Глава 16

      Утро ворвалось в мою спальню не ласковым лучом солнца, а тяжелым, свинцовым осознанием реальности. Я открыл глаза и несколько мгновений просто смотрел на потолок. Тело казалось чужим, отяжелевшим, а внизу живота, там, где должна была свободно пульсировать энергия Чакры Воды, лежал холодный, неподвижный камень.       События вчерашнего дня не просто вспомнились — они обрушились на меня единой, безжалостной волной. Лица изможденных людей, циничный взгляд доктора, холодная, выверенная жестокость логики моего отца. И, наконец, мое собственное ночное поражение на ковре для медитаций.       Я медленно сел на кровати, скрестив ноги, и потер виски. Мой разум, приученный к анализу, начал методично препарировать вчерашний срыв. Почему меня так сильно выбило из колеи? Ведь в прошлой жизни я был взрослым человеком, я знал о существовании нищеты и страданий. Я был готов к этому интеллектуально. Почему же мое тело и дух отреагировали столь радикально, вплоть до блокировки энергетического центра?       Ответ лежал на поверхности, и он заключался в моей собственной силе. Мой «третий глаз» стал для меня не только величайшим даром, но и проклятием.       Я попытался вспомнить, как работало мое духовное зрение до вчерашнего дня. Вся моя жизнь с момента пробуждения чакр протекала в тепличных условиях Верхнего и, изредка, Среднего кольца Ба Синг Се. Эмоции, которые я считывал у окружающих меня людей — аристократов, слуг, торговцев — были приглушенными. Это были слабые, поверхностные всплески: скука, вежливый интерес, легкое раздражение, мелкая жадность или сытое довольство.       Даже когда я посещал театральные представления или музыкальные выступления, где собирались толпы, эманации были исключительно позитивными или эстетически возвышенными. Воздух там вибрировал яркими искрами восторга, радости и расслабления. Мое аурическое зрение купалось в этих потоках, словно в теплом, спокойном озере.       Но Нижнее кольцо... Клиника стала для меня прыжком в кипящую лаву.       Третий глаз не просто показывает цвета вокруг людей. Он стирает границу между «я» и «они». Он позволяет не просто увидеть, но и принять на себя чужие эмоции. Вчера я столкнулся не с легкой печалью, а с концентрированной, плотной, многолетней агонией сотен людей, стоящих в очереди. Это была эманация абсолютной безнадеги, животного страха за свою жизнь и жизнь своих детей, разъедающей боли. И я, не имея никакого защитного фильтра, впитал этот энергетический яд. Моя неокрепшая духовная система испытала тяжелейший шок от передозировки чужим отчаянием.       «Значит, дело не только в жалости, — подумал я, глядя на свои руки. — Дело в эмпатическом перегрузе».       Это открытие принесло некое облегчение моему логическому разуму. Но стоило мне попытаться потянуться к Чакре Воды, как я понял горькую истину: голое понимание механики процесса не является ключом к исцелению. Знание того, почему я сломался, никак не растворяло ту вину, которая заблокировала мою энергию. Я всё еще чувствовал укол совести за то, что использовал их как подопытных, за то, что не накормил, хотя мог. Камень вины оставался на месте, и холодный анализ не мог его разрушить.       — Хорошо, — прошептал я в пустоту комнаты, сжимая кулаки. — Размышления в четырех стенах ничего не изменят. От того, что я буду прятаться здесь, вода не потечет.       Дверь тихонько отъехала в сторону, и на пороге появилась А-Мин с тазом горячей воды и свежими полотенцами. Ее аура всё еще отдавала тревожными бледно-оранжевыми тонами. Она чувствовала мое состояние, хоть и не понимала его природы.       — Доброе утро, молодой господин. Как вам спалось? — мягко спросила она, стараясь не смотреть мне прямо в глаза.       — Лучше, чем можно было ожидать, А-Мин. Подготовь мой костюм. Темно-синий, без лишних украшений. Мы снова едем в клинику.       Она замерла на мгновение, ткань полотенца сжалась в ее пальцах.       — Снова туда? Но... вы вчера вернулись таким уставшим...       — Именно поэтому я должен вернуться, — жестко, но без злобы отрезал я. — Прикажи подготовить карету и предупреди стражу.       Если я не могу разблокировать чакру прямо сейчас с помощью медитации, значит, мне нужно изменить свой подход. Я не позволю Нижнему кольцу сломать меня. Если эмоции там настолько плотные и негативные, что вызывают у меня шок, значит, мне нужно выработать к ним иммунитет. Как мастер боевых искусств набивает костяшки пальцев о грубое дерево, пока они не перестанут чувствовать боль, так и я должен натренировать свой дух. Я должен научиться стоять в этом потоке чужого отчаяния и не терять себя.       Дорога до Нижнего кольца прошла в полном молчании. Я сидел с прямой спиной, закрыв глаза, и готовился. Когда карета остановилась и дверца открылась, в нос сразу же ударил знакомый запах пыли, гниющих овощей и немытых тел. Гул толпы, ожидающей у дверей клиники, обрушился на уши.       Я глубоко вдохнул, спустился по ступенькам кареты и осознанно, волевым усилием, распахнул свой третий глаз.       Мир мгновенно вспыхнул. Серое, липкое марево боли и безнадеги ударило по моим чувствам, словно физический удар в грудь. Меня слегка качнуло. Десятки, сотни людей вокруг излучали страдание такой плотности, что воздух казался вязким.       Но на этот раз я не позволил себе утонуть в этом. Я сцепил зубы и заставил себя смотреть.       Я начал методично переводить взгляд с одного человека на другого. Вот старик с гноящейся ногой — пульсация мутно-красной боли. Вот женщина, просящая милостыню — черная воронка отчаяния. Я смотрел на их ауры, позволял их эмоциям коснуться моего восприятия, а затем усилием воли отталкивал их.       Это было чертовски трудно. Каждая секунда пребывания в этом облаке негатива требовала колоссального напряжения сил. Голова начала раскалываться, на лбу выступила испарина, но я стоял у дверей клиники и смотрел. Я приучал свой разум фильтровать этот яд. Я не закрывался от их эмоций, но я учился быть наблюдателем, а не губкой.       — Молодой господин? — голос доктора Яо, вышедшего на крыльцо, вывел меня из транса. В его ауре привычно читалось недовольство необходимостью работать в таких условиях. — Мы готовы принимать пациентов. Ждем только вашего приказа.       Я перевел дыхание. Головная боль пульсировала в висках, но я чувствовал, что сделал первый, самый важный шаг. Я выдержал первый натиск и не сломался.       — Начинайте, доктор, — мой голос прозвучал твердо и гулко. — И помните о вчерашнем уговоре. Никакой экономии на тяжелых больных. Я иду внутрь, буду наблюдать за лечением.       Дни в моей клинике начали сливаться в единую, непрерывную ленту. Первоначальный шок от столкновения с концентрированным человеческим страданием постепенно отступал, уступая место холодной, почти механической рутине. Я приезжал каждое утро. Занимал свое место на специально принесенном для меня высоком стуле из темного дерева, который выглядел здесь так же нелепо, как орхидея в выгребной яме. Агент Дай Ли неизменно занимал позицию в самом темном углу, превращаясь в безмолвную тень, а доктор Яо, поджав губы, принимался за работу.       Я больше не позволял себе тонуть в чужих эмоциях. Мой разум, закаленный годами дисциплины в прошлой жизни и медитациями в этой, наконец-то нашел способ адаптироваться к жестоким условиям. Я всё еще использовал свой третий глаз, я всё еще видел ауры, но теперь я воспринимал их не как живую боль, а как сухую, объективную информацию. Это было необходимо. Я понимал, что моя Чакра Воды по-прежнему скована льдом вины, и эта эмоциональная отстраненность была единственным способом не сойти с ума и продолжать начатое дело.       Поток пациентов не иссякал. Слух о том, что «маленький лорд из Верхнего кольца лечит бесплатно и не скупится на дорогие травы», разлетелся по трущобам быстрее, чем чума.       