Глава 17

      Улица перед клиникой, еще недавно гудевшая от безумства разъяренной толпы, теперь оглашалась лишь глухими стонами и тяжелым, прерывистым дыханием. Агент Дай Ли и мои стражники выполнили приказ с пугающей, безупречной жестокостью. В пыли корчились те, кто еще несколько минут назад требовал моего серебра и мяса. У кого-то были неестественно вывернуты руки, кто-то харкал кровью, сжимая пробитые древком копья ребра.       Я стоял на крыльце, и моя грудь тяжело вздымалась. Я заставил себя закрыть третий глаз. Видение их уродливых, искореженных болью и первобытным страхом аур сейчас не приносило мне исследовательской пользы — оно лишь подпитывало мой собственный гнев.       Я понял страшную вещь: я больше не контролирую ситуацию. Точнее, я контролирую улицу и своих людей, но я потерял контроль над собой. Мой внутренний баланс был полностью разрушен этим грязным, бессмысленным хаосом. Равнодушие, которым я пытался отгородиться от Нижнего кольца, оказалось хрупким стеклом, которое вдребезги разлетелось от первого же брошенного камня.       — Приберите здесь всё, — мой голос прозвучал глухо, надтреснуто, но в нем лязгнула сталь, заставившая стражников мгновенно вытянуться по струне. — Выбросьте мусор. И тех, кто валяется на улице, тоже оттащите подальше, чтобы не мозолили глаза у порога.       Я перевел взгляд на доктора Яо. Он был бледен как полотно, его руки тряслись от пережитого стресса и возмущения, но в глазах горел мрачный триумф — он всегда считал, что с чернью нужно разговаривать только на языке силы.       — На сегодня прием окончен, доктор, — сухо бросил я. — Собирайте свои инструменты. Мы возвращаемся в поместье раньше времени. Я сыт по горло этим днем.       Дорога назад в Верхнее кольцо прошла в гнетущем молчании. Я сидел в карете, плотно задвинув деревянные шторки на окнах, чтобы не видеть ни грязных улиц, ни лиц прохожих. Полумрак должен был меня успокоить, но вместо этого он превратил карету в замкнутую камеру, где я остался наедине со своими мыслями.       Ритмичный стук копыт отсчитывал секунды, а мой разум, словно заведенный механизм, продолжал прокручивать события сегодняшнего утра.       Я вспоминал их перекошенные от жадности лица. Вспоминал, как старуха, которой мы еще вчера бесплатно дали лекарство от ломоты в костях, сегодня швыряла в меня гнилые овощи. «Отдайте нам ваши сундуки, это наше!» — звенел в ушах её визгливый голос.       Какого демона? Мои предки проливали кровь в войнах, управляли территориями, строили экономику. А что сделали они? Родились в грязи и решили, что весь мир им должен только за то, что им тяжело жить?       Чем больше я думал об этом, тем сильнее накручивал сам себя. Я чувствовал, как мои пальцы до боли сжимают шелковую ткань халата на коленях. Мой взрослый, аналитический ум понимал социальные механизмы нищеты, но моя душа, истерзанная открытыми чакрами и заблокированной Чакрой Воды, бунтовала. Я злился на них за их животную неблагодарность. Злился на отца за то, что он оказался дьявольски прав. И, больше всего, я злился на себя — за свою наивность, за то, что позволил этому пробить мою броню.       Мое дыхание участилось. Жар в груди становился невыносимым. Я осознал, что если продолжу в том же духе, то просто перегорю изнутри, нанеся непоправимый вред. Гнев — плохой советчик для покорителя энергии. Мне нужно было срочно переключить внимание, разорвать этот порочный круг саморазрушительных мыслей.       Я резко открыл глаза и посмотрел на сидящего напротив доктора Яо. Он вздрогнул от моего внезапного, тяжелого взгляда.       — Доктор Яо, — мой голос разрезал тишину кареты, заставив его подобраться. — Мы отвлеклись от главной цели моего пребывания в клинике. Я здесь не для того, чтобы заниматься благотворительностью или укрощать бунты. Я здесь ради практики.       Яо непонимающе моргнул.       — Да, юный господин... Ваша тяга к знаниям похвальна. Вы уже отлично разбираетесь в теории акупунктуры и свойствах трав.       — Теория мертва, пока её не оживят руки, — перебил я его, чеканя каждое слово. — Я достаточно насмотрелся на то, как вы вправляете кости и восстанавливаете ток Ци в поврежденных каналах. Я выучил наизусть расположение всех главных узлов. Когда я смогу приступить к практике сам? Когда я начну лечить пациентов своими собственными руками?       