Глава 1

Очередной светский бал. Очередное подражание идеальности — это и есть смысл. Этим и является существование Натаниэля. Никто не должен узнать о его дефектах. Он должен быть примером для подражания для общественности, ведь именно этому его учили. Вся знать должна быть великой. Бал проходил в месте, отделанном в белоснежных тонах, а на колоннах был выгравирован человек, который и создал эту систему. Идеальную систему для всех. Натаниэль как обычно находился около стены, рассматривая холеных представителей знати, размышляя о том, о чем не следовало. Узнай об этом кто-либо, так провозгласили его предателем своей родины. Натянув улыбку, он подошел к своему отцу. Сегодня Натаниэль должен показать себя влиятельным людям, ведь в будущем займет должность Отца. К этому его готовили всю жизнь. Ему запрещено разочаровывать этих людей, да и он сам не может стерпеть своей неидеальности. Натан с доброжелательной улыбкой общается с бесчисленным количеством влиятельных людей, но резко остановился. Натаниэль старался слушать, но все его мысли занимали болезненности шрама. Иногда в виде фантомной боли его старые шрамы, которые зажили, начинали побаливать. Посмотрев на Отца и незнакомца, он увидел, что те смотрят в сторону, как и все здешние обыватели. Странно. Повернув голову в в том же направлении, он увидел девушку, что стояла с гордо поднятой головой на внутреннем балконе, прямо перед лестницей, ведущей вниз. Что она делает? — с ужасом подумал Натаниэль. — Я — Элисон Рейнольдс, хочу сама решать свою судьбу и не пойду по стопам родителей. Я считаю, мы не должны жить по системе, ведь она разрушает жизни наших сограждан! Я прошу наше поколение объединиться и сломать то, что разрушает обычных людей. Ведь только власть живет в достатке, пока остальные страдают. Мы не должны жить на крови мучений наших подданных. Взрослые покачали головой в знак неодобрения и начали шептаться о невежестве. Натаниэль оцепенел от страха. Его знакомая с детства, возможно, он может назвать ее подругой, сказала то, что запрещено произносить. Она призывала к восстанию. Чем Элисон думала? Затем он почувствовал на себе смертоносный взгляд — его Отец. Он знает, что должен сделать, ведь таким образом покажет себя. — Я вижу, что вас не научили манерам, мисс Рейнольдс, — сказал достаточно громко Натаниэль. Все затихли. — Наша система идеальная. Это само достояние наших предков, что сделали все ради нас самих. И вы так неуважительно пренебрегаете ими. Пришли на светское мероприятие и ведете себя таким образом — неподобающе. Все сразу зааплодировали, а Натан похлопал по плечу в знак одобрения. Одобрения. Натаниэль поступает верно, как и должен. Его лицо приобрело тень улыбки. — Я не вижу ничего неподобающего. Наш народ в «Нижних» гибнет от голода! А мы тут устраиваем светские мероприятия и едим деликатесы. — Запротестовала Элисон, и было заметно в глазах, что Натаниэль ее разочаровал. — Я не хочу быть тем, кто разрушает чужие жизни. А наша система и есть разрушение. Натаниэль замер. Он ненавидит кого-либо разочаровывать. А Элисон не просто какая-то знакомая — она знает о нем больше, чем кто-либо другой. Но не хочет признавать, что та ему близка, ведь это слабость. Почему он не может никого не разочаровывать? Почему она вообще решила высказаться? Ей не хватало тех вечеров с