Среди этого нескончаемого конвейера болезней и ран я начал замечать определенную закономерность в поведении людей. Сначала, переступая порог клиники, они дрожали от страха и недоверия. Их ауры пульсировали подозрительностью: бедняки Ба Синг Се не привыкли к бескорыстным дарам. Но когда доктор Яо, скрепя сердце и подчиняясь моему приказу, втирал в их раны мази или поил их отваром, недоверие сменялось шоком, а затем — бурным, почти истеричным потоком благодарности.       Они падали на колени. Они пытались целовать края моего изумрудного халата, от чего охранники брезгливо отталкивали их древками копий.       — Да благословят духи вас и ваш славный род, молодой господин! — причитала однажды тощая женщина, прижимая к груди ребенка, чья лихорадка только-только начала спадать благодаря нашим лекарствам. В ее ауре действительно светилась яркая, искренняя признательность. — Вы — посланник самих Небес! Если бы не вы, мой мальчик не пережил бы эту ночь...       Я сидел неподвижно, сложив руки на коленях, и просто смотрел на неё. Я видел, как её радость была настоящей, но... она была недолгой.       Потому что за благодарностью почти всегда следовало нечто иное. Как только первый шок от исцеления проходил, в глазах пациентов появлялся новый блеск. Блеск осознания несправедливости.       Женщина утерла слезы рукавом своих лохмотьев, и её голос вдруг изменился, стал более резким, пропитанным застарелой желчью. Аура окрасилась в темно-зеленые тона зависти и глухой, тяжелой злобы.       — Вы единственный, кто вспомнил о нас, маленький лорд, — зашептала она, оглядываясь на двери, словно боясь, что её услышат. — А ведь там, наверху, за Внутренней стеной, сидят сотни таких же богачей! У них сундуки ломятся от золота, они кормят своих собак отборным мясом, пока мы здесь грызем крыс! Почему они ничего не делают? Почему они позволяют нам гнить заживо? Они пьют свой чай и даже не смотрят вниз! Будь они прокляты, эти зажравшиеся вельможи...       Она говорила это мне — сыну одного из влиятельных аристократов города. Она искренне не видела в этом противоречия. Для нее я стал временным исключением из правил, «хорошим барином», которому можно пожаловаться на «плохих бояр».       И она была не одна. С каждым днем таких речей становилось всё больше.       Старик с вылеченной спиной потрясал костлявым кулаком в воздухе, проклиная чиновников Среднего кольца, которые дерут налоги, но не строят лечебниц. Молодой грузчик с перевязанным плечом сплевывал на пол и шипел сквозь зубы о том, что если бы Царь Земли знал правду, он бы снес головы всем этим бездельникам в шелках, которые только и умеют, что ничего не делать.       Их ауры в такие моменты были уродливы. Благодарность ко мне смешивалась с ядовитой, жгучей ненавистью ко всему остальному миру, к каждому, кто имел хоть на медяк больше, чем они. Они считали, что богатые обязаны им просто по факту своего существования.       Я слушал этот яд, который они изливали в стенах моей клиники, и не чувствовал ничего. Ни сочувствия к их политическим возмущениям, ни желания защищать свой класс. Я просто пропускал их слова мимо ушей, словно журчание грязного ручья.       Мое лицо оставалось непроницаемой маской. Ни единый мускул не дрогнул, когда очередной спасенный бедняк начинал поливать грязью аристократию.       В эти моменты в моей памяти кристально ясно всплывали слова отца, сказанные в полумраке его кабинета: «В большинстве своем люди неблагодарны и жадны... Если ты хоть раз откажешь им или попросишь плату, они будут возмущены... Они возненавидят руку, которая их кормит, потому что эта рука носит золотые перстни».       Отец был абсолютно прав. Я видел подтверждение его жестокой философии каждый день своими собственными глазами, читал её в аурах этих людей. Да, они страдали. Да, они нуждались в помощи. Но их страдания не делали их святыми. Нищета не облагораживает душу; чаще всего она её уродует, превращая человека в озлобленное, завистливое существо, ищущее виноватых.       