Глаза старого лекаря округлились. Его аура вспыхнула искренним испугом и профессиональным протестом.       — Юный господин... при всем моем безграничном уважении к вашему гению... вам еще слишком рано! — забормотал он, разводя руками. — Вам всего семь лет! Ваше тело и дух невероятно сильны для вашего возраста, но медицина — это не только знания. Одно неверное нажатие на меридиан, одна ошибка в дозировке иглоукалывания — и вы можете навредить человеку! Или убить!       Я слегка наклонился вперед. Моя аура, уплотненная гневом, который я сейчас перековал в ледяную решимость, тяжелым прессом надавила на него.       — Вы боитесь, что я убью кого-то из этих неблагодарных свиней, которые сегодня пытались разнести нашу клинику? — я холодно усмехнулся. — Поверьте, доктор, после сегодняшнего дня их судьба волнует меня меньше всего.       — Но, господин...       — Я говорю, что мне нужна практика, — я сделал паузу, позволяя моим словам осесть в его разуме, а затем добавил чуть мягче, возвращая долю рациональности: — Я не безумец. Я не собираюсь сразу же браться за сложнейшие операции. И я буду делать всё под вашим полным, неотступным присмотром. Вы будете контролировать каждое мое движение. Если я ошибусь — вы исправите.       Яо тяжело вздохнул, его плечи поникли. Он понимал, что спорить со мной, особенно в моем нынешнем состоянии, бесполезно. К тому же, аргумент про его личный контроль немного успокоил его профессиональную совесть.       — Хорошо, юный господин, — нехотя, сквозь зубы выдавил он. В его ауре читалась покорность неизбежному. — Вы начнёте с простейшего. Наложение шин, диагностика пульса, базовая стимуляция внешних узлов Чи для снятия боли. Никакого глубокого вмешательства без моего прямого приказа. Согласны?       — Вполне, — я откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза.       Спор с доктором выполнил свою функцию. Ледяная логика, планирование будущих операций и предвкушение реальной работы вытеснили из моей головы образы бунтующей толпы. Пульс начал приходить в норму. Вулкан внутри меня медленно остывал, покрываясь коркой холодного прагматизма.       Когда карета, наконец, миновала посты охраны и въехала на территорию нашего поместья во Внутреннем кольце, я чувствовал себя так, словно пробежал марафон с камнями на плечах. Тишина садов, прерываемая лишь пением птиц и журчанием фонтанов, оглушала.       А-Мин уже ждала меня у входа. Я прошел мимо нее, направляясь в сторону своих покоев.       — Прикажи слугам немедленно наполнить мою ванну. Вода должна быть обжигающе горячей.       — Слушаюсь, молодой господин! А потом?       — А потом я ложусь спать, — отрезал я, не оборачиваясь. — Разбудишь меня только тогда, когда придет время для моих занятий с мастером Вэнем и наставником Хуном.       Горячая вода оказалась именно тем, что требовало мое измученное тело. Я погрузился в каменную купель почти с головой. Обжигающий жар вытягивал из моих мышц напряжение. Я с остервенением тер кожу жесткой мочалкой, словно пытаясь физически стереть с себя невидимую грязь Нижнего кольца, смыть с себя память о тех гнусных, жадных аурах, в которых мне пришлось сегодня искупаться.       Выбравшись из ванны, распаренный и обессиленный, я накинул легкий шелковый халат и рухнул на свою широкую кровать.       Комната была погружена в приятный полумрак — А-Мин заботливо задвинула плотные шторы. Я закрыл глаза. События сегодняшнего утра попытались снова прорваться в мое сознание, но я был слишком вымотан — и физически, и морально. Мой мозг, уставший от переизбытка эмоций, сам начал отключать системы восприятия. Сейчас мне нужна была только спасительная тьма сна, в которой нет ни аур, ни чакр, ни отчаяния, ни предательства.       Я провалился в небытие так же быстро, как камень падает на дно глубокого, темного колодца.       Семейный ужин проходил в привычной для нашего дома атмосфере. Просторная трапезная, освещенная десятками фонарей, казалась островком абсолютной незыблемости. Слуги двигались бесшумно, словно призраки, меняя блюда на полированном столе из красного дерева. Звенели лишь палочки, соприкасаясь с тончайшим фарфором.       