ним, когда она ему говорила о погрешностях? Он сам думал об этом после разговоров с ней. Натаниэль не знает почему не рассказал взрослым о том, что Элисон неправильно думает. Это его вина, ведь он дефектный. Неправильно поступил и, видимо, разрушает ее жизнь таким образом. Будет чудо, если ее семью всего лишь оштрафуют на кнупли и оставят ее в живых. Есть вариант высокофункционального изменения, и Натаниэль, как бы это не являлось неправильным, не хотел этого для Элисон. Он устал быть идеальным. Запрещено так думать. Натан заметил, что его сын достаточно долго молчит. Если для остальных это может казаться не так, то его Отец хорошо знает свое чадо. Натаниэль пришел в себя и собрался, пытаясь подавить в себе липкое чувство ненависти, что одолевало его целиком лишь из-за одного разочарованного взгляда. Неважно, что этот человек близкий в классическом понимании. — Быть может они недостаточно сделали для нашей системы? Наша система дала им все, как и людям «Верхним», но это исключительно их вина, что они не воспользовались своими возможностями на полную. Ложь. Наглая ложь. Им никогда не давали такого шанса, как людям, что живут в «Верхний». Он удостоверился в этом по предоставленным Элисон документам. Она скривилась от этой лжи, ведь определенно помнит, как Натаниэль не совсем прямо, но косвенно согласился с ней. После его сказанных слов Рейнольдс начала спускаться вниз по лестнице. — Как ты можешь такое говорить? Ведь все прекрасно знают, что им даже малейшего шанса не хотят дать, чтобы выбраться из нищеты. — Сказала Элисон, разозлившись, решив тактично умолчать о том, что тот сам был в какой-то степени на ее стороне. — Но о чем это я? Ты ведь Натаниэль Веснински — сын своего Отца и являешься эталоном правильности и идеальности для всех, только вот идеальным вряд-ли сможешь стать. Самому не надоело обманывать? Рейнольдс точно знала куда бить. И это вывело его из себя. Натаниэль старался, по-настоящему пытался быть во всем лидирующим, чтобы все стояло на своих местах. Но Элисон этого попросту не видит! Она не живет с отцом, который оставляет на тебе шрамы за любой неверный шаг. Не живет с мыслями о том, что, быть может, ему лучше присоединиться к маме. Мама. Он так скучал по ней, но не давал этим чувствам развиваться, а Рейнольдс словно вытягивала из него каждый раз что-то, чего он сам боялся и не понимал. — Если вы не справились с данной ответственностью, то не клеймите чужих. По крайней мере, я не позорю честь и имя семьи, раз вы так настаиваете, что я не идеален и кого-то ввожу в обман. Однако судить по себе — признак неидеальности. Возьмите себе на заметку — прочитать еще раз книгу о правилах нашего мира. — сказал Натаниэль, намекая о том, что ее ожидают проблемы после мероприятия. Не только ее, но и её семью тоже. — И будьте добры не портить торжество. Здесь люди собрались не просто так, а вы со своим ненужным лепетом только мешаете интеллигентным людям общаться и наслаждаться. Элисон ничего не ответила на это, лишь повернулась в сторону выхода из зала и ушла. Натаниэль не знал как реагировать на это, ведь знал наверняка, что вряд-ли сдалась так быстро. Ему нужно найти повод с ней поговорить наедине, ведь не может быть таких резких изменений в выборе политики, как держаться в обществе представителей власти спустя два месяца разлуки.

