Вернутся к фанфику

Chapter 23: Boiling point

2 июля 2026, 20:00
      В номере стоял полумрак. Лишь слабый жёлтый свет от торшера освещал гостиничный номер. Женщина сидела на кровати с закрытыми глазами. Казалось, она была у себя на уме, и сейчас упорно игнорировала реальность.       — Мама, прими душ и ложись спать. Утром… мы решим это дело, — Хайбара старался звучать ровно и спокойно, но скрыть беспокойство за Сугуру он не смог.       Матушка медленно открыла глаза и качнула головой.       — Решим? Как ты думаешь это решать? Разговорами? — она выплескивала весь копившийся яд после тяжелой ссоры с мужем.       Ю знал, понимал это, но сейчас ему меньше всего хотелось выслушивать колкие слова матери.       — Ты устала, давай ты отдохнешь? Отец наверняка собрал вещи и уехал.       — Торопишься? — она резко задала вопрос, изучая, как лицо сына меняется. — Ю…       — Мама. Не начинай, пожалуйста, — Хайбара прервал её мягким голосом.       — Ты весь в отца. Вы оба не хотите меня слушать. Я не раз говорила тебе, что наша семья не примет омегу-мужчину. Я не понимаю, откуда в тебе эта тяга к нему? Он ведь просто избалованный мальчишка из хорошей семьи, который просто не знает своего места.       Ю сжал пальцы в кулак от услышанного. Он, как и ранее, из последних сил сдерживал ярость и обиду от этой глухой, непробиваемой несправедливости. Сердце бешено колотилось в груди, отдаваясь тяжелым стуком в ушах.       — Его зовут Сугуру, — тихо, но раздельно произнёс Ю, глядя матери прямо в глаза. — И его природа — это не то, за что его нужно судить.       Женщина горько, пренебрежительно усмехнулась.       — Имя не меняет сути, Ю. Ты ослеплён своими чувствами и совершаешь глупость, за которую потом будешь расплачиваться всю жизнь. Такой омега не принесёт в дом покоя. От него веет скрытностью и проблемами. Намучаешься и что потом? Как твой отец, начнешь гулять налево?       — Хватит, — уже громче оборвал её Хайбара, чувствуя, как внутри всё горит от подступившего бессилия перед матерью. Ему хотелось кричать, защитить Сугуру, доказать, что тот заслуживает счастья. Но ледяной, уверенный тон матери, подкреплённый годами её авторитета, душил его. — Пожалуйста, мама. Просто ложись спать.       Она посмотрела на него долгим, пронизывающим взглядом, словно разочаровавшись в том, что сын отказывается её понимать, а затем она поднялась, молча проходя в ванную комнату.       Оставшись наедине с самим собой, Ю позволил себе выдохнуть, прикрывая веки от подступающей ярости и бессилия перед родителями.       Измена отца усугубила ситуацию. И без того нервная матушка вовсе слетела с катушек, кидаясь обвинениями не только на мужа, но и на сына с родственниками. Ю, как чуткий человек, понимал её, понимал откуда берутся её ядовитые слова и мысли, но терпеть больше это не мог.       Но и каждый разговор с матерью заканчивался одинаково: она всегда уходила первой, так и не принимая выбор сына.       Хайбара молча покинул гостиничный номер, и позволил себе вздохнуть полной грудью в коридоре, нажимая на вызов лифта.

***

      Сугуру не помнил, как он выскочил в коридор, оставив Сатору одного в разрушенном номере. Он проигнорировал лифты, почти влетел, впечатался в массивную дверь за углом в конце коридора. Раскрывая её, он влетел внутрь, спускаясь по бесконечным лестничным ступенькам. Сугуру до дрожи боялся, что Сатору сейчас снова выскочит, перехватит его и возьмет его тут, где нет камер и лишних глаз.       От отчаяния и страха, он не смог сдержать очередные слёзы. Вытирая их наспех, он почти перепрыгивал по две ступеньки. Когда он наконец вывалился на улицу к парковке, телефон в кармане брюк без умолку вибрировал. Он вытащил телефон и увидел на экране имя Хайбары.       Дрожащими пальцами тот свернул экран, открыл приложение и вызвал такси. Он знал: если поднимет трубку сейчас, беды не миновать. Он заплачет в трубку, попросит быть рядом и привяжет Ю к себе. Он не готов к этому.       Когда он очередной раз получает звонок, он отклоняет вызов и отправляет ему короткое сообщение:       «Я устал и ушёл первым. Прости».       Он закрыл чат с ним быстрее, прежде чем Ю успеет что-либо ответить. Он упорно игнорировал сообщения, что приходили от Хайбары.       Уже через десять минут Сугуру сидел в салоне машины. И до сих пор ощущал фантомную, сильную хватку на локте и аромат мяты. Он будто был везде: во рту, под кожей, залез в самую душу и заставлял его задыхаться от этого ощущения. Кроме того, чужие слова, которые прозвучали так спокойно, глубоко засели внутри. Бывшие чувства, что сжирали его семь лет назад, просыпались внутри и начали съедать его.       Голова шла кругом, он упорно игнорировал боль, стискивая зубы. А непрошеные слёзы, которые так пытался сдержать, он вытирал рукавами пиджака.       «Потерпи. Еще чуть-чуть и я буду дома», — повторял он себе.       Заходя в квартиру, Сугуру даже не включает свет. Он просто разувается в темной прихожей, которая создавала иллюзию безопасности. Проходя до своей спальни, он садится на ковёр, прижимаясь спиной к кровати и утыкаясь в свои колени.       И только сейчас он позволил себе заплакать. Это не те слёзы, когда хочется кричать, разбивать вещи и выплескивать агрессию и беспомощность наружу. Это слёзы, от которых немеют пальцы, ком в горле становится невыносимым, а плечи дергаются. Сугуру плачет от собственного бессилия, от того, как Годжо Сатору легко может ворваться в его жизнь, и он снова быть безнаказанным. От того, что его попытка стать нормальным всё равно не принимается обществом. То хрупкое «правильное», которое Сугуру так отчаянно пытался построить с Хайбарой столкнулось с первой же преградой и сломалось вдребезги.       Разве так бывает?       Разве это правильно?       Сугуру отчаянно пытался полюбить Хайбару, и порой ему казалось, что испытывает к Ю что-то большее, чем симпатия. Но стоило ему сделать шаг в эту страшную, темную бездну, так он сразу же получил оплеуху похлеще пощечины.       Обычно мягкий и ненавязчивый ванильный аромат сейчас становился горьким, тяжелым. Он затапливает всю комнату волной абсолютного отчаяния, от которого хотелось из кожи вылезти.       