Я ел механически, почти не чувствуя вкуса. Мой разум был спокоен, но это был холодный, выстуженный покой выжженной земли после лесного пожара. Эмоциональная буря утреннего бунта улеглась, оставив после себя лишь кристальную, жесткую ясность.       — Полагаю, Ши, — глубокий, ровный голос отца внезапно разрезал тишину, заставив пламя свечей едва заметно дрогнуть, — за это время и, в особенности, после сегодняшнего личного опыта, у тебя было достаточно возможностей обдумать мои недавние слова.       Я медленно отложил палочки на подставку и поднял на него глаза. Его аура была такой же плотной и непроницаемой, как всегда, но в уголках его губ пряталась едва заметная тень удовлетворения. Он знал всё. Агент Дай Ли наверняка доложил ему каждую деталь сегодняшнего погрома, каждую брошенную в стену клиники гнилую репу и каждый мой жест. Отец наблюдал за тем, как жизнь преподает мне тот самый урок, о котором он предупреждал.       Я не стал отводить взгляд или прятаться за вежливыми фразами.       — Ваши слова оказались абсолютной истиной, отец, — ответил я, и мой голос прозвучал удивительно твердо, без малейшей дрожи. — Я оказался слишком наивен, полагая, что исцеление тел может как-то повлиять на их души. Я усвоил эту науку. И я больше не повторю подобной ошибки.       Отец медленно кивнул, принимая мой ответ. В этом скупом жесте читалось признание. Я прошел его негласный экзамен на взросление.       — Хорошо. Ешь, — коротко бросил он, возвращаясь к своей трапезе. Разговор был окончен, но воздух в комнате стал заметно легче.       Вернувшись в свои покои, я приказал А-Мин никого не впускать и остался один. Ночная прохлада Ба Синг Се уже наполняла комнату через приоткрытое окно.       Я подошел к центру комнаты и опустился на ковер, скрестив ноги в позе лотоса. На этот раз во мне не было ни страха перед неудачей, ни душевных терзаний. Я закрыл глаза и с легкостью, недоступной мне еще вчера, погрузился в медитацию. Мое сознание плавно скользнуло внутрь, к светящейся сети меридианов.       Мое внимание немедленно устремилось вниз живота, в сакральный центр, где располагалась Чакра Воды. Она по-прежнему была заблокирована. Энергия здесь ощущалась как тяжелый, мутный ком, перегороженный плотиной моей собственной вины.       Чакра Воды отвечает за радость, удовольствие и течение жизни. А блокируется она чувством вины.       Я подошел к этой плотине в своем внутреннем мире. В прошлый раз я пытался пробить её силой, пытался убедить себя, что мне не за что себя винить, но в глубине души продолжал терзаться. Но теперь всё изменилось. Я посмотрел на свою вину сквозь призму сегодняшнего утра.       За что я винил себя? За то, что не отдал им всё, что имел? За то, что преследовал свои собственные цели?       Перед моим внутренним взором вспыхнули искаженные яростью и жадностью лица толпы. Я вспомнил их грязные, пульсирующие алчностью ауры. Они хотели разорвать меня на части не потому, что я сделал им что-то плохое, а потому, что я дал им повод думать, будто я им должен.       Вина, которая еще вчера казалась мне неподъемным монолитом, вдруг начала рассыпаться. Я осознал её полную абсурдность. Я не должен был чувствовать вину за то, что не стал святым мучеником для тех, кто готов сожрать меня при первой возможности. Мой прагматизм, мой цинизм, мое желание использовать их для практики — всё это было не грехом. Это был естественный, справедливый обмен в мире, где слабость наказуема. Я давал им жизнь, а они отдавали мне свои тела для исследований. Сделка была честной.       «Я прощаю себя», — прозвучало в моем сознании, и на этот раз слова не были пустой попыткой самоуспокоения. Они были отлиты из стали моего нового мировоззрения. Я принимаю свою природу. Я — исследователь, маг, аристократ. Я не спаситель убогих. Мои желания и мои цели имеют право на существование, и я не буду извиняться за них перед теми, кто не знает благодарности.       Как только это осознание полностью укоренилось в моем разуме, плотина дрогнула.       Камни мнимой вины, удерживающие поток, начали стремительно крошиться и растворяться, превращаясь в ничто. Я сделал глубокий вдох, направляя Чи, и на этот раз сопротивления не было.       Бум!       Внутри меня словно прорвало огромный резервуар. Энергия, так долго томившаяся взаперти, с ревом хлынула вперед. Тьма внутреннего взора внезапно озарилась ослепительным, пульсирующим оранжевым светом.       