***

Снова столкнулись они к концу мероприятия. Девушка пряталась с бокалом вина в одной из тупиковых ветвей коридора, смотря в окно на сверкающий город вдали. Она слегка устало опиралась спиной об стену, а в её взгляде тлел огонь сражения. Оглядев пространство на отсутствие посторонних лиц, Натаниэль двинулся к ней. В то же время Элисон, заметив его, встрепенулась и слегка ссутулилась. — Ох, чего же это вы решили присоединиться ко мне, мистер Я-Идеален-Во-Всём? — почти пропев слова, сказала она, — Снова решили напомнить о моих недостатках? Тогда я откланиваюсь. Уж поверьте, за день наслушалась достаточно. Элисон попыталась проскользнуть мимо парня, но тот схватил её за локоть прежде, чем та успела завернуть за угол. — Эли, прекрати. — Ах! А сейчас ты просишь меня остаться и выслушать! — Она злобно вырвалась, но осталась на месте. — Нет, я прошу тебя закончить со своими идеями о «равенстве». Ты не знаешь против кого идешь и к чему это всё может привести. В мгновение её гневный пыл растерялся, словно она не ожидала этого, а затем, набрав в лёгкие воздуха, ткнула пальцем тому в грудь с ещё большим запалом: — Ты говоришь это мне! Знаешь, я вообще-то ожидала, что ты меня поддержишь! А ты пришёл меня остановить! Толкнув его к стене, словно пыталась достучаться до его сознания: — Ты когда-нибудь бывал там? Видел, как живут люди и как ущемляет их «Верхний»? Знаешь, почему в нашей стране такой высокий средний уровень жизни? Да потому что нижних истребляют пачками, подчищая статистику! Но какое тебе дело, да, Натаниэль? Всё, что тебя волнует, это как бы подлизаться к своему папочке, чтобы он погладил тебя по головке! — Нет смысла заботиться о судьбах других, когда твоя каждый день висит на волоске! — сказал он, проглотив ком. — Эли, если ты продолжишь, они убьют тебя, разве ты этого не понимаешь? И это будет лучшим исходом, если они не решат тебя «исправить»! — Они не могут так опрометчиво действовать, сейчас я — самая наблюдаемая фигура. Правительство выстрелит себе в ногу, если решит избавиться от меня. А их «исправительных» заведений, — она нарисовала кавычки в воздухе, — я точно не боюсь. У меня всё ещё всегда будет десять часов свободного времени, чтобы попробовать достучаться до людей. Закончив говорить, она со хлопком закрыла рот, стараясь отдышаться. В пространстве между ними повисла заминка. Натаниэль всегда был поражен стойкостью и твердостью характера девушки, она всегда была такой, но обычно её «борьба» не выходила за рамки «безопасно» и только порицалась высшим обществом. Теперь, когда она в открытую тычет в них их недостатками — дело обретет другой оборот. — Элисон, я умоляю, — он попытался взять её за руку, но та отпрянула, — оставь это. Ты им как кость поперёк горла, они не будут церемониться с тобой и вместо обычного исправительного центра для картинки направят тебя на индивидуальное обучение. Они сломают и сотворят из тебя другого человека. А если результат их не удовлетворит — снова разобьют на осколки и соберут по крупицам. И так будут повторять вновь и вновь, пока не добьются идеала, пока их не удовлетворит каждая мелочь, каждый изгиб, каждая деталь. Она покачала головой, отходя назад. — Не думаю, что они смогут придумать что-то такое, чего бы я не пережила. Я не маленькая девчонка и вполне здраво оцениваю свои силы. Я буду биться за свои принципы до конца и умру за них… — Веснински собирался уже возразить ей, как она заткнула его одним взглядом, — Я была внизу. Видела и общалась с людьми оттуда. А потом одна из моих подруг приглянулась миротворцу. И знаешь что было дальше?.. Он пытался принудить её к сексу, а когда она отказалась — он убил её и втоптал тело в грязь. Это было на улице, но никто даже не задержал внимание на её теле дольше пары секунд, словно такое случается каждый день… Я не отступлю. Я люблю свою страну, её мотивы о равенстве и высшей людской идеальности, но я не могу смотреть на то, во что она превращается. Ради своей страны, ради своих друзей здесь и внизу, ради самой себя — я не отступлю. — Ты идиотка, — только и вырвалось у него, — Равленья