Сугуру не помнит, сколько продолжал так сидеть, но совсем скоро в коридоре раздались тихие шаги. Нанами вернулся с банкета.       И Гето замирает, пытаясь сдержать судорожный вздох, но поздно. Нанами останавливается у двери. Из щели под дверью наверняка бьёт его аромат: несчастная, горькая ваниль, которая создает много вопросов.       Раздаётся негромкий, вежливый стук. Нанами никогда не позволяет себе зайти просто так.       — Сугуру? — тихо зовёт он.       Гето не отвечает, только сильнее сжимает кулаки. Дверь мягко приоткрывается, впуская полоску слабого света из коридора. Сугуру отчаянно подавил в себе желание спрятаться и укрыться одеялом, но позволил себе поднять голову, посмотрев на друга. Нанами не включает свет, молча проходит вглубь комнаты, и только позже в полумраке замечает омегу, который сидел на ковре, прижав колени к груди.       Нанами позволяет себе сесть рядом с ним. Спокойный сандал доносится до носа Сугуру, и он неосознанно делает глубокий вздох.       Он отчаянно не хотел чувствовать аромата Кенто. Хотел накричать на него, вылить весь гнев и выпроводить вон из комнаты. И до отчаяния боялся, что Нанами ничем не отличается от тех альф в прошлом. Что из-за их долгой дружбы он кажется безопасным. Но Сугуру уверен — это всего лишь его иллюзия.       Нанами протягивает руку. Его тёплые, сухие пальцы осторожно, едва касаясь, проводят по мокрой щеке омеги, стирая слёзы. Увидев капли крови на щеке, Нанами незаметно напрягается.       — Что случилось, Сугуру?       Тот только судорожно качает головой, отказываясь отвечать на вопрос. Слова застревают в горле, создавая ужасно тяжелый ком.       «Он тоже альфа. Ему тоже станет противно. Он причинит боль...» — мысли Сугуру обрывались. Он позволил себе податься вперед и Кенто послушно раскрыл свои объятия.       Оказавшись в теплых и надёжных объятиях, Сугуру прижался лицом куда-то в широкое плечо Нанами.       Именно сейчас ему было неважно — предаст ли Кенто его в будущем или нет, он просто хотел ощутить тепло и безопасность. Как тогда, когда это было семь лет назад — в объятиях отца.       Нанами не вздрагивает, не отстраняется. Вместо этого он медленно опускает руки, обнимая Сугуру в ответ и крепко прижимает его к себе. Нанами чувствует, как мелко дрожат чужие плечи, и эта дрожь отдаётся в его собственной груди. Он не знает всех деталей того, что произошло на банкете, но по тому, как отчаянно Сугуру за него цепляется, он понимает главное: его омегу снова кто-то сломал. И этот «кто-то», скорее всего, оставляет после себя шлейф дорогого парфюма и мятный аромат. Как бы Нанами не хотел запретить Сугуру общаться с Сатору, он не мог даже думать о подобном.       В это время, Гето крепко стиснул чужую рубашку, дышал тяжело, пытаясь понять и усмирить свои абсурдные мысли. Он полностью был уверен в том, что если сейчас признается в своём прошлом, покажет ему свою грязную часть прошлого, своё клеймо, то Нанами скривится и оставит его.       — Нанами… — надломленно прохрипел он, разрезая тишину в комнате. Вместо того, чтобы произнести те слова, он говорит совсем другое: — П-пожалуйста. Нанами, — задыхаясь, шепчет Гето. — Перекрой его, пожалуйста. Его аромат, его чёртов запах. Сделай хоть что-нибудь, прошу.       Сугуру всхлипнул. Он сейчас ненавидел своё тело, ненавидел аромат мяты, который будто осел в легких.       Он хотел произнести те слова, те чёртовы слова, которые окончательно оттолкнул Нанами, но не мог. Слишком сильно боялся потерять близкого друга.       Нанами не отвечает, но Сугуру чувствует, как меняется воздух в комнате. Кенто выпускает свои феромоны: густые и надежные, которые окутывают теплой волной, уверенно выбивая чужой осевший аромат мяты. Гето делает глубокий, судорожный вздох и его ведет.       Кенто разрывается от разных чувств, он не хочет успокаивать его подобным образом, но не может не послушаться Гето. Он замечает, как тому становится хуже: в полумраке спальни отчётливо слышно рваное, слишком частое дыхание омеги. Сугуру ведет бедрами, инстинктивно сводит колени вместе, пряча лицо на чужой груди. Феромоны, которые так мягко окутывали, заводили его тело, заставляли разум плавиться под напором сильного альфы. Между ног стало влажно, а дыхание сбилось, он отчаянно вцепился в чужую шею крепче, тяжело задышав.       Это не было страстью и не соблазном.       Это изломанная паническая реакция организма, требующая защиты.       Эта близость давалась Нанами едва ли легче, чем самому Сугуру.       Под подбородком ему буквально отвечали взаимностью: выпускали аромат ванили, сладкий и густой, который сразу же нашелся откликом в груди альфы. Хотелось большего, чем просто объятия, он буквально ощущал жар чужого тела, нарастающее возбуждение, но сам лишь прикусил губу.       Нанами не делает ни единого лишнего движения. Никакого намека на то, чтобы взять то, что ему так отчаянно подставляют. Он только крепче и бережнее обнимает того за спину, фиксируя, не позволяя упасть в эту бездну окончательно. Продолжая размеренно, успокаивающее гладить по подрагивающим лопаткам, Сугуру же подчинялся этому ритму.       Его тело не выдерживало второго потока феромонов за вечер. Он устал, морально и физически. Гето затихает, теснее прижимаясь щекой к груди Нанами, слушая ровный, глухой стук сердца.       В этой тишине, перебиваемой только чужим запахом, который теперь убаюкивает и дарит безопасность, Сугуру наконец находит в себе силы озвучить то, что хранил в себе годами. Кошмар, который определил всю его жизнь. Он был полностью уверен, что сейчас его оттолкнут. Он ненавидел себя в этот момент и был уверен, что весь мир, включая Нанами, тоже ненавидит его.       Ведь только его отец смог понять его, да?       — Наверное, ты меня возненавидишь, — голос звучит глухо, почти неразборчиво. — Но семь лет назад я переехал из Токио не просто так. Я… Был жертвой насилия. Меня… изнасиловали. Я… — каждое слово давалось с трудом. Горло саднило от обиды. Он сам своим словам не верил, будто боялся этой реальности. Но она была. Он ждал, что Нанами отшатнется, побрезгует и уйдет. Но вместо этого он ощутил то, как тело Кенто напрягается. — Насильников было трое. Я… я ненавижу это, Нанами. Ненавижу каждый день этой реальности, — Сугуру шептал эти слова, жмурился так сильно, что перед глазами расплывались цветные пятна.       