Глава 6

      Да, открытие всех семи чакр не превратило меня во всемогущего, но оно дало мне колоссальное, почти пугающее преимущество на старте. Первое время я буквально парил над реальностью.       Занятия, которые еще недавно выжимали из меня все соки, вдруг стали даваться с легкостью. В прохладном павильоне мастера Вэня моя кисть больше не высекала иероглифы из бумаги через силу — она танцевала по ней, ведомая ясным, спокойным разумом. На залитом солнцем дворе наставника Хуна я перестал быть неуклюжим ребенком. Я уходил от ударов бамбукового шеста с текучестью воды, а в защитных стойках замирал с непоколебимостью камня.       Но самые грандиозные изменения произошли не в теле и не на учебе. Они произошли глубоко внутри.       Я начал по-новому жить в этом мире. Из моей души навсегда ушел тот потерянный, напуганный попаданец, который существовал в режиме постоянного ожидания катастрофы и обиды на отсутствие магии. Я перестал выживать и начал просто быть. Я искренне наслаждался вкусом утренней еды, с удовольствием подставлял лицо горячему ветру Ба Синг Се, по-настоящему полюбил слушать смех матери и с искренним уважением впитывал опыт отца. Мир обрел краски, глубину и смысл, которых я раньше в упор не замечал за плотной пеленой собственной растерянности.       Естественно, такие метаморфозы не могли остаться незамеченными. Стены огромного поместья Чен умели слушать, а слуги умели шептаться. Незаметно для себя я обрел новый статус. Меня начали считать гением.       Пусть мой старший брат Шань был талантлив в магии земли, но я стал совершенно иным феноменом. «Маленький мудрец», — так ласково называла меня Мэй Лин. Отец видел во мне будущего блестящего стратега, чей разум сможет направлять армии.       Однако я забыл одну простую, жестокую истину: настоящие мастера никогда не позволяют своим ученикам почивать на лаврах. Моя демонстрация легкого превосходства стала для них сигналом к действию.       Как только мастер Вэнь и наставник Хун заметили, что я прохожу их испытания, они не стали петь мне дифирамбы. Они просто переглянулись и безжалостно закрутили гайки.       Вэнь добавил к простым свиткам зубодробительные древние трактаты по военной стратегии, политике и высшей математике, заставляя мой мозг вскипать от перенапряжения. Хун же и вовсе превратил тренировочный двор в филиал преисподней. Если раньше я стоял в стойке с пустыми руками, то теперь на мои плечи легли тяжелые мешки с песком. Он так взвинтил темп, что даже моя открытая чакра Огня начала не справляться.       И вот так, совершив огромный духовный и физический скачок, я парадоксальным образом вернулся к тому, с чего начинал.       Я снова падал на раскаленные камни двора, задыхаясь и чувствуя, как горят огнем перенапряженные мышцы. Я снова до онемения растирал затекшие запястья после многочасовых бдений над сложнейшими текстами. Мои учителя втоптали мою «гениальность» обратно в пыль ежедневного каторжного труда.       Но была одна колоссальная разница. Теперь у меня открылась к этому склонность. Каждая капля пота, каждая ломота в костях воспринимались мной не как пытка, а как чистая радость роста. Мой очищенный разум и подготовленное тело жаждали этих нагрузок.       В первые дни, когда я только открывал чакры и заново учился жить с этим бурлящим потоком энергии внутри, я был слишком поглощен собой. Мой внутренний мир перестраивался так стремительно, что я не замечал ничего странного снаружи. Я просто наслаждался тем, как легко стало дышать, как послушно стало тело и как ясно мыслит разум.       Но со временем, когда эйфория первых недель немного улеглась, мое усиленное восприятие — мой открытый «третий глаз» — начало улавливать тревожный диссонанс.       Сквозь привычный фон эмоций — суровую требовательность наставника Хуна, старческую гордость мастера Вэня и холодное одобрение отца — стала проступать совершенно иная нота. Это было тяжелое, цепкое, почти осязаемое чувство. Слишком пристальное, сканирующее внимание.       