Мальчишка-слуга, который попытался убить знакомого моего отца из-за зависти к его богатству, перестал казаться мне нелепой сказкой. Я видел десятки таких же потенциальных убийц, которые сейчас благодарили меня, но если бы завтра я закрыл клинику и проехал мимо них в своей дорогой карете, они бросили бы мне в спину камень.       «Слова — это просто ветер», — думал я, наблюдая, как стражники выпроваживают очередного разговорчивого пациента, чтобы освободить место для следующего.       Я не ждал от них верности. Я не искал их любви. И уж точно я больше не собирался терзаться виной за то, что не могу спасти их всех. Мы заключили негласную, циничную сделку, о которой знали только я и мой отец: они отдавали мне свои больные, искалеченные тела для моих медицинских исследований, для понимания того, как течет Ци в поврежденных меридианах. А я взамен продлевал их жалкие жизни с помощью трав.       Идеальный симбиоз. Ничего личного.       — Следующий! — сухо скомандовал я, и мой голос, лишенный каких-либо эмоций, эхом отлетел от каменных стен клиники, заглушая очередной поток жалоб на несправедливость этого мира.       Рутина имеет свойство притуплять восприятие. Дни сливались в бесконечную череду стонов, кашля и запаха травяных отваров. Клиника, ставшая своеобразным маяком в море трущоб Нижнего кольца, пропускала через себя сотни искалеченных судеб. И с каждой новой сотней пациентов грязь улиц всё глубже въедалась в каменный пол нашего пристанища.       Люди приносили с собой не только болезни, но и уличную пыль, липкую грязь на подошвах худых башмаков, капли крови и гноя. К концу каждого дня клиника выглядела так, словно по ней прогнали стадо диких носорогов. А-Мин и охранники брезговали марать руки уборкой за простолюдинами, а нанимать отдельного человека для этого я пока не видел смысла, погруженный в изучение меридианов.       В один из таких совершенно обычных, замыленных рутиной дней на прием попал паренек. На вид ему было лет девять или десять — на пару лет старше меня в этой жизни. Он едва держался на ногах, поддерживаемый под локоть какой-то старухой. Его лицо пылало нездоровым, кирпичным румянцем лихорадки, дыхание было частым и поверхностным, со свистом в легких. В его ауре метались тревожные, рваные сполохи темно-красного цвета — верный признак сильного жара и борьбы организма с инфекцией.       Мы приняли его как и всех прочих. Доктор Яо, недовольно цокнув языком, осмотрел парня, выдал ему сильный жаропонижающий сбор из коры белой ивы и корня солодки, подробно объяснил, как заваривать, и... тут же забыл о нем. Я тоже не придал ему особого значения. Я скользнул по его заблокированным меридианам третьим глазом, сделал мысленную пометку о течении Ци при лихорадке, и крикнул: «Следующий!».       Он был лишь каплей в этом сером море. Он должен был исчезнуть, раствориться в трущобах, как и сотни до него.       Но через шесть дней этот паренек вернулся.       Я как раз сидел на своем высоком стуле, делая записи в свитке об очередном сложном переломе, когда заметил его. Лихорадочный румянец сошел, оставив после себя нездоровую бледность и впалые щеки, но взгляд был ясным. Парень не стал становиться в очередь к доктору. Вместо этого он робко, но упрямо подошел ко мне, держа в руках старую, растрепанную метлу и кусок грубой мешковины.       Он низко, почти до самой земли поклонился мне.       Я отложил кисть и внимательно посмотрел на него. Его аура была удивительно спокойной. В ней не было ни серой, липкой просительности, ни темно-зеленой зависти, которую я привык видеть у местных. Она светилась ровным, теплым желто-оранжевым светом искреннего долга.       — Что тебе нужно? — спокойно спросил я. — Лекарства закончились? Болезнь вернулась?       — Нет, молодой господин, — его голос еще немного дрожал от слабости, но звучал твердо. — Ваши травы подняли меня на ноги. Я... у меня нет денег, чтобы заплатить вам. Но я видел, как здесь становится грязно к вечеру. Если вы позволите, я бы хотел отплатить за свое лечение работой. Я буду убирать клинику.       Это было... неожиданно. Впервые за всё время существования этого места кто-то пришел не просить, не жаловаться и не проклинать судьбу, а отдавать.       — Как твое имя? — поинтересовался я, чуть подавшись вперед.       — Тао, господин.       — Хорошо, Тао. Ты можешь приходить, когда захочешь, и убирать здесь. Никто тебя не прогонит.       С того дня всё изменилось. Тао оказался человеком слова. Он начал приходить рано утром, еще до того, как моя карета пересекала ворота Среднего кольца. Когда мы прибывали, крыльцо было уже выметено. Он молчаливой тенью скользил между пациентами в течение всего дня, вытирая грязь, вынося окровавленные повязки и принося доктору чистую воду. Он уходил самым последним, когда мы закрывали двери.       Видя такую невероятную для Нижнего кольца инициативу и усердие, я не мог оставаться в стороне. Мой прагматизм требовал поощрять полезное поведение. Через несколько дней я подозвал его к себе после закрытия.       — Ты хорошо справляешься, Тао. В клинике стало легче дышать, — я жестом приказал А-Мин подать ему сверток. Там была миска сытного риса с кусками мяса — роскошь для местных — и несколько медных монет. — Это твоя плата за сегодняшний день.       Тао посмотрел на сверток голодными глазами. Он сглотнул слюну, его руки дрогнули, принимая еду. От еды он отказываться не стал — инстинкт выживания был сильнее гордости. Но когда он увидел медяки, его лицо вытянулось, и он решительно положил их обратно на мой стол.       — Нет, молодой господин. Я не возьму деньги.       — Почему? — я приподнял бровь. — Тебе они не нужны?       — Нужны, — честно признался он, опуская глаза. — Но я хочу отплатить вам за жизнь. Если я возьму деньги, это будет просто работа. А я хочу вернуть долг. Я не хочу брать за это монеты.       Его аура вспыхнула чистым, почти ослепительным светом преданности своим принципам. Но я покачал головой.       — Тао, послушай меня, — мой голос стал жестче, но в нем не было угрозы. — Твой долг за лечение был оплачен в дни твоей работы. Травы стоят денег, но и твой труд чего-то стоит. Любая работа должна быть оплачена. Бери монеты. Это приказ.       Он поднял на меня взгляд, сжал губы, но всё же кивнул, сгребая медяки в карман своих залатанных штанов.       В тот вечер, возвращаясь домой, я смотрел в окно кареты на мелькающие огни города и много думал о Тао. Он был аномалией. Системной ошибкой в моем новом, циничном понимании мира.       Ведь он был единственным.       Единственным из сотен и сотен прошедших через наши двери, кто вернулся, чтобы отплатить. Все остальные воспринимали мою бесплатную клинику как должное. Как некую манну небесную, которая обязана падать им в рот просто потому, что они страдают. Были люди, которые приходили, долго и нудно жаловались доктору на свои проблемы, брали из его рук дорогие, редкие травы, разворачивались и просто уходили, даже не кивнув. Некоторые еще и возмущались, если им казалось, что отвара налили слишком мало или что он слишком горький на вкус.       Сталкиваясь с таким огромным, непрекращающимся потоком людской неблагодарности и жадности, я всё четче и глубже осознавал слова отца. Он был прав. Толпа не умеет быть благодарной.       Но присутствие Тао... Тао был живым напоминанием о той оговорке, которую отец сделал в самом конце нашего разговора. «Иногда попадаются действительно преданные люди».       Среди тонн грязи и эгоизма иногда можно найти крупицу чистого золота. И ради того, чтобы увидеть эту крупицу, возможно, стоило терпеть всю эту вопиющую наглость.       