Но большая теплая ладонь Нанами даже не вздрагивает. Она продолжает все так же размеренно и мягко гладить его по спине, убаюкивая и утягивая в спасительный сон. Кенто просто делит с ним эту ношу, укрывая от всего мира своей широкой спиной.       Горький ванильный аромат Сугуру постепенно смягчается, растворяясь в феромонах альфы.       Сон наваливается мгновенно, тяжелый, будто свинцовый. Напряжение, державшее Сугуру, наконец-то отпускает.       — Ты меня ненавидишь?.. — еле слышно выталкивает он из себя. Язык уже заплетается, отказываясь слушаться, а глаза закрываются сами собой. Его утягивало в сон, но он отчаянно цеплялся за разум, пытаясь услышать ответ Кенто.       Нанами едва заметно качает головой, утыкаясь подбородком в его макушку.       — Разве ты виноват, чтобы я ненавидел тебя? — тихо, но безумно твердо отзывается он.       «Конечно, виноват. Я ведь доверился не тому человеку…» — проносится в гаснущем сознании Сугуру последняя мысль.       Но спорить уже нет сил. Окончательно сдаваясь темноте, он засыпает в надежных объятиях.              Нанами сидит неподвижно ещё очень долго, пока чужое дыхание на его груди не становится совсем размеренным и глубоким. Ванильный аромат, измученный и горький, постепенно утихает, засыпая вместе со своим хозяином.       Только тогда Кенто позволяет себе осторожно переложить парня на постель. Он стягивает с него брюки и рубашку, которые всё ещё насквозь пропитаны мятой, и безжалостно швыряет эту одежду в черный мусорный пакет.       Накрывая того одеялом, он вышел из комнаты.       Всегда прагматичный, холодный разум Кенто впервые за долгие годы уступает место ярости. Не простой ярости, а первобытной, животной. Ему хочется поехать обратно в тот отель, найти Годжо Сатору, найти тех двоих, что были с ним семь лет назад и ломать им кости — долго, методично, с сухим хрустом, пока они не захлебнутся собственной кровью так же, как Сугуру сегодня захлебывался слезами. Желание убивать ворочается в груди тяжёлым, злым комом.       Но Нанами знает: если он сейчас сорвётся, то разрушит ту хрупкую безопасность, которую так тяжело выстраивал вокруг Гето. Он испугается его агрессии и решит, что все альфы одинаковые. И сейчас он меньше всего хотел заставлять Гето бояться его.       Спустя час, после долгого, почти ледяного душа, Нанами наконец вышел в гостиную, переодевшись в чистую домашнюю одежду. Смыть с кожи чужое отчаяние удалось лишь частично — в голове всё ещё стоял сплошной гул. Сон не шёл, да и пытаться уснуть сейчас было бесполезно: нервная система была взвинчена до предела.       Нанами устало опустился на диван, чувствуя, как тело наливается тяжестью. Гостиная встретила его тишиной, которая слишком сильно давила на уши. Не выдержав этого безмолвия, он потянулся к пульту и включил телевизор, просто чтобы на фоне играл хоть какой-то негромкий, монотонный звук. Ему жизненно необходим был этот бессмысленный шум, способный заглушить его собственные тяжёлые мысли.       Ранним утром, когда солнце едва поднимается над горизонтом, Кенто не выдерживает этого давящего напряжения в четырёх стенах. Ему нужно выплеснуть адреналин, пока он не натворил глупостей. Оставив на кухонном столе записку, Нанами переодевается в спортивную форму и выходит на пробежку, планируя заглянуть в зал.       Спускаясь вниз по лестнице, Кенто сразу же сталкивается с соседом — незлобивым, но излишне любопытным дедушкой из квартиры этажом ниже. Тот как раз выносил мусор, шаркая тапками по полу.       — О, Кенто, доброе утро, — дед щурится, оглядывая хмурого парня, от которого сейчас за версту разит феромонами. — Ты чего такой напряжённый с утра? Что, с омегой своей поругался?       Нанами останавливается, смотря на дедушку.       — Доброе утро. О чём вы? — сухо роняет он, стараясь звучать вежливо.       — Да ладно тебе, — дед машет рукой, притопывая на месте. — Я же видел твоего черненького пару дней назад во дворе. Стоял тут, целовался с парнишкой каким-то светленьким, поменьше тебя. Ну, тем, что к вам захаживал. Вы уж разберитесь там в своих мексиканских страстях.       Дед уходит дальше со своим черным пакетом, пока Нанами проводит его взглядом.       Да уж. Иногда слухи играют против них.       Качая головой, он спустился дальше.       В тренажёрном зале стоял привычный гул, но Нанами не слышал ничего вокруг. Он изнурял себя тренировками уже который час, намеренно заставляя мышцы гореть в агонии и затапливая разум непосильными нагрузками. Ему нужно было физически выжечь ту ярость, что плавила вены и мозг.       Пальцы до хруста сжимали гантели. С каждым подъёмом веса кулаки чесались всё сильнее. Ему неимоверно, до дрожи в суставах хотелось прямо сейчас швырнуть это железо на пол, вытащить телефон, набрать номер Сатору и вызвать его на встречу. А потом с наслаждением выбить из этого ублюдка весь дух. Разбить его идеальное, надменное лицо в кровавую кашу. Сука.       Какой же он идиот. Какой же слепой, блять, дурак!       Не догадался в чём была причина с самого начала. А Сугуру нехило так штырило, когда рядом оказывался Сатору. Теперь причина была ясной как день. Он чувствовал себя слепым идиотом, который не замечал очевидного.       Пот лился с него ручьём, заливая глаза и солоня губы. Сердце бешено колотило в грудную клетку, а изнутри лавиной поднимался его феромон, который он уже не контролировал.       — Эй, приятель, — Нанами как раз заносил гантели на очередной тяжёлый повтор, когда рядом вырос местный дежурный тренер. Мужчина выглядел напряжённым и держался на небольшом расстоянии. — Ты тут… немного потише можешь заниматься? Твой феромон сквозит через весь зал, народ уже коситься начинает.       Нанами замер на секунду, а затем медленно, с глухим стуком опустил гантели на стойку. Он тяжело дышал, грудь ходила ходуном. Кенто обернулся, облизывая мокрые от пота губы, и с трудом протолкнул через сжатые зубы:       — Прости.       