Каждый раз, когда я безупречно уходил от удара шестом, когда моя кисть выводила идеальный символ, или когда я за ужином выдавал слишком зрелую, недетскую мысль, я физически чувствовал, как их взгляды впиваются в меня. Это были взгляды не просто на талантливого ребенка. Так смотрят на неизвестное, необъяснимое явление.       Когда я впервые четко распознал этот фон, я задумался: откуда он взялся? Почему они так смотрят? И ответ оказался пугающе очевидным.       Я посмотрел на свои успехи их глазами.       Всего за одну неделю — ровно за ту неделю, пока я каждую ночь медитировал во тьме спальни, открывая по одной чакре, — я изменился до неузнаваемости. Я перестал быть испуганным, физически слабым пятилеткой, который с трудом терпел боль растяжек и втайне завидовал брату-магу. Каждый божий день я выдавал им новую, невозможную для ребенка речь. То я вдруг обретал каменную стойку, то текучесть, то выносливость, то начинал говорить резонирующим голосом взрослого, то демонстрировал мудрость, не свойственную ребенку.       Семь дней. Семь колоссальных скачков в развитии. Для них, людей прагматичных и опытных, это не выглядело как простое «взросление». Для них это выглядело так, словно в тело их сына и ученика вселился древний дух.       Единственным человеком в поместье, от которого не исходило этого настороженного, препарирующего внимания, была моя мать. Мэй Лин. Для нее я оставался ее любимым маленьким сокровищем. Материнская любовь слепа к подозрениям — она просто радовалась тому, что я хорошо учился и перестал быть замкнутым.       Но отец, Вэнь и Хун были людьми совершенно иного склада. Аристократ-политик, ученый-мыслитель и воин-ветеран. Они ничего не принимали на веру в этом жестоком мире.       Поначалу я пытался успокоить себя. Да, я ощущаю их тяжелое, анализирующее внимание. Да, они заметили мои аномалии. Но ведь они не предпринимают никаких прямых действий. Не задают вопросов. Не ведут меня к экзорцистам или целителям. Они просто молча наблюдают, увеличивая нагрузки. Я решил, что пока я в безопасности.       Или, по крайней мере, я так думал.       Это утро началось как один из тех безупречных, мирных дней, к которым я уже успел привыкнуть. Я сидел за низким столиком, наслаждаясь легким завтраком в компании Мэй Лин. Теплый свет заливал трапезную, пахло свежей выпечкой и чаем, а материнская аура спокойствия окутывала меня невидимым, мягким одеялом. Всё шло по привычному, отлаженному расписанию.       Когда завтрак подошел к концу, в дверях, как обычно, появилась А-Мин. Я послушно вложил свою маленькую ладонь в руку служанки, мысленно настраиваясь на философские трактаты мастера Вэня.       Но уже через пару минут пути мое обострившееся восприятие подало первый сигнал тревоги.       Мы свернули не в ту галерею. Вместо того чтобы выйти в светлый коридор, ведущий к учебным павильонам и внутренним садам, А-Мин повела меня в совершенно иную часть нашего огромного поместья. Мы углубились в Западное крыло — административное сердце дома Чен. Здесь не было щебетания птиц и журчания воды. Деревянные панели на стенах были темнее, ковры — толще, чтобы скрадывать звуки шагов, а воздух казался более тяжелым, пропитанным запахом дорогого воска и старых свитков.       Меня вели к кабинету отца.       Это неожиданное изменение маршрута заставило меня внутренне насторожиться. Мой разум, очищенный от иллюзий и страхов, мгновенно начал просчитывать варианты. Отец не звал меня. В нашей семье не было принято менять расписание без предварительного, веского уведомления. Лорд Чен Вэй никогда не действовал спонтанно. Значит, эта встреча была спланирована заранее, а эффект неожиданности был частью какого-то плана. Я вспомнил то пристальное, сканирующее внимание, которое ощущал на себе всё последнее время.       «Вот оно, — мысленно произнес я, не давая ни одному мускулу на лице дрогнуть. — Они решили, что время наблюдения закончилось. Настало время вопросов».       А-Мин остановилась перед высокими, массивными дверями из темного железного дерева, украшенными бронзовыми барельефами. Она даже не постучала — стражники, стоявшие по бокам, молча и синхронно потянули за тяжелые кольца, распахивая створки передо мной. Служанка отступила на шаг, склонив голову, давая понять, что дальше я иду один.       Я перешагнул порог.       Кабинет отца подавлял своими размерами и строгой, спартанской роскошью. Стены были уставлены шкафами с картами и документами. Во главе длинного, отполированного до блеска стола восседал сам лорд Чен Вэй. Его поза была расслабленной, но взгляд пронзал насквозь.       Но он был здесь не один. Это было не просто отцовское наставление — это был настоящий консилиум.       По правую руку от стола, сложив руки в широких рукавах, стоял мастер Вэнь. По левую, скрестив могучие руки на бочкообразной груди, возвышался наставник Хун. Чуть поодаль, у стеллажей с отчетами, замер сухощавый человек с цепким взглядом, в строгих зеленых одеждах, которого я иногда видел мельком — скорее всего, главный управляющий нашим поместьем, правая рука отца. Собрать их всех вместе в одно время было задачей не из легких.       Но мое внимание мгновенно приковал к себе пятый человек в комнате.       Он сидел сбоку от стола отца, и его присутствие здесь казалось абсолютной, звенящей аномалией. Среди строгих зеленых, коричневых и золотых оттенков Царства Земли, преобладающих в кабинете, этот человек выделялся как яркая вспышка солнца на фоне грозового неба.       Он был облачен в традиционные, свободные одеяния желтого и шафраново-оранжевого цветов. Его голова была гладко выбрита, а деревянные четки на запястье тихо щелкнули, когда он перевел на меня свой ясный, безмятежный взгляд.       Монах. Воздушный кочевник.       Мое дыхание на долю секунды замерло. Чакра Света, открытая на моем лбу, мгновенно уловила его ауру — легкую, струящуюся, невероятно чистую, но при этом обладающую скрытой мощью урагана.       Что забыл монах Воздушных Кочевников в кабинете высокопоставленного аристократа Ба Синг Се? Они редко покидали свои храмы в горах, а уж тем более редко заходили так глубоко во Внутреннее кольцо, где царили политика и интриги, бесконечно далекие от их философии отрешения.       Я остановился в нескольких шагах от стола и безупречно, с идеальной осанкой поклонился отцу, а затем и присутствующим гостям. Внутри меня разгоралось жгучее, пульсирующее любопытство. Присутствие Воздушного кочевника меняло всё. Если бы отец хотел просто проверить мои знания, ему хватило бы Вэня и Хуна. Если бы хотел наказать — вызвал бы один.       Но монах... Кочевники были мастерами духовных практик.       Тишина в кабинете повисла тяжелая и плотная, словно гранитная плита. Я выпрямился, опустив руки по швам, и спокойно встретил взгляд отца. Благодаря открытым чакрам внутри меня царил абсолютный штиль, но мой рассудок работал с молниеносной скоростью.       — Присаживайся, Чен, — голос лорда Чен Вэя нарушил тишину. Он указал на небольшую подушку напротив своего стола. Я плавно опустился на колени.       Отец сцепил пальцы в замок, опираясь локтями на стол. В его энергетическом поле я больше не видел холодного политика. Там полыхала мрачная, тяжелая тревога.       — Твои наставники, — начал он, чеканя каждое слово, — обучают тебя. Они — люди логики и дисциплины. И когда оба в один голос заявляют мне, что мой пятилетний сын за семь дней обрел возможности, которые не должен был иметь... я не мог это игнорировать.       Отец тяжело вздохнул, и на мгновение маска сурового лорда дала трещину.       — Я и сам видел это за ужинами, Ши. Твой голос. Твой взгляд. Твое неестественное спокойствие. Ты уже не тот мальчик, каким был несколько недель назад.       