Мои колеблющиеся настроения, подобно маятнику, постепенно замедляли свой ход, пока не замерли в точке абсолютного, ледяного равнодушия. Эмоциональные бури первых дней улеглись. Я выстроил внутри себя глухую стену, научившись смотреть на пациентов не как на живых, страдающих людей, а как на обезличенные сосуды с повреждениями. Клиника превратилась в механизм, а я — в бесстрастного наблюдателя.       Однако этот холодный покой продлился недолго. Чем дольше мы работали, тем наглее становилось дно Ба Синг Се. Мой отец предупреждал меня, что толпа привыкает к благотворительности с пугающей скоростью, но я и представить не мог, насколько уродливые формы это примет.       Через несколько недель начали происходить мелкие, раздражающие инциденты.       Сначала появились люди, которые пытались использовать клинику как лавку мелких услуг. Они приходили, расталкивая тяжелобольных, чтобы пожаловаться на занозу в пальце, легкий ушиб колена или банальную царапину от уличной кошки.       — Мы лечим тех, кто стоит одной ногой в могиле, а не тех, кто не умеет смотреть под ноги, — холодно бросал я, даже не поднимая взгляда от свитков. Стражники просто выставляли их за дверь.       Потом начались возмущения из-за лекарств. Пациенты начали сравнивать, кому и что мы даем.       — Почему этому старику вы насыпали целую горсть кореньев, а мне дали только жидкий отвар из листьев?! — кричала тучная женщина, брызгая слюной. — Вы нас обворовываете! Вы утаиваете лучшее!       Объяснять ей, что её легкий кашель не требует женьшеня, который нужен умирающему от легочной гнили старику, было бесполезно. Они видели лишь то, что кому-то «досталось больше», и их ауры вспыхивали ядовито-зеленым цветом зависти.       Дальше — хуже. Начали приходить откровенные лжецы. Они подходили к столу, громко стеная и заявляя, что мы их не лечим, хотя доктор Яо буквально вчера лично втирал мазь в их раны. Они требовали новых порций трав «про запас». Но мне не нужно было даже проверять записи. Стоило мне открыть третий глаз, как я видел их ауры: в них не было ни капли боли, только грязно-желтая, пульсирующая алчность.       — Вон отсюда, — коротко приказывал я. Стражники брали их за шкирки и вышвыривали на пыльную улицу.       Но самым мерзким сортом пациентов оказались вымогатели. Они приходили с искаженными от притворного ужаса лицами и заявляли, что после наших отваров им стало только хуже.       Если я видел в их ауре настоящий страх и сбой меридианов, мы принимали их, искали ошибку и лечили заново. Но находились и те, кто наотрез отказывался от повторного осмотра.       — Вы меня отравили! — вопил какой-то оборванец, театрально хватаясь за живот. В его ауре не было ни боли, ни болезни — только холодный, расчетливый обман. — Я боюсь умереть в вашей клинике! Дайте мне денег, чтобы я мог пойти в нормальную в Среднем кольце, иначе я расскажу всем, что вы здесь убиваете людей!       Услышав это, доктор Яо покрывался багровыми пятнами. Старик приходил в такое бешенство, что его руки тряслись.       — Юный господин! — шипел Яо, сжимая кулаки. — Позвольте страже переломать этому наглецу ребра! Это неслыханная дерзость! Мы тратим на них запасы, а они смеют вымогать у нас серебро!       Но я оставался неподвижен.       — Выкинуть его, — монотонно произносил я. — И если он еще раз приблизится к дверям — сломайте ему ноги.       Казалось, мы достигли дна человеческой неблагодарности. Но искрой, которая взорвала этот пороховой склад, стал Тао.       Люди заметили, что я выделяю убирающемуся пареньку порцию хорошего риса с мясом и немного медных монет. И их это взбесило.       Сначала это были просто просьбы. «Молодой господин, раз вы кормите этого заморыша, дайте и нам немного риса, мы ведь тоже голодаем». Я игнорировал их. Клиника — не бесплатная столовая.       Но просьбы быстро переросли в возмущения, а затем — в прямые требования. Они смотрели на меня голодными, злыми глазами.       