Тренер внимательно вгляделся в его дикое, потемневшее от ярости лицо и приподнял брови:       — Всё нормально?       Кенто кивнул на вопрос тренера. Тот с сомнением, но всё же ушёл.       Нанами принял решение, поднимаясь на ноги.       Он просто так это не оставит.       После возвращения домой, он снова принимает ледяной душ и располагается в гостиной, боясь лишний раз вздохнуть и разбудить омегу за стеной.       Кенто даже не планировал заходить к Сугуру, прекрасно понимая, что ему нужен отдых. За стеной царила абсолютная тишина, нарушаемая лишь редким шумом проезжающих за окном машин, и Кенто просто сидел за столиком, приступая к своей работе.       Пока он был занят работой, Гето думал, что ему будут сниться страшные сны: руки Сатору, его взгляд и аромат. Он был готов снова и снова переживать этот кошмар во внедренном подсознании. Но вместо этого он проспал целый день без сознания и снов — возможно, аромат сандала и зеленого чая пробрались под его кожу, в сознание и лёгкие, глубоко засев там.       Этот аромат всегда ассоциировался у него со спокойствием и защитой.       И сейчас, медленно раскрывая тяжёлые веки, он чувствовал, как его комната пропахла феромонами Кенто. За окном уже стояли густые сумерки. Он проспал почти до самого вечера, и сейчас голова отдавалась тупой болью.       Сугуру медленно садится на постели, оглядываясь. В комнате он был один, а на нём не было одежды, только вчерашнее белье.       Он резко вспоминает вечер с Сатору и прикрывает глаза. Но что еще больше всего испугало его, так это собственная слабость. То, что он сорвался вчера, не выдерживая реальности и признался Нанами в своем прошлом.       — Чёрт, что я наделал? — шепнул он под нос, опуская ноги на прохладный пол и замер. Он прислушивался к звукам в квартире.              Из-за приоткрытой двери спальни доносится едва уловимый, родной запах Нанами. Сердце пропустило гулкий и болезненный удар.       Ему было боязно выходить к нему, но молча прятаться в комнате не получится. Сугуру прекрасно это понимал.       «А-а… если он возненавидит меня, пусть это случится сейчас, чем позже», — подумал он.       Эта уродливая, мазохистская мысль принесла Сугуру странное, извращённое облегчение. Ему казалось, что если он сам подтолкнёт Нанами к разочарованию, если заставит его ударить или прогнать себя прямо сейчас, то эта лавина боли хотя бы будет контролируемой.       Просидев еще пару минут, Сугуру делает глубокий вдох, пытаясь вернуть себе прежнее, привычное лицо. Он совершенно спокойно подошёл к шкафу, натягивая на своё тело чистую футболку и шорты. Двигался он спокойно, будто это не он минутами ранее размышлял о своём признании, и отчаянно искал спасение.       Он выходит в коридор как на эшафот. Нанами сидел в гостиной, на коленях покоился ноутбук, а на переносице альфы были очки. Он медленно повернулся к парню, который появился на проёме двери. Они переглядываются в полумраке гостиной.       — Я вчера наговорил лишнего, — Сугуру первым ломает тишину, его голос звучит подчеркнуто ровно, почти равнодушно. — Забудь. Обычный пьяный бред.       Ему почти удается обмануть себя.       Нанами даже не меняется в лице. Он откладывает ноутбук на стол напротив и говорит тихим, ровным голосом.       — Я догадывался.       Гето замирает у косяка. Сердце делает болезненный кувырок, а в груди разливается холод.       — Что?.. — переспрашивает он, и его голос едва заметно сипнет.       Взгляд напротив прямой и пронзительный. И самое главное, в нем нет ни капли той брезгливости, которую Сугуру так отчаянно ждет, чтобы наконец-то сломаться и закрыться.       — Я же не раз говорил тебе, что люди не переезжают из Токио в пригороды просто так, — Кенто говорит это своим обычным, размеренным тоном. — Было ясно, что с тобой или с твоим отцом что-то случилось, вот вы и переехали. Меня не волнует твое прошлое, мы ведь лучшие друзья.       Нанами хотел добавить, что ему обидно. Обидно, что он узнал об этом спустя семь, чертовых, лет, но понимая, что Сугуру и так приходится нелегко, он замолк. Только поднялся на ноги, сокращая дистанцию между ними. Он позволил себе коснуться чужого запястья, обвести пальцами синяк, который наливался после вчерашнего несчастного банкета.       Сугуру застывает, глядя на чужую большую ладонь на своей коже. Он просто не верит услышанному. Весь его внутренний сценарий, который он выстраивал в голове последние минуты, летит к чертям.       В любом случае, тот глубоко уверен, что Нанами ничем не отличается от Сатору и Хайбары. И в нём самом нет и не было нормальности. Рано или поздно, Кенто тоже бросит его. В альфе проснется чувство отвращения к нему из-за его прошлого.       Растерявшись на минуту, он берёт себя в руки и включает свою главную, бессознательную защиту — жалость и провокацию. Проверяет Нанами на прочность, лезет под кожу, ковыряется в ране так безжалостно, заставляя опешить от озвученного вопроса.       — Да? — Гето криво, горько усмехается, заглядывая Кенто в глаза, пытаясь найти там хоть каплю лжи. — Я не противен тебе?       Он хмурится. Его пальцы в чужой руке сжимаются чуть крепче, но не больно, так, чтобы заставить вернуться в реальность.       — О чем ты? — в голосе Кенто впервые за разговор проскальзывает раздражение, смешанное с болью за друга. — Не говори так. Никогда.       И Сугуру теряется под этим взглядом. На его манипуляцию не поддаются. Он не собирается его бросать, как бы сильно тот его к этому не подталкивал.       Нанами спокойно смотрит на него сверху вниз, удерживая за руку и не позволяя ему впасть в свою бездну отчаяния. И эта его правильность, эта глупая преданность внезапно бьет под дых. Внутри всё начинает гореть от паники.       «Почему ты не уходишь? Почему тебе не противно? Я же неправильный, дефектный!..» — отчаянно билось у него в голове.       Сугуру чувствует, как к горлу подступает тошнота.       Ему страшно. Страшно, что он поверит Нанами, откроется, а потом он всё равно уйдёт. Гето не хотел, чтобы так было. Хотелось отчаянно вцепиться ему в руку, умолять не оставлять его, только не он. Уход Кенто Сугуру просто не переживет.       