Я мысленно замер, слушая его. Признаться честно, я просчитался. Мой план заключался в том, чтобы быстро открыть чакры, закрепить результат и спокойно жить дальше, наслаждаясь плодами своего труда. Я думал, что мои странности вызовут у них интерес, возможно, легкое подозрение, но вскоре всё уляжется. Ведь новых, таких же резких скачков в развитии не предвиделось — я планировал просто стать стабильно «гениальным» ребенком.       Отец продолжил, понизив голос:       — Мы не верим в чудеса, возникающие из ниоткуда. В наших древних свитках описаны случаи, когда разум ребенка внезапно затмевался чужой мудростью или неестественной силой. Почти всегда это означало одно: в неокрепшее тело вселился дух. И далеко не всегда эти духи благосклонны.       Эта фраза прозвучала как гром. Дух! Ну конечно! В мире, где духи существуют и периодически переходят грань между мирами, внезапное «просветление» пятилетнего ребенка выглядит не как плод усердных медитаций, а как классическая одержимость. Они боялись за мою жизнь. Боялись, что какой-то древний, злой дух вытеснил душу их сына и захватил тело.       — Мой долг как главы рода и как твоего отца — защитить тебя, — твердо произнес Чен Вэй. — Поэтому я задействовал все свои связи и ресурсы в Ба Синг Се. Я отправил срочных гонцов к представителям Воздушных Кочевников. Никто не знает духовный мир лучше них, кроме Аватара.       Я перевел взгляд на сидящего сбоку монаха.       Мое удивление росло в геометрической прогрессии. Отец не просто заволновался — он развернул целую операцию ради меня! Но настоящий шок я испытал, когда присмотрелся к гостю повнимательнее.       Монах ответил на мой взгляд теплой, безмятежной улыбкой. Он слегка наклонил голову, и просторный шафрановый капюшон немного сдвинулся назад, открывая лоб. А затем он плавно поднял руку, чтобы поправить четки.       Зрение зафиксировалось на нем: голубая стрела, спускающаяся на лоб, и такие же стрелы на тыльной стороне ладоней. Татуировки.       Сердце пропустило удар, хотя дыхание оставалось ровным. Передо мной сидел не просто бродячий послушник, которого перехватили на рынке. Голубые стрелы означали статус. Это был Мастер магии воздуха. Чтобы заслужить такие татуировки, кочевник должен был в совершенстве овладеть всеми техниками покорения ветра или изобрести свою собственную. Мастера редко покидали Северный или Южный храмы просто так, а уж тем более — чтобы осматривать детей по частным просьбам.       Мой отец совершил немыслимое. Он притащил в наше поместье мастера, чтобы тот осмотрел меня.       — Мастер Лоден согласился осмотреть тебя, Ши, — произнес отец, и в его голосе прозвучало почтение к гостю. — Он проверит твои потоки Чи и твой дух. И если внутри тебя поселился дух, угрожающий твоему здоровью... он поможет тебе от него избавиться.       Мастер Лоден легко поднялся со своего места. Его движения были настолько плавными и бесшумными, что казалось, будто он не шагает по толстому ковру, а скользит в нескольких миллиметрах над ним.       Он подошел ко мне и опустился на колени, оказавшись со мной на одном уровне. Вблизи его глаза казались невероятно ясными, в них светилась та самая безмятежность, которую я сам обрел, открыв Шестую чакру.       — Позволь мне взглянуть на тебя, юный Чен, — мягко произнес монах.       Он протянул свои сухие, теплые руки и приложил два пальца к моему запястью, а ладонь второй руки — к центру моей груди, прямо туда, где пульсировала Чакра Воздуха. Я не стал закрываться или напрягаться. Наоборот, я позволил своему дыханию синхронизироваться с его дыханием.       Лоден закрыл глаза. Прошла минута. Вторая. В кабинете стояла такая тишина, что было слышно, как потрескивают свечи. Напряжение отца, мастера Вэня и наставника Хуна можно было резать ножом.       