Разве ты не удовлетворена? — Ее голос был тихим, жестоко сладким. — Твоя жадность, твои амбиции были настолько огромны, что даже боги не смогли тебя игнорировать. Ты должна гордиться собой. — Королева Рейнира отвернулась от Алисенты и плавно направилась к трону, шагая размеренно и неторопливо. Она поднялась на трон, заняв место власти, за которое боролась, и холодно посмотрела на бывшую королеву. — Но ты еще не ответила мне, Алисента. Почему ты здесь?       Алисента стояла, дрожа, и бледными руками сжимала полы платья, словно пытаясь удержаться на ногах. Она дышала неровно, но наконец заговорила.       — Ты права, — прошептала она хрупким, но решительным голосом. — Меня привела сюда моя жадность и амбиции. Я сбилась с пути… или, вернее, его у меня отняли. Все, кому я доверяла: мой муж, мой отец, мой возлюбленный, мой сын…       При упоминании о любовнике принц Деймон не смог сдержаться и презрительно фыркнул.       — Наша непорочная королева, запятнанная романом. Как кстати, — пробормотала королева Рейнира, и ее презрение прорезало напряженную атмосферу. Стоявшие поблизости лорды переглянулись, некоторые из них тихо хихикнули.       Лицо Алисенты ожесточилось, и ее голос внезапно стал жестоким.       — Не смей судить меня за то, что ты сама сделала! Мой муж был мертв, и я искала утешения там, где могла его найти. У меня есть желания, как у любой женщины. Не думай, что ты выше меня, притворяясь, что это не так.       Рейнира фыркнула, почти презрительно.       — Как удобно тебе сейчас говорить о желаниях. Ты годами выставляла добродетель напоказ, Алисента, размахивая ею, как мечом.       Плечи Алисенты слегка опустились, усталость отразилась на каждой черте ее лица.       — Добродетель была всем, что у меня было, — горько ответила она. — Я цеплялась за нее, потому что это было единственное, что у меня осталось. В отличие от тебя, которая бросила вызов ролям, которые общество хотело бы, чтобы ты играла. Я завидовала тебе, знаешь ли. — Ее голос смягчился, стал отстраненным, словно она погрузилась в раздумья. — Недавно, когда я вышла за городские стены, впервые почувствовала, как с меня спадает груз. Я почувствовала себя свободной.       — Как прекрасно для тебя», — ответила Рейнира с раздраженной улыбкой, и в ее голосе слышался явный сарказм. — Но что бы ты выбрала, теперь, когда ты вкусила свободу? Ты бы свергла своего отца и правила бы в одиночку?       Алисента медленно покачала головой.       — Нет, — прошептала она. — Я не хочу править. Я хочу жить. — Ее слова, произнесенные с тихой решительностью, повисли в воздухе. — Я заберу свою дочь и оставлю все это позади.       Рейнира приподняла брови, на ее лице отразилось недоверие.       — Как удобно, что ты ищешь эту свободу именно сейчас, — сказала она резким тоном. — Теперь, когда почти все твои дети мертвы, теперь, когда твое дело развалилось в прах. Теперь, когда не осталось никого, кто мог бы поддержать твое дело. Ты хочешь умыть руки от крови, которую пролила, чтобы оправдать себя за разрушение, которое ты сама инициировала. — Ее глаза сузились, блеснув подозрением. — Скажи мне, зачем ты на самом деле здесь?       Алисента с трудом сглотнула, горло сдавило от страха и решимости. Она подняла взгляд, чтобы встретиться с глазами королевы, и ее голос успокоился.       — Кристон Коль в этот самый момент движется к Речным землям. Он ищет союзников… и мужа для Хелейны. Они хотят короновать ее королевой, но я не могу этого допустить. — Ее голос дрожал от эмоций, но в нем слышалась твердость. — Моя дочь уже достаточно настрадалась. — Между ними воцарилась тишина, тяжелая и многозначительная. — Если ты придешь, чтобы захватить Королевскую Гавань, — продолжила Алисента твердым голосом, — я позабочусь о том, чтобы мои стражники сложили оружие. Мы откроем ворота. Кровь не будет пролита. Ты войдешь в город как завоеватель, но без сражения.       