И именно этот отчаянный страх породил уродливую и извращенную мысль: «Если он всё равно возненавидит меня, пусть это случится сейчас. Я сам всё уничтожу. Так безопаснее». Его разум, привыкший к насилию, не умел принимать бескорыстное тепло. Альфы всегда хотели от него только одного. Так почему Кенто должен быть исключением? Если осквернить их дружбу прямо сейчас, если свести всё к грязной, понятной физиологии — иллюзия заботы исчезнет, и альфа наконец покажет своё истинное лицо.       Но вместо всех слов, которые он хотел произнести, он резко, дёрганно усмехается и делает шаг вплотную к Нанами, почти врезаясь грудью в его грудь. Свободной рукой он перехватывает запястье Кенто, утягивая его ладонь выше по своей руке, прямо к плечу, заставляя огладить ткань футболки. В глазах Сугуру загорается какой-то лихорадочный, безумный блеск.       — Да ладно тебе, Кенто, к чему эта благотворительность? — его голос звучит пугающе фальшиво и приторно. — Ты ведь всё равно меня бросишь. Рано или поздно поймешь, что я грязный, что мной пользовались.              Младший подаётся ещё ближе, так, что между их лицами остаются считанные сантиметры. Его ванильный аромат снова даёт резкую, горькую ноту.       — Так зачем тянуть? — Сугуру переплетает свои пальцы с пальцами Нанами, силой прижимая его ладонь к своему боку, и шепчет прямо в губы Кенто, кривясь в уродливой, изломанной улыбке: — Давай проверим тебя. Давай посмотрим, насколько далеко ты сможешь зайти, прежде чем тебя стошнит от меня? Трахни меня прямо сейчас, в этом коридоре. Посмотрим, на сколько тебя хватит.       Его слова прозвучали как пощёчина. Это открытый, отчаянный вызов, в котором сквозит столько боли и беззащитности, что воздух в гостиной буквально кипит. Сугуру предлагает себя как вещь, как грязную подстилку, просто чтобы разрушить ту святость, которой его окружает Нанами. Он зажмуривается, ожидая чего угодно: что Кенто разозлится, толкнет его, ударит, или наоборот, покажет своё истинное лицо.       Но Нанами не двигается с места.       Он только шумно, тяжело вдыхает сквозь зубы. Кенто смотрит на него долгим и пронзительным взглядом, и в его глазах нет той брезгливости, которую Сугуру боялся увидеть. В глазах альфы плещется теплота смешанная с болью. Но Сугуру никогда не увидит в его глазах ту самую тёмную и глубокую ярость на тех, кто заставили омегу так думать о себе.       Гето нервно сглатывает, несильно мотнув головой.       Его голова готова была взорваться от ответа и реальности.       «Нет-нет-нет. Это неправильно. Кенто, покажи своё истинное лицо!» — его мысли путались, страх поднимался снизу до горла, сжимая до болезненных спазмов.       — Сугуру, — увидев, как парень побледнел, Кенто сделал шаг вперёд и мягко перехватил оба его запястья. — Посмотри на меня. — Потребовал он и Гето пришлось поднять влажные глаза.       Сердце Нанами сжалось до боли. Он хотел впечатать Сугуру в свои объятия, скрыть от всех и дать ему то, что он заслуживает — долгожданное чувство защищенности.       — Сейчас всё в порядке. Всё хорошо.       Он прекрасно понимал, почему Сугуру говорит подобные слова, предлагает себя, как вещь, лишь бы притупить боль и страх.       Обнимая омегу, он крепко сжал его.       Гето судорожно выдохнул, утыкаясь щекой в его крепкую грудь.       Сугуру не понимал, что чувствует: облегчение или страх. Но сейчас, зажатый в крепких объятиях и укутанный тёплым ароматом сандала, он позволил себе выдохнуть. Слёзы, которые он так долго сдерживал, наконец потекли по щекам, впитываясь в ткань чужой футболки.       Нанами оставалось гладить его лопатки, успокаивая своё сердце и разум.       «Всё будет хорошо, обещаю тебе», — Кенто в первую очередь, данное обещание дал себе, и лишь потом Сугуру.

***

      — Может, останешься дома? — Нанами стоял возле входной двери и смотрел на то, как Сугуру обувается.       — Всё нормально, — отстранено пожал он плечами. — В любом случае, работать надо.       Нанами молча смотрел на него и с трудом сдержал вздох.       Гето упрямо собирался на работу, прекрасно зная, что там тот самый Годжо Сатору. Нанами хотел оставить его дома, но не имел никаких прав на подобные желания и слова. Он лишь вздохнул и качнул головой, пропуская друга.       В машине они молчали. Сугуру казался бледнее, чем последние два дня. На выходных они вели себя, как обычно. Нанами в тот же злосчастный вечер обратился к отцу за помощью и получив инструкцию, как надо общаться с людьми, которые пережили тяжелую психологическую травму. Впитав всю инструкцию подобно губке, Кенто не давил на Сугуру.       Кенто припарковался на своём месте и выходя из машины, прикусил щеки изнутри.       Сугуру же проходил в сторону здания и остановился, увидев, что Нанами так и не сдвинулся с места.       — Ты не идешь?       — Я покурю. И позже поднимусь. Иди первым, — Нанами ответил ровным тоном.       — Хорошо, — Сугуру больше ничего не произнес, оставляя Кенто одного в подземной парковке.       Нанами, как и обещал, пошел курить. Но не на первом этаже. Дождавшись, когда лифт в котором Сугуру, поднимется достаточно вверх, он слишком нервно нажал на кнопку вызова и облизнул сухие губы.       Злость, которую он подавлял и прятал все выходные, просачивалась сквозь запах. Он знал, что поступает неправильно, и что, возможно, Сугуру испугается его и снова закроется. Но Кенто не может отступить. Не тогда, когда это касается его омеги.       Уже через пятнадцать минут он стоял на крыше. Нанами затягивается сигаретой так сильно, что огонек на конце ярко вспыхивает, а едкий дым обволакивает легкие. Он стоит у самого края крыши офисного здания.       Внутри он уже третий день требует справедливости.       Каждая деталь, каждая судорожная слеза Сугуру, пролитая в темноте спальни, и этот блядский синий синяк на чужом локте буквально сводили его с ума.       «Чёрт, надо успокоиться…»       Не успел он закончить мысль, как тяжелая железная дверь на крышу со скрипом отворяется. Нанами не оборачивается. По донесшемуся шлейфу дорогого парфюма и мяты он и так знает, кто пришел.       