Внезапно брови старого монаха поползли вверх. Под его шафрановым капюшоном мелькнуло выражение изумления. Он убрал руки и медленно открыл глаза, глядя на меня так, словно перед ним сидел не пятилетний ребенок, а равный.       Монах плавно поднялся и повернулся к лорду Чену.       — Вашему сыну ничего не угрожает, лорд Чен, — произнес Лоден, и его голос, спокойный и звонкий, мгновенно разрядил сгустившуюся в кабинете атмосферу. — В нем нет злых сущностей.       Отец шумно, с явным облегчением выдохнул, откинувшись на спинку кресла. Хун потер лицо огромной ладонью, а Вэнь благодарно склонил голову.       — Тогда как объяснить его... метаморфозы? — спросил отец, хотя в его голосе уже не было былой жесткости. — Его недетский разум и физические возможности?       — У вашего мальчика редчайший дар, — улыбнулся Лоден, складывая руки перед собой. — Его дух обладает невероятно сильной, врожденной предрасположенностью к Миру Духов. Грань между материальным миром и духовной энергией для него тоньше, чем для обычных людей. Благодаря этой склонности потоки Чи в его теле обрели гармонию. Эта гармония и пробудила в нем мудрость, не свойственную его годам. Это не одержимость, лорд Чен. Это благословение.       — В таком случае, — отец перевел взгляд на меня, и в его глазах снова зажглась та самая гордость, — я думаю, сегодня мы можем сделать исключение. Ши, твои занятия на сегодня отменяются. Отдыхай.       Вскоре взрослые, а вместе с ними и я, покинули кабинет. Тяжелые двери из железного дерева с тихим скрипом отворились, выпуская меня из полумрака отцовского кабинета в светлую галерею Западного крыла. Напряжение, которое еще недавно густым туманом висело в воздухе, окончательно рассеялось. Страхи отца развеяны, а я получил совершенно легальный и заслуженный выходной.       В коридоре, нервно теребя край своего передника, меня ожидала А-Мин. Увидев, что я выхожу целым и невредимым, служанка облегченно выдохнула. Ее аура, которую я ясно видел своим внутренним взором, мгновенно сменила тревожный серый оттенок на теплый, радостный желто-оранжевый.       Она поспешно шагнула ко мне и низко поклонилась:       — Юный господин, куда мне вас теперь отвести?       — А-Мин, — мягко ответил я. — Отведи меня в открытый павильон у пруда с лотосами. И, пожалуйста, распорядись, чтобы нам принесли свежего чая и тех фруктовых сладостей.       Служанка удивленно моргнула, услышав слово «нам», но промолчала, послушно кивнув.       В этот момент из кабинета плавно, почти бесшумно вышел мастер Лоден. Шафрановые одежды монаха ярко выделялись на фоне строгих, темных стен нашего поместья. Он собирался вежливо попрощаться и покинуть дом рода Чен, выполнив свою миссию, но я не собирался так просто отпускать его.       Я повернулся к монаху и почтительно сложил руки перед собой в традиционном поклоне, отдавая дань уважения не только его возрасту, но и голубым стрелам мастера.       — Мастер Лоден, — мой голос прозвучал глубоко и резонирующе, но в нем не было ни капли аристократического высокомерия, лишь искренняя теплота. — Мой отец подарил мне сегодня свободный день. Я был бы безмерно счастлив и почтен, если бы вы согласились разделить это время со мной.       Монах остановился, его брови слегка приподнялись.       — В нашем саду есть чудесный открытый павильон, — продолжил я, указывая рукой в сторону внутренних дворов. — Прошу вас, пойдемте со мной. Я никогда не покидал стен Ба Синг Се, и мой разум жаждет узнать о мире за их пределами. Расскажите мне о жизни Воздушных кочевников и о ваших храмах.       Мастер Лоден внимательно посмотрел на меня. В его ясных глазах мелькнула светлая, радостная искра. Деревянные четки на его запястье тихо стукнули, когда он с мягкой улыбкой сложил ладони вместе и поклонился мне в ответ.       — С превеликим удовольствием, юный Ши, — ответил монах, и его голос был подобен легкому бризу.       