уже давно была такой и сгнила задолго до нашего рождения. Я просто не пойму, почему ты не видишь этого, ты всегда была рассудительной и никогда столь… Натаниэль замирает, осознавая, как говорит с ней. Она отвернется от него, он должен был поддержать ее, но все что на что он способен — это разочаровывать. Элисон прикрыла глаза, а затем развернулась, точно собираясь уйти. — Эли, послушай я… — «Нужно извиниться». — И вот опять ты за свое… Хотя знаешь? Я и не ожидала, что ты поймешь меня. — Натаниэль отступает, точно земля уходит из-под ног, — Но знаешь что… Ты просто трус. Самый большой. Прячешься за этой маской в надежде, что жизнь как-то сама наладится. Тебе нелегко…я не знаю, как проходит твое обучение, но по тебе видно, что не всё идет так гладко. И вместо того, чтобы отращивать позвоночник, ты только и делаешь, что прогибаешься — а это тоже признак неидеальности. Ты никогда не станешь идеальным, и ты это знаешь, но тебе страшно даже думать об этом, не то чтобы пытаться исправить. Вся правда в том, что ты не можешь себе помочь. Никто не в силах, особенно пока ты только и можешь что прятаться в своей скорлупе страха, убегая от правды… И все это видят. Она вздохнула, с жалостью отведя взгляд от него. — Но я твой друг и правда хочу помочь тебе. Но не могу, пока ты ведешь себя так… Дай мне хотя бы шанс помочь, попробуй поверить в меня, не прошу понять, — когда он никак не двинулся с места, она томно выдохнула, — Если не можешь довериться мне, попробуй попросить помощи у кого-то другого. Но готова поспорить, никто из «Верхний» не протянет тебе руку. И удаляющееся цоканье её каблуков заполнило тишину. А потом он сорвался с места, когда тиски, сжавшие сердце, дали слабину. — Ты заблуждаешься, мне не это не нужно! Не если из-за этого ты пострадаешь! Она даже не обернулась на него, но легкий смешок сорвался с ее губ. — Ты сам себе противоречишь, малыш… Спокойной ночи. Но он так и не сдвинулся с места, когда его грудь разрывалась от нахлынувших чувств. Никто и никогда, как он сам, не вонзал в себя нож так глубоко. Самообман? Права ли она? Или это его собственные заблуждения? Даже люди Отца никогда так не выбивали ему фундамент из-под ног, как он сам. Всё ради чего он живет — даже не его собственные мечты. Пришёл в себя, если это так можно назвать, он только тогда, когда тяжелая рука Отца опустилась на его плечо. Беспокойные мысли затмились болью.

***

Натаниэль ненавидел это место. Каждый его угол и сантиметр. Абсолютно всё здесь было пропитано липким, безысходным ужасом. Серые, безжизненные стены, расчерченные претенциозными золотыми волнами, словно дешёвый мрамор, обрамлялись багровой, пульсирующей подсветкой. Панорамные окна, которые должны были дарить свободу, были осквернены тёмными, шестиугольными магнитными сетями. Они не защищали, а служили клеткой, переливаясь холодными бликами от огней ночной столицы — этой «идеальной» страны, где не было места слабости. Красные, словно кровавые, следы на полу, вели к центру комнаты — к ужасающему своими размерами столу, — его личное место разделывания. Чёрный, как вечная пустота, он был с алой, как свежая кровь, подсветкой, длинным и идеально обработанным. Его поверхность была ненатурально ледяной и гладкой, настолько, что её можно было использовать как зеркало. Именно в этом бездушном отражении Натаниэль на протяжении долгих лет искал силы на новый день. Он всматривался в свои собственные, полные отчаяния глаза, видя там лишь тень того человека, которым он когда-то был. Он впивается ногтями в запястье, в пространство под сжимающими как оковы манжетниками, стараясь заставить сердце остановиться, чтобы не испытывать этот животный страх. День за днём, год за годом — он является в этот зал, — его собственную пыточную, — и старается вырвать ещё хотя бы денёк жизни этой несчастной жизни. И каждый раз, в последние секунды тишины перед тем, как явится его личный палач, он задавал себе всего один-единственный вопрос, на который никогда не находил ответа: «А для чего всё это?». Двери, ведущие словно из самой преисподней, распахивались без скрипа и