Сатору идет медленно, той самой своей походкой, пряча глаза за тёмными очками. Только вот, на его губах нет привычной усмешки и наглости. Лицо его было осунувшимся, будто он не спал целые сутки, а может больше. Большие синяки под глазами было невозможно скрыть даже под макияжем. Сатору останавливается в паре шагов, пряча руки в карманы брюк.       — О чём ты хотел поговорить, Нанами? Надеюсь, это что-то важное, а то у меня через двадцать минут совещание…       Пока Годжо говорит, Нанами разворачивается и делает последнюю затяжку. Медленно выпускает изо рта густой дым и прямо под ноги Сатору выбрасывает еще дымящийся окурок.       Сатору не успевает даже договорить, когда Нанами резко и без предупреждения срывается с места и шагает вперед. Не проходит и секунды, как он с глухим хрустом вбивает кулак прямо в челюсть Годжо.       Удар выходит слишком сильный и неожиданный. Годжо отлетает назад, сбивая спиной выставленные у стены пластиковые ящики. Тёмные очки со звонком отлетают куда-то в угол, разбиваясь вдребезги.       — Ха-а? — зубы заныли с такой болью, что Сатору даже взвыл на секунду. Изо рта у него капала кровь, пачка подбородок и воротник белой рубашки. В его глазах вспыхивает ярость на такой подлый удар.       — Я же сказал, что мы будем говорить, — обманчиво ровным голосом отзывается Нанами, неторопливо ослабляя узел галстука и расстегивая верхнюю пуговицу рубашки. Его кулак, сбитый в кровь о чужие зубы, мелко дрожит от нахлынувшего адреналина. — Но я не говорил, что мы будем делать это словами.       Годжо хотел закатить глаза, и честно признаться, он не планировал вступать в драку со своим подчиненным. Особенно на крыше офиса. Если об этом узнают родители, а позже и СМИ, то его безупречная честь окажется в шатком положении на несколько недель.       Но тяжёлый аромат сандала бросал его сущности вызов. Отчасти, он догадывался, в чём была причина подобного поведения Нанами, но он упорно игнорировал эту мысль.       Вцепившись в ответ за чужой воротник, они окончательно потеряли человеческий облик и офисный этикет. То, что завязывается после, сложно назвать дракой — это секундная, грязная и яростная схватка. Сатору пытается ответить наотмашь, успевая рассечь Нанами бровь, но Кенто даже не замечает заливающей глаз крови. На чистом адреналине он перехватывает Годжо за грудки, с силой впечатывает спиной в бетонную стену и начинает бить. Тяжело и методично, вкладывая в каждый глухой удар всю ту боль, которую Сатору причинил Сугуру семь лет назад.       И даже со стороны не скажешь, что один из них — начальник отдела, а второй умелый разработчик. Они катались по пыльному полу, пачкая костюмы. Глаза застилали кровь, они буквально не видели друг друга, но на инстинктивном уровне размахивали кулаками.       В какой-то момент Сатору больно врезался затылком о пол, свирепо зашипев.       — Еще раз… ты… подойдешь… к нему… — хрипло выплевывает Нанами с каждым новым ударом, пачкая свои костяшки чужое лицо. — Я тебя уничтожу, Годжо. Мне плевать на твою должность, на твои деньги и связи. Я из-под земли тебя достану, и убью.       Когда его догадки подтвердились, он не знал, что отвечать. Годжо лишь отплёвывается кровью и умудряется перехватить его руку перед очередным размахом. Но вместо того, чтобы скрутить чужую руку, он раскрывает рта и улыбается. Белые зубы окрасились красным, а во рту копилась кровь, но это не мешало ему рассмеяться громко, почти истеричным смехом.       — А-а-а, — он закашлял, давясь собственной кровью и поднимаясь, когда Нанами встал с него. — Понятно.       Несмотря на ровный голос Сатору, в душе он испугался. Испугался, что его уродливое прошлое стало явным ещё одному человеку. Его тот поступок всё еще стоял перед собственными глазами. Да, он заслуживает это побоище. Заслуживает, чтобы ему рассекли лицо, все кости и тело.       — Чёрт, — выругался Сатору, ощущая то, как мышцы болезненно ноют, но смех продолжал просачиваться изнутри.       — Тебе весело? — Нанами раздраженно сплюнул на пол кровь во рту. — Ублюдок. Не приближайся к нему больше. Если я еще раз увижу, что ты дышишь в его сторону, эта крыша станет последним, что ты увидел в своей жизни. Усёк?       Но вместо ответа Сатору продолжал смеяться, вытирая кровь с губы и качая головой.       Поняв, что ответа Кенто не получит, он разворачивается и поднимает с пола свой испачканный пиджак. И даже не оборачиваясь на хрипящего позади Сатору, толкает железную дверь, возвращаясь назад в здание.       Только вот. После их драки и кровавого месива вместо лица, по офису слухи разлетаются со скоростью света. Уже через полчаса в отделе только и шушукаются о том, что Нанами и Годжо видели вместе на пути к мед кабинету. К тому же, оба выглядели не в самом лучшем виде — в разорванных, испачканных рубашках, шатающиеся и злые. На расспросы коллег Сатору лишь криво, болезненно ухмыльнулся и бросил дежурное:       «Да ладно вам, просто неудачно упали с лестницы. С кем не бывает?».       Но в эту чушь, естественно, никто не поверил. Слишком уж характерными были следы на их лицах.       До Сугуру эти сплетни долетают в последнюю очередь. Стоит ему услышать краем уха имя Нанами, как внутри всё леденеет. Пальцы, замершие над клавиатурой, начинают мелко дрожать.       Он вспоминает про влияние отца Сатору, о том, что для него в мире нет ничего невозможного. Сугуру с силой кусает губу и слишком резко поднимается с кресла, ева не опрокидывая чашку с остывшим чаем, и быстрым, почти бешеным шагом направляется к выходу из отдела.       «Идиот… Кенто, какой же ты идиот. Что ты натворил?!» — панически бьётся мысль в его голове.       Сердце колотится в груди, как сумасшедшее. Он до смерти боится, что Нанами из-за него и его ночной исповеди, совершил непоправимую глупость. Что Кенто подставил себя, свою карьеру, свою репутацию ради того, чтобы отомстить за сломанного омегу.       Гето практически бежит по коридору, и не замечает Хайбару.       — Сугуру? — Ю пытается его остановить, но Гето лишь мотнул головой.       — Давай потом... поговорим. Я спешу, — Сугуру даже не взглянул на Хайбару и почти бегом спустился по лестнице.        