Я благодарно улыбнулся и кивнул А-Мин. Служанка, всё еще немного ошарашенная происходящим, поспешила вперед, чтобы указать дорогу. А мы с мастером Лоденом пошли следом, направляясь навстречу свету, чаю и историям о бескрайнем небе. Когда мы устроились в тени павильона, монах с искренним интересом посмотрел на меня.       — Знаешь, Ши, — с легкой грустью в голосе произнес он, — за всю свою жизнь я редко встречал людей с таким безупречным течением энергии. Я был рад найти такого ребенка... но, признаюсь, немного расстроился, поняв, что ты не являешься магом воздуха. Из тебя вышел бы великий мастер.       — Пусть я и не маг, мастер Лоден, — спокойно ответил я, — но мой разум свободен. Я никогда не был за стенами Ба Синг Се. Расскажите мне о вашем народе. Расскажите о Воздушных кочевниках.       Глаза старого монаха радостно вспыхнули. Любовь к своему народу и культуре была в нем так же сильна, как и мудрость.       До самого обеда мы просидели в павильоне, где Лоден превратился для меня в окно в совершенно иной мир.       — Мы не строим стен, как здесь, в Ба Синг Се, — рассказывал монах, живо жестикулируя. — Наши храмы высечены высоко в горах, там, где облака касаются шпилей. В моем Северном храме постоянно видно детей, которые летают на планерах. Воздух там такой разреженный и чистый, что кажется, будто пьешь ледяную воду. Мы не привязаны к одному месту. Вся суть нашей жизни — это путь.       Он рассказал мне о гигантских летающих бизонах — верных друзьях и духовных братьях каждого мага воздуха. О том, как послушники выбирают своего бизона, предлагая ему яблоко, и как эта связь остается с ними до конца их дней.       — А чем вы питаетесь, если ничего не выращиваете на полях, как в Царстве Земли? — с любопытством спросил я.       — Мы выращиваем сады прямо на террасах храмов! — весело рассмеялся Лоден. — Мы питаемся фруктами, злаками и печем потрясающие фруктовые пироги. Поверь, наши монахи знают толк в сладостях! Мы верим, что радость и смех — это тоже способ познать Вселенную.       Я слушал его, затаив дыхание. Мой внутренний взрослый, помнящий трагическую судьбу этого народа из мультфильма, сжимался от светлой, щемящей грусти, но сейчас я был здесь и впитывал каждое его слово. Лоден говорил о философии свободы.       — Знаете, мастер Лоден, — тихо произнес я, когда уже начало припекать полуденное солнце. — Вы подарили мне свободу сегодня, показали мне новый мир. Возможно ли... — я замялся, но затем поднял на него прямой, уверенный взгляд, — возможно ли однажды прийти в ваш Северный храм воздуха? Я хочу увидеть эту жизнь своими глазами. Я хочу поучиться у вас, пусть я и не владею магией воздуха.       Лоден замер. Его добрая улыбка стала очень мягкой и торжественной.       — Двери наших храмов открыты для всех, кто ищет мира и просветления, Ши, — тепло ответил он. — Но путь в горы суров.       Он сунул руку в складки своих шафрановых одеяний и достал оттуда небольшой, гладко отполированный деревянный амулет на прочном шнурке. На нем был искусно вырезан древний символ стихии Воздуха — три закручивающиеся спирали.       Лоден протянул амулет мне.       — Возьми это. Когда ты подрастешь, чтобы покинуть этот город... приходи в Северный храм воздуха. Покажи этот амулет любому монаху, и они будут знать, что ты — гость. Я буду рад принять тебя, Ши.       Я бережно взял деревянный символ, чувствуя, как от него исходит легкое, едва уловимое тепло. Я сжал его в ладони и поклонился монаху, выражая всю ту безграничную благодарность, которая переполняла меня. В этот день я обрел не просто оправдание в глазах семьи — я обрел друга на другом конце света и цель, которая звала меня за пределы каменных стен Ба Синг Се.       Проводив мастера Лодена и пообедав в состоянии глубокого, умиротворенного покоя, я оказался предоставлен самому себе. Неожиданный выходной, подаренный мне отцом, образовал в моем расписании огромную брешь.       