Чакра Воды раскрылась. Ощущения были невероятными. Теплая, вибрирующая волна оранжевой энергии разлилась по всему тазу, поднимаясь вверх по позвоночнику и опускаясь к бедрам. Мое тело словно утратило жесткость. Напряжение, сковывавшее мои мышцы последние дни, исчезло без следа. Вместо него пришло глубокое, почти физическое удовольствие от того, как свободно и чисто теперь циркулировала моя Чи.       Я сидел в центре своей комнаты и улыбался.       Моя жизнь вошла в спокойное, выверенное русло. Следующие дни в клинике проходили нормально, если это слово вообще применимо к тому непрерывному конвейеру человеческих страданий, который ежедневно разворачивался в стенах нашего каменного склада в Нижнем кольце.       Мое восприятие изменилось. Я больше не был губкой, впитывающей чужую боль, а стал исследователем. Наконец-то начал свою полноценную практику. Я больше не стоял за спиной доктора Яо, лишь наблюдая и делая пометки в свитках. Теперь я сам занимал место у изголовья пациентов.       В теории всё казалось безупречным. Я знал наизусть карту из ста восьмидесяти главных меридианов, помнил свойства сотен трав и методы наложения повязок. Но реальность, как это часто бывает, решила внести свои грубые коррективы. И главной моей проблемой стали сами пациенты. Точнее, их реакция на боль.       В первые же дни самостоятельной работы мне начали попадаться тяжелые, буйные случаи. Вправление застарелых вывихов, очистка глубоких гноящихся ран, сшивание разорванных тканей — всё это требовало вмешательства, которое причиняло адскую боль. И люди, естественно, не могли этого терпеть.       Они извивались на деревянном столе, словно выброшенные на берег рыбы. Они кричали, хрипели, их мышцы инстинктивно сокращались, мешая мне работать. Чтобы я мог сделать хоть что-то, моим рослым стражникам приходилось наваливаться на больных всем своим весом. Двое держали за плечи, двое прижимали к столу ноги, а пациент всё равно умудрялся дергаться, скользя в собственной испарине и крови.       Раньше, когда всю грязную работу выполнял доктор Яо, я не обращал на этот хаос никакого внимания. Я сидел на своем высоком стуле, отрешенно наблюдая за процессом. Лекарь обладал сильными, цепкими руками и многолетним опытом — он умел ловить нужный момент между конвульсиями больного, чтобы вставить кость на место.       Но теперь, когда на месте Яо оказался я, всё изменилось. Мне было катастрофически неудобно. Мой разум был разумом взрослого, но мое тело оставалось телом семилетнего ребенка. У меня не было ни размаха рук, ни физической массы, чтобы зафиксировать пациента или жестко продавить его сопротивление. Мои маленькие пальцы не могли удержать вырывающуюся конечность взрослого мужчины. Каждый резкий рывок больного грозил обернуться катастрофой: я мог повредить здоровые ткани.       Доктор Яо стоял рядом, скрестив руки на груди. В его ауре смешивались профессиональное беспокойство и легкое злорадство. Он словно ждал, когда я сдамся, признаю свое поражение перед лицом суровой практики и верну ему его законное место у операционного стола.       В один из таких моментов, когда стражники пытались удержать на столе здорового, как бык, грузчика с раздробленным предплечьем, а тот орал и бился в агонии, раскидывая моих людей, я отступил на шаг. Я тяжело дышал. Мои руки были перепачканы, а лоб покрылся испариной от напряжения.       Я смотрел на грузчика. И тут меня осенило. Идея вспыхнула в моем разуме ярко, как бенгальский огонь в темноте.       Я изучал боевые искусства. Я знал основы блокировки Чи — тайного и смертоносного искусства, которое позволяло лишить мага его силы или полностью парализовать противника, перекрыв узловые точки на его теле.       Но что, если применить Чи-блокинг не для того, чтобы убить или покалечить, а для того, чтобы исцелить? Что, если использовать боевую технику для обездвиживания пациентов?       Я снова подошел к столу. Грузчик продолжал вырываться из хватки четверых стражников.       — Держите его крепче! — рявкнул я. — Откройте мне его шею и левое плечо.       Стражники, кряхтя, прижали здоровяка к доскам. Доктор Яо подался вперед, не понимая, что я задумал. А я молниеносно нанес два коротких, жестких удара.       