Минутами позже, он с силой толкает дверь медпункта, даже не удосужившись постучать.       — Нанами!.. — выдыхает он с порога, но слова мгновенно застревают в горле.       В нос тут же бьёт запах медикаментов, а перед взором встали два альфы. Вид у них такой, будто они вернулись с подпольных боёв без правил. У Сатору лицо превратилось в сплошное кровавое месиво: губа разорвана, под глазом наливается огромная гематома, а медсестра как раз прижимает к его носу окровавленный ватный тампон.       Нанами сидит напротив — такой же взъерошенный, без пиджака, в расстёгнутой на груди рубашке со следами крови. Медсестра уже успела наложить ему аккуратный пластырь на рассечённую бровь, но его костяшки, сбитые в кровь, всё ещё выглядят жутко.       Сугуру переводит ошарашенный взгляд с одного альфы на другого, чувствуя, как под кожей разрастается непонятное чувство страха, стыда и странного потрясения.       Встретившись с голубыми глазам Сатору, Сугуру застыл. Он думал, убеждал себя, что когда встретится с ним, он не испугается, не забьется в угол, как побитая псина. Но сейчас, стоя напротив него, он вспоминал тот вечер в отеле и глотнул вязкую слюну в горле. Ноги приросли к полу и он нервно, слишком резко перевёл взгляд на своего друга.       В это время оба идиота смотрят на замершего в проходе Сугуру. Сатору пытается привычно оскалиться в ухмылке, но тут же шипит от боли, когда потревоженная рана на губе снова начинает кровить. Нанами же смотрит прямо и спокойно, безмолвно говоря омеге: я всё решил.       — Что… что случилось, Кенто? — Сугуру полностью проигнорировал Сатору и на негнущихся ногах подошёл к другу.       — Всё нормально. Просто не нашли общий язык, — Кенто пожал плечами. Ему пришлось чуть запрокинуть голову назад, чтобы смотреть Гето в лицо.       — Я не знаю… — Сугуру хотел произнести те самые слова: «Я разочарован в тебе, Кенто», но вместо этого он тяжело вздыхает. — Я… я просто. Хах.       Сугуру так и не нашёл в себе смелости признаться об этом вслух.       — Я просто рад, что ты цел, — почти шёпотом проговорил Гето и удостоверившись, что Нанами в порядке, он поспешил покинуть медкабинет.       Нанами не сдержал вздоха, но останавливать Сугуру не стал. Он предполагал. Нет, он точно знал, что его Сугуру так и отреагирует на его выходку. Да, это было слишком уродливо, грязно и ужасно, на уровне первобытных предков животных. Но это было необходимостью. Если Сатору не поймет с первого раза, Кенто готов объяснять ему снова и снов на языке насилии.       Годжо устало прикрыл веки, после того, как Сугуру скрылся за дверью. Стыд гложил его неимоверно, и он явно не был готов предстать перед ним в таком виде.       «Чёрт, это бесит», — подумал Сатору, не сдерживая тяжёлый вздох.       Пока те двое остались в медкабинете, Сугуру залетает в отдел, снося Аяку с бумагами.       — Сугуру-кун? — девушка уронила часть документов на пол.       Но Гето проигнорировал её. Сейчас в ушах звенел шум, а перед глазами стояли самые уродливые картинки будущего: как Годжо-сан избавляется от Нанами. Методично, холодно и без всяких чувств эмпатии к ближнему.       Он хаотично начал собирать свои вещи под удивленные взгляды коллег, и пулей вылетает из офиса.       Он не выдерживал абсолютно ничего. Хотелось взять Нанами за плечи и хорошенько встряхнуть его, чтобы тот пришёл в себя и открыл свои чертовы глаза. Он ведь не в том положении, чтобы бросать вызов самому Годжо Сатору.       В метро он уткнулся в свои колени, сгорбившись уродливо, и совсем не обращая внимания на окружающих.       Он безумно боялся за Нанами. Так сильно боялся, что его крупно трясло, а сам он давился слезами и соплями.       «Чёрт-черт-чёрт», — ругался он, доставая свой телефон и прикусил губу.       Что ему сделать? Написать Сатору и умолять его не трогать Кенто? Сердце пропустило глухой удар. Он устало прикрыл веки и мотнул головой. На секунду… буквально на секунду он захотел отдать Сатору то, что он отчаянно пытался забрать в том отеле. Лишь бы Сатору не уничтожил Кенто, его карьеру, репутацию и будущее.       «Я устал. Как же я устал», — подумал он, открывая чат с Кенто.       С дрожащими руками он набрал сообщение о том, чтобы Нанами вернулся домой. Сейчас же. Сугуру жалел, что рассказал ему, но с другой стороны он был рад. Нанами заступился за него, но эта радость не перекрывала другие чувства.       Добираясь домой, он толкнул входную дверь и вздохнул, увидев обувь Нанами.       Кенто показался в прихожей сразу же. Он не успел переодеться, и сейчас стоял в окровавленной рубашке. Бинты на костяшках пропитались кровью, возвращая Сугуру в суровую реальность.       Гето на автомате снял обувь, но не сдвинулся с места, как и Нанами.       Сугуру рассматривал его разбитое лицо, щеки и губы.       — Зачем? — задал он единственный вопрос, который тревожил его все последние полчаса.       Кенто не спешил отвечать. Он грузно вздохнул и в прихожей его силуэт казался огромным, но Сугуру видел, как тяжело вздымаются чужие плечи. По коридору лениво потянулся аромат Кенто, в котором сейчас не было ни капли той агрессии, что бушевала на крыше. Нанами намеренно давил в себе остатки злости, чтобы не напугать Сугуру еще сильнее.       — Зачем, Нанами? Зачем ты это сделал? — голос Сугуру сорвался на надломленный шепот. Он сделал шаг вперед, неосознанно протягивая дрожащие руки, но так и не решившись коснуться чужой рубашки. — Ты хоть понимаешь, кто его отец? Ты понимаешь, что Годжо тебя в порошок сотрет? Из-за меня… Из-за моей грязной истории ты подставил под удар всю свою жизнь! Зачем?!       Нанами медленно выпрямился. Он повернул голову, и Сугуру снова наткнулся на этот спокойный, прямой взгляд. Кенто сделал один короткий шаг, сокращая между ними расстояние, и мягко, но крепко перехватил запястья Сугуру, останавливая его панику.       — Посмотри на меня, Сугуру, — негромко, но твердо приказал Нанами.       Гето попытался дернуться, отвести взгляд, спрятать глаза, полные слез и стыда, но Кенто не позволил. Он удерживал его бережно, фиксируя на месте.       — Пусть его отец делает все, что считает нужным. Мне плевать на их семью, на их связи и на эту должность, — чеканя каждое слово, произнес Нанами. — Моя жизнь не разрушится от того, что я заставил ублюдка ответить за то, что он сделал. Я… я не понимаю, почему он всё ещё ходит на свободе, — Нанами буквально прошипел последние слова. Понимал умом, конечно, но принимать эту реальность отказывался: богатые родители сделали всё, чтобы отбелить честь своего сына.       Но Сугуру волновало не это. Ему было плевать на эту несправедливость, на то, что семь лет назад его дело закрыли безуспешно.       — Но ты… ты пострадал! Твое лицо… — Сугуру всхлипнул, упираясь лбом в чужую грудь, не в силах больше выдерживать все те эмоции, что бушевали в нём. — Из-за меня все страдают. Мама Хайбары права, я… со мной всё не так. Я только порчу чужие жизни. Зачем ты полез защищать меня? Я этого не стою. Твоя жизнь разрушится, и ты даже не заметишь, как!       Нанами тяжело вздохнул, и Сугуру почувствовал, как чужая большая ладонь легла ему на затылок, пальцами зарываясь в темные волосы и мягко прижимая к себе. Кенто уткнулся подбородком в его макушку.       — Хватит говорить эту чушь, Сугуру. Хватит мерить себя чужими мерками и словами других людей, — глухо отозвался альфа в коридоре. — Ты не виноват в том, что с тобой произошло семь лет назад. Ты не виноват в том, что Сатору — мразь. Я полез туда не потому что это твоя «грязная история». А потому, что никто не имеет права ломать тебя. Ни тогда, ни сейчас.       Отчетливо слыша каждое слово, Сугуру замер. Он перестал дышать на секунду, пока тёплые пальцы Нанами успокаивающе поглаживали его по волосам. Внутри него в этот момент происходил тектонический сдвиг. Его мир, где все альфы были источником боли, трещал по швам. Нанами стоял перед ним — избитый, рискующий карьерой, но абсолютно непоколебимый в своем решении защищать его.       И именно этот масштаб чистой и такой взрослой любви друга напугал Сугуру сильнее, чем влияние Годжо. Его израненная психика просто не понимала, как это принять. Ему казалось, что если он доверится Кенто полностью, то следующего удара он просто не переживет.       — Иди в комнату, Сугуру. Отдохни, — тихо проговорил Нанами, мягко отстраняя его от себя и слегка подталкивая в спину. — Я приму душ.       Сугуру молча кивнул, но схватился за грязную рубашку. Нанами смотрел на него сверху вниз, непонятно ожидая дальнейшего.       «Как ты не понимаешь, Нанами. Я тот, с которым не стоит связываться! Я тебе покажу… докажу!» — отчетливо билось в его голове. Всё, что он хотел сейчас, показать, какой он на самом деле.       И вместо того, чтобы отстраниться, Сугуру притянул его за воротник рубашки и накрыл чужие губы своими.       Поцелуй выходит отчаянным, рваным, пропитанным привкусом чужой крови из разбитой губы Нанами и солеными слезами самого Сугуру. Гето целует его изломанно, почти агрессивно, до боли впиваясь пальцами в ткань чужой рубашки и наваливаясь всем телом, подсознательно ожидая, что Нанами сейчас опомнится. Что Кенто брезгливо оттолкнет его, разозлится на эту неуместную выходку, ударит или просто уйдет, наконец-то поняв, какое Сугуру чудовище.       Но Нанами не отталкивает.       Он замирает на секунду от неожиданности, его тело под руками Сугуру каменеет, а из груди вырывается тяжелый, глухой вздох. А затем его забинтованные, сбитые в кровь пальцы медленно, но непреклонно ложатся на талию Сугуру. Нанами перехватывает инициативу — не грубо, но с той самой непоколебимой силой, против которой у Гето нет никаких шансов. Он отвечает на поцелуй, глубоко, пытаясь передать все те чувства, которые сейчас испытывал, и отчаянно пытался выбить из Сугуру всю эту ядовитую дурь и панику.       Кенто не дает ему разрушить их близость. Он заставляет Сугуру почувствовать каждую крупицу своей непреклонной даже через этот изломанный, отчаянный жест.       Но когда Сугуру начал прижиматься всем телом, натираться низом так неправильно, Кенто нашёл в себе силы отстраниться.       «Это неправильно. Чёрт. Надо было оттолкнуть», — Нанами смог вернуть себе голос разума, даже если его тело горело и требовало омегу. Поцелуй с Сугуру вышел не таким, как все прошлые разы, и стоило ему ощутить вкус чужих губ, и его отчаяние — он поплыл.       Нанами не мог иначе, потому что… потому что всё еще испытывал симпатию?       «Симпатия?» — усмехнулся он над собой мысленно, смотря на Сугуру сверху вниз.       Тот тяжело и загнанно дышал, глядя на Нанами широко раскрытыми глазами. Его губы горят, сердце бьется в самые ребра, а в голове — абсолютная, звенящая пустота.       И лишь спустя пару секунд, Сугуру ощутил то, как жгучие слёзы заполнили глаза.       «П-почему? Почему Нанами не поддается? Почему не испытывает отвращение?» — непонятно крутилось у него в голове, когда вместо отвращения, он нашёл красные щеки и заплывший взгляд друга.       В это время, Кенто бережно выпускает воротник своей рубашки из ослабевших пальцев Сугуру. Он мягко касается ладонью его плеча, слегка подталкивая в сторону коридора.       — Давай поговорим позже? — тихо спрашивает Нанами, словно секундами ранее в коридоре ничего не произошло.       Гето послушно поворачивается и на ватных ногах уходит к себе, закрывая дверь. Он падает на кровать, пряча пылающее лицо в подушку, пока в коридоре раздается ровный шум воды из ванной. Этот странный поцелуй, который начался с отчаяния и попытки доказать Кенто свою сущность, превратилось в странное чувство. Ему нравилась непоколебимость Нанами — слишком сильно и почти уродливо.       В такие моменты, Сугуру тянулся к нему и жаждал почувствовать защиту альфы во всей красе. Ему до ужаса нравилось то, как Нанами смотрел на него спокойным взором, говорил таким же спокойным тоном и не брезговал.       «Хочу… хочу, чтобы он так смотрел на меня всегда».       Странная, извращенная мысль крутилась у него в голове, пока за приоткрытой дверью он не услышал мерный звук воды.       Прямо сейчас Нанами был для Сугуру и палачом, и спасителем. Разрываясь между желанием быть спасённым и подсознательной жаждой быть наказанным, он просто не знал, чего хочет сильнее.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!