Когда сегодня утром очередной здоровенный детина, оттолкнув больную женщину, ударил кулаком по столу доктора Яо и заорал: «Гони еду, богатенький щенок, или мы сами её возьмем!», мое терпение лопнуло.       — Вышвырнуть его. Лицом в грязь, — ледяным тоном приказал я.       Стражники скрутили бугая и выбросили его за дверь.       Я думал, на этом инцидент исчерпан, но через несколько минут снаружи начал подниматься гул. Сначала это был просто раздраженный ропот, но он стремительно нарастал, превращаясь в рев. Затем раздался глухой удар — что-то тяжелое врезалось в деревянную дверь. За ним последовал звон разбитой посуды, брошенной в стену.       Я нахмурился, встал со стула и подошел к узкому окну.       То, что я увидел, заставило мое лицо побагроветь. Улицу перед клиникой заполонила толпа. Это были не просто пациенты — это была разъяренная чернь. Они кричали, размахивали кулаками, подбирали с земли камни, гнилые овощи, куски битой черепицы и швыряли всё это в стены моего здания.       В моей груди вдруг вспыхнул жар. Равнодушие треснуло по швам. Поднимался гнев — чистый, первобытный, аристократический гнев человека, которому в лицо плюнула собака, которую он пытался вылечить.       Я резко повернулся к своим стражникам. Глаза мои, должно быть, светились, потому что воины невольно подобрались.       — Выйти наружу, — мой голос прозвучал как удар хлыста. — Разогнать эту падаль. Зачинщиков покалечить так, чтобы они больше никогда не смогли бросить даже камень.       Затем я перевел взгляд в темный угол, где неподвижно стоял агент Дай Ли.       — Агент. Помогите моей страже. Мне нужен тихий переулок, а не площадь восстания.       Агент молча кивнул, его руки в широких рукавах едва заметно дрогнули, готовя каменные перчатки. Он скользнул к выходу вслед за охранниками.       Двери клиники с грохотом распахнулись. Стражники рода Чен ворвались в толпу, пуская в ход древки копий и тяжелые сапоги. Дай Ли действовал еще эффективнее — земля под ногами самых буйных вздыбалась, сбивая их с ног, а каменные наручи с хрустом ломали ключицы тем, кто пытался сопротивляться.       В хаосе драки я наконец смог отчетливо разобрать те выкрики, которые доносились из толпы. Они не просили прощения. Они требовали.       — Ты должен нам! — орал мужчина с разбитым в кровь лицом, пытаясь увернуться от копья моего стражника. — Твоя семья жирует во дворцах, пока мы дохнем! Гони нам серебро! Мы хотим денег за наши страдания!       — Выдайте нам травы! — визжала старуха, швыряя в мою сторону гнилую репу, которая разбилась о сапог охранника. — Я знаю, у вас там полные сундуки! Отдайте их нам, это наше!       — Ты кормишь уличную крысу, а мы пухнем с голоду! — надрывался подросток с безумными глазами. — Мы разнесем твою лавочку по кирпичам, если не выкатите нам бочки с рисом и жареным мясом! Подайте нам еду, жалкие ублюдки!       — Заплатите нам, и мы уйдем! Вы обязаны нам платить! — вторило еще несколько глоток.       Я стоял на крыльце, и перед моим духовным взором разворачивалась самая омерзительная картина, какую только можно было вообразить. Их ауры... это была не боль. Это не было отчаяние бедняков. Это был кипящий, ядовитый котел людских пороков.       Я видел пульсирующие черные сгустки ненависти. Я видел отвратительную, липкую, грязно-желтую жижу алчности, которая застилала их разум. Я видел темно-зеленые шипы зависти, направленные на меня только потому, что на мне был шелк. Ни капли благодарности за спасенные нашими травами жизни.       Слова отца эхом взорвались в моей голове: «Они возненавидят руку, которая их кормит... Жалость — это слабость...»       Боги, как же он был прав. Кровь стучала в висках набатом. Глядя на этих извивающихся в жадности людей, требующих жареного мяса и серебра в обмен на то, что я бесплатно лечил их гниющие раны, я почувствовал, как последние остатки моего сочувствия сгорают дотла.       Я впадал в абсолютное, ледяное бешенство. И я больше не собирался сдерживать своих цепных псов.