спешки, и в комнату врывались десятки безмолвных служанок. Их лица были лишены эмоций, а движения — механичны. Они обставляли стол величайшими деликатесами и винами, но Натаниэль знал: всё это — лишь издевательская демонстрация власти. Ни одно блюдо не будет съедено. Всё сгниет, покроется плесенью и будет выброшено, как когда-то люди выбрасывали увядшие цветы — лишь с легкой жалостью. Словно по обратному отсчету, прислуга отступила, выстроившись вдоль стен и замирая, как безжизненные статуи. В наступившей тишине каждый вдох казался оглушительным. Тяжёлый, мертвенно-медленный стук отцовских шагов заставлял сердце Натаниэля замереть в груди, чтобы через мгновение с новой болью забиться о рёбра, словно пытаясь вырваться наружу. Он не помнил, когда и как вскочил с места, знает лишь сколько секунд прошло прежде, чем показалась фигура Отца. — Доброго вечера, Отец, — без любезной улыбки, без наигранного уважения, только морозящий страх. — Натаниэль, — спустя мучительную паузу, Отец неспешно прошёл в самый конец зала, к своему месту во главе стола, минуя сына. Он опустился на стул медленно, растягивая каждый вздох, наслаждаясь страхом, который, казалось, можно было потрогать руками. Ослабив галстук, Натан размял запястья и щелкнул пальцами и ему тут же налили вина, а затем почти лениво он взял вилку, чтобы в следующие мгновение с внезапной, хищной быстротой вонзить её в спину разваристого краба. Натаниэль не позволил себе шелохнуться. Он так и остался стоять, согнувшись в унизительном приветственном поклоне. «Ты просто трус… только и делаешь, что прогибаешься…что ты не можешь себе помочь. Никто не в силах, … «, — отголосками невольно нахлынули слова. Он бы мог пустить смешок, от иронии… — Люди сомневаются в тебе, ты это знаешь? — словно ощутив уход вглубь мыслей сына, — Вчера на встрече — ты заколебался. Неужто ты решил критиковать благоустройство нашей великой страны? — Никак нет, Отец. Натан и не ожидал менее скорого ответа, но удовлетворение поведением сына — не его конёк. — Тогда ты должен был заткнуть эту девчонку. Но вместо этого вступил с ней в словесную перепалку. Разве так ведут себя благочестивые, господа? Неужели, мы плохо тебя воспитали? Глухой стук, и Натаниэль рухнул на колени, не смея даже оторвать подбородок от груди: — Я провинился, Отец. Мужчина лишь разразился смехом, а затем покрутил в руке бокал. — Сплошное разочарование. Вот. Всего одно слово, и это ломает Натаниэля на куски. А его неидеальный мозг лишь подливает масло в огонь и повторяет последнее слово, как эхо. Почему же он до сих пор хватается за Отца? Почему боится всех разочаровать? И почему он не может быть как все остальные? Прекрати думать. Прекрати. Натаниэль знает, что последует за этим. Он все лихорадочно думает, вспоминая слова Элисон. Она может быть права. Он всего лишь трус, который хочет непонятно чего от жестокого Отца. Натан сломал его мать, но ему говорили, что это естественный отбор и его мать слабая и никчемная. Не справилась. На нем держится надежда, что тот покажет себя с лучшей стороны. Станет идеальным. Но слова Элисон вновь мешают строить эту иллюзию, что он им когда-нибудь станет. Опустив голову вниз, он только сейчас заметил как его руки трясутся. Еще один признак, что он бракованный. Ком в горле оказался довольно неожиданным препятствием. Проглотить невозможно, оно душит его изнутри. Натаниэль должен быть сильнее, иначе окажется абсолютно никудышным как его мать. — Ты и впрямь дефектный, Натаниэль, — с разочарованным вздохом сказал Натан, отпив из своего бокала. — Даже не знаю, что с тобой делать. Дурная кровь твоей матери мешает тебе. Затем гнетущее молчание. Натаниэль и впрямь пытался остановить свои руки. Но они тряслись так, словно сейчас резкое похолодание. Затишье разбавлялось лишь глотками вина и тем, как вилка втыкалась в краба. Натаниэль останется без еды. Затем, как настоящий праведный, закончив есть, он аккуратно салфеткой убрал все лишнее, и Натан встал. Натаниэль лишь смотрел в пол. Ему не нужно поднимать глаза, чтобы увидеть, как прислуга с каменным выражением лица на