Тишина в комнате стала тяжелой, удушающей, тянулась слишком долго, пока королева Рейнира смотрела на свою сестру, словно на чужую, на фигуру, вновь открывшуюся в суровом свете. Именно принц Деймон наконец разрядил напряжение низким, насмешливым смешком.       — Даже бы Кристон Коль встал на страже у ворот, Королевская Гавань пала бы перед нами за один день, если бы мы того пожелали, — сказал Деймон, и в его голосе слышалась насмешка. Гвейн понял эту невысказанную иронию. У Зеленых не осталось драконов — больше не осталось. Хелейна, хрупкая и сломленная, едва ли могла оставаться одна, не говоря уже о том, чтобы командовать драконом. Зеленые были беззащитны, их дело рушилось с каждым вздохом. Гвейн повернулся к сестре, ожидая, надеясь, что она, может быть, выдвинет новую просьбу о мире — что угодно, чтобы спасти то немногое, что осталось. Но Алисент стояла там, беспомощная, словно тяжесть всех ее ошибок наконец-то сокрушила ее. Его сердце сжалось от боли, и он закрыл глаза, не веря происходящему. Неужели она действительно верила, что Королева Драконов, которой подчинялось более пяти взрослых драконов, согласится на такие скудные условия?       Голос Рейниры, холодный и неумолимый, разбил надежду, витавшую в воздухе.       — Ваши условия бесполезны, — сказала она мягко, и каждое слово было как клинок. — Моя армия с Севера, из Речных Земель, Королевских Земель уже марширует, чтобы окружить Королевскую Гавань. Мои войска из Долины переправляются на кораблях Веларионов прямо сейчас. — Она сделала паузу, давая словам проникнуть в сознание, прежде чем нанести последний, сокрушительный удар. — И Хелейна мертва.       Гвейн затаил дыхание, и из его губ вырвался ужасающий вздох.       — Нет… — прошептал он, не веря своим ушам, его мир балансировал на грани краха. Он потянулся к Алисенте, его руки подхватили ее как раз в тот момент, когда ее ноги подкосились, тело задрожало, а рыдания заглушились у его груди.       — Она бросилась из окна в высохший ров внизу, — продолжила Рейнира, ее голос был обманчиво спокоен, а в взгляде мелькнуло слабое сожаление. — Это случилось три дня назад. Я получила ворона вчера вечером. Твой отец пытался это скрыть, но секреты не долго хранятся в Королевской Гавани. Скажи мне, Алисента… ты думаешь, Хелейна умерла, думая, что ты ее бросила?       — Хватит, — хрипло проговорил Гвейн, и его голос оборвался, когда он опустился на пол, а сестра все еще рыдала в его объятиях. — Пожалуйста, королева Рейнира, хватит. — Он не был внушительным мужчиной, он не имел большого значения в общей картине событий, но он старался быть рядом со своей сестрой. Он старался стоять прямо и непоколебимо ради нее, но теперь он преклонил колени, побежденный, его силы иссякли под тяжестью всепоглощающего горя, отражавшегося в рыданиях сестры. Его сердце болело за нее, за сестру, которая всегда хотела только угодить их отцу, за сестру, которую загнали в жизнь, которую она никогда не выбирала. Гвейн всегда знал, что Алисента была амбициозна, порой даже жестока в своем стремлении обеспечить наследие семьи. Но теперь, когда она лежала разбитая перед ним, он видел лишь женщину, которую заставили пережить всех своих детей, мать, чьи амбиции привели ее к самой мучительной судьбе.              Ему не следовало ее бросать. Ему следовало сбежать с ней давным-давно, когда их отец приказал ей соблазнить короля — вдвое старше ее и втрое более расчетливого. Боги были безжалостны, наказав их обоих за грехи, которые они никогда не намеревались совершать. Вес всего этого давил на него, и холодная, окончательная покорность проникла в его кости. Гвейн с трудом выдохнул, когда их вели обратно в камеры, защитно обнимая дрожащую сестру. Он подвел ее, не сумел уберечь от жестокости замыслов их отца. Боги наказали их, это было ясно. Но за что? За то, что хотели выжить? За то, что хотели большего, чем то, что им выпало? В тусклом свете камеры Гвейн прижался лбом к голове Алисенты, его голос был тихим и дрожащим.       — Прости меня, — прошептал он, сердце его было тяжело от сожаления. — Я должен был защитить тебя.       Но было уже слишком поздно. Слишком поздно.