Тук. Тук.       Первый удар пришелся в основание шеи, перекрывая нисходящий поток энергии. Второй — в нервный узел под ключицей, блокируя передачу болевых сигналов от руки к мозгу.       Эффект был мгновенным и пугающим в своей эффективности. Грузчик, секунду назад извивавшийся с силой дикого вепря, вдруг обмяк. Его глаза расширились от удивления и паники, но тело больше ему не подчинялось. Он не мог пошевелить ни единым мускулом, а его раздробленная рука повисла плетью.       — Во имя всех духов... — потрясенно выдохнул доктор Яо, его аура полыхнула чистым, незамутненным шоком. — Что вы с ним сделали, юный господин? Он мертв?!       — Он парализован, доктор, — спокойно ответил я, чувствуя, как внутри разливается холодное удовлетворение. — И он больше не чувствует боли в правой руке. Отпустите его, — приказал я стражникам.       Воины с опаской разжали руки. Мужчина остался лежать неподвижно.       После этого мои дела пошли значительно легче. Я мог спокойно, без спешки и суеты очищать раны, совмещать осколки костей, накладывать идеальные швы. Тело пациента становилось абсолютно покорным материалом, куском глины в моих руках. Я торжествовал. Я нашел способ обойти ограничения своего возраста.       Но моя радость оказалась недолгой. Человеческое тело — это невероятно сложная, самовосстанавливающаяся система. Заблокированная Чи подобна реке, перегороженной камнем: вода будет скапливаться, давить, пока не найдет обходной путь или не снесет преграду.       Уже через минуту-другую я начинал видеть: мышцы больного начинали подрагивать, к нему возвращалась чувствительность, а значит — и боль.       Чтобы удержать человека в состоянии оцепенения на протяжении всей операции, мне приходилось прерывать работу и снова наносить точечные удары. Каждую минуту. Снова и снова.       К концу третьего дня такой практики я был полностью истощен. Мои руки дрожали от перенапряжения, фаланги пальцев ныли от постоянных жестких ударов по чужим мышцам и костям. Я понял, что зашел в тупик. Метод был гениальным, но его исполнение требовало оптимизации. Мне нужно было что-то, что могло бы удерживать меридиан заблокированным без моего постоянного физического участия. Что-то, что работало бы как постоянная запруда в реке энергии.       Ответ нашелся на следующий день, когда я сидел за столом, массируя ноющие суставы пальцев, и мрачно наблюдал, как доктор Яо раскладывает свой инструмент. Его длинные, тонкие пальцы любовно перебирали набор для иглоукалывания — десятки серебряных и стальных игл разной длины и толщины.       Мой взгляд зацепился за тонкую иглу, вспыхнувшую в луче света, пробивающемся сквозь окно. Иглы.       В традиционной медицине их использовали для того, чтобы стимулировать ток Чи, открывать заблокированные узлы и лечить болезни. Если я введу металлическую иглу прямо в нервный узел, в самый центр перекрестия меридианов... Игла останется в теле. Она станет искусственным барьером. Металл не позволит Чи пробиться обратно, пока я сам не вытащу его.       Сердце забилось быстрее от предвкушения научного прорыва. Это должно было сработать. Это решило бы все мои проблемы. Идея заключалась в том, чтобы использовать иглы, чтобы продлить время паралича, а еще лучше — сделать так, чтобы, пока иглы находятся в теле, техника Чи-блокинга работала непрерывно и автономно.       — Доктор Яо, — мой голос прозвучал необычно звонко, прерывая тишину клиники. — Дайте мне ваш лучший набор акупунктурных игл. И прикажите привести следующего пациента с тяжелым переломом.       Старик удивленно вскинул брови, но спорить не стал. Когда на стол уложили воющего от боли мужчину с открытым переломом голени, я не стал сжимать пальцы в кулак для удара. Вместо этого я взял две длинные, прочные серебряные иглы.       Я прицелился в те узлы, которые отвечали за подвижность ноги и болевой шок. Сделав глубокий вдох, я одним неуловимым движением вонзил обе иглы глубоко в мышцы бедра пациента.       Я затаил дыхание, не сводя глаз с пациента. Иглы стояли намертво. Минута прошла. Вторая. Третья. Меридианы оставались заблокированными. Человек лежал на столе абсолютно расслабленный и не чувствовал никакой боли.       Я медленно выдохнул. На моем лице расплылась широкая, удовлетворенная улыбка.