Обычно я бы посвятил это время отдыху, но мой разум, очищенный и ясный, требовал новой цели. Вернувшись в свою комнату и плотно задвинув бумажные створки дверей, я вновь опустился на отполированный деревянный пол.       Мои чакры были открыты. Энергия Чи циркулировала по меридианам ровным, непрерывным потоком. Я достиг идеального внутреннего баланса, но это было лишь начало. В памяти моей прошлой жизни, среди обрывков знаний о вселенной Аватара, хранилась информация об одной легендарной, почти мифической способности. Это была не магия стихий в привычном понимании, а высшая форма духовного и телесного контроля. Техника бессмертного ассасина Лао Гэ.       Согласно тем крупицам знаний, что у меня были, суть его метода заключалась в невероятной концентрации: нужно было направить свое восприятие на самые мельчайшие частицы собственного тела, на каждый волосок и каждую каплю крови, и усилием воли заставить их сохранять идеальный порядок, отказываясь поддаваться хаосу старения и распада.       Я закрыл глаза, выровнял дыхание и попытался направить свой внутренний взор внутрь себя, пытаясь ухватить суть этой техники. Попытался «заморозить» свое состояние, приказать клеткам застыть в моменте.       Прошла минута. Затем десять. Полчаса. Ничего.       Абсолютно ничего не происходило. Я не чувствовал ни того щелчка, ни той взрывной волны озарения, которые сопровождали открытие чакр. Передо мной словно выросла глухая, монолитная стена. Я пытался нащупать этот микроскопический уровень своего тела, но мое сознание просто соскальзывало, не понимая, за что зацепиться. Теория из прошлой жизни отказывалась превращаться в практику в этой реальности.       Я открыл глаза и со вздохом расслабил плечи. Разочарования не было — открытая чакра Мысли надежно защищала меня от пустых терзаний эго. Был лишь холодный, спокойный анализ.       Почему с чакрами всё прошло так стремительно, а здесь я уперся в стену?       Ответ пришел довольно быстро. Открытие чакр — это, по своей сути, процесс психологического освобождения. И в этом плане мое перерождение сыграло мне на руку. Моя старая, взрослая личность из другого мира наложилась на разум пятилетнего мальчика, создав уникальный парадокс. Я был здесь, но одновременно и не здесь. Мое изначальное отторжение этой реальности, моя инородность позволили мне с пугающей легкостью отсечь земные привязанности.       Мне было легко победить страх, потому что я уже умирал. Мне было легко отбросить иллюзии этого мира, потому что я знал его «сценарий» и понимал его законы со стороны. Симбиоз двух личностей и моя изначальная отстраненность стали идеальным ключом, который за одну неделю взломал замки на моих энергетических центрах. Я принял этот мир быстро именно потому, что мне было не за что в нем цепляться.       Но техника Лао Гэ... это совершенно иное.       Она не про психологическое освобождение. Она про абсолютный, ювелирный, почти божественный контроль над физической материей. Отпустить эмоции — это одно. А вот заставить свою Чи удерживать миллионы клеток в идеальном порядке — задача, требующая колоссального опыта и понимания, которого у меня пока просто нет. Я знаю идею, но не знаю механики.       Я слабо улыбнулся и потянулся, разминая ноги. В этом не было трагедии. Наоборот, это был вызов. Стена передо мной высока, но у меня есть преимущество, которого нет почти ни у кого в этом мире — кристально чистое русло Чи и ничем не замутненный разум.       С открытыми чакрами мне больше не нужно тратить силы на борьбу с внутренними демонами, страхами или усталостью. Вся моя энергия отныне принадлежит только мне. И я направлю её на эту цель.       Я буду садиться в медитацию каждый день. Завтра, через неделю, через год. Я буду раз за разом пытаться нащупать этот микроскопический уровень своего существа, исследуя свое тело с терпением капли, точащей камень. Мой дух свободен, а значит, рано или поздно мое тело подчинится его воле. Я овладею техникой Лао Гэ.