сервировочной тележке завезла вещь для наказания. Кнут. Его отцу нравится история, а когда он узнал о таком виде наказаний из истории Российской Империи, то решил воспользоваться этим на сыне. И ему понравилась первая реакция сына на это. Натаниэль не совсем понимал, почему Отец сказал ему лечь на лавочку. Да и откуда она у них могла быть, тоже не совсем ясно. Ведь это непохоже на него. Однако он знает правила и должен вести себя тихо, ведь сильно его разочаровал. Он не мог замолчать вовремя. За это он должен быть наказан, и Натаниэль чувствует, что это связано с экзекуцией. — Подними руки над головой, — произнес ледяным тоном Натан. Он сделал, как ему было велено. Служанка его руки привязала к скамейке, а ноги вытянуты и прижаты к полу. Ему это совсем не нравится. Все его тело сжалось, хотя как, если физически натянули его спину. Его рубашка была снята и вверх стал оголен. Он чувствует себя уязвимым. — Натаниэль, ты пока не догадываешься о том, что произойдет, но это не важно, ведь скоро все поймешь. Я прочел довольно занимательную литературу и решил испытать это на тебе. Так что я даже в хорошем настроении, несмотря на то, как ты разочаровал меня на балу. Затем произошел свист рассекаемого воздуха, а после мощный горячий толчок, словно к телу прижали что-то раскаленное. Натаниэль неосознанно всхлипнул, не совсем понимая, что произошло. Это длилось одновременно долго и нет. И ощущение нарастало лавинообразно, словно его кожу резали живьем. Все сильнее и больнее. Его конечности дрожали. Ему нельзя кричать. Но он не мог остановиться. Отец никогда таким образом его не наказывал. Они находились в подвальном помещении, поэтому их не могли услышать, да и плевать было бы людям, работающим здесь. Началось головокружение и потемнение в глазах, обычно он мог убрать пелену, но боль нарастала, и легче всего было бы выключиться. Натаниэль не знает, чем таким его ударили, что после одного удара начал терять сознание, ведь обычно, как назло, его организм не отключался. В преддверии потери сознания он услышал мамин голос, который громко что-то говорил, а затем его дрожащие конечности освободились, и Натаниэль отключился. В этот раз его мамы не будет рядом. Она мертва. И это осознание бьет его до самого основания. Мэри заботилась о его шраме после того случая, пытаясь ему помочь. Она вышла против Отца, несмотря на все законы и правила. Ведь видела лишь маленького дрожащего мальчика, которому только недавно исполнилось десять лет. А Натаниэль, как трус, поджал хвост и пытается получить одобрение Отца, ведь тот иногда хвалил сына. И Натан не бросил его, а старается вылепить из него идеал, а он до сих пор не может не разочаровывать Отца. Иногда казалось, что это невозможно, но в такие редкие моменты Натан давал толику тепла в виде поглаживания по плечу в знак одобрения. Даже глаза говорили об этом, а Натаниэль глупый мальчик, который так хочет получить внимание Отца, что даже такое наказание может простить. Это ведь ради идеала. — Ты знаешь правила, — сказал Натан. Натаниэль снял рубашку, повесил на стул, сделав это идеально, как его учили, и повернулся спиной к отцу. Он знал, что его ждет, поэтому старался расслабиться, ведь только так боль была не сильна. Его руки, как обычно, оказались за головой — замок на затылке. Таким образом он показывал свое подчинение, и слова Элисон снова как некстати появились в голове: «И вместо того, чтобы отращивать позвоночник, ты только и делаешь, что прогибаешься — а это тоже признак неидеальности.» Почему его это не отпускает? Его учили правильному, и он должен быть верен. Жгучая боль. Вздох вырвался из него непроизвольно — реакция организма. Когда он ощущает эту боль, то думает лишь о том, как устал. Устал. Ему запрещено уставать. Даже думать о том, о чем думает всегда, дается с трудом. Почему так тяжело? Он один это чувствует из-за того, что дефектный? Второй удар. Отец медлит или его мысли стали настолько вязкие? Уже неважно. Он должен взять себя в руки, ведь он один. И всегда будет один в этом мрачном мире.

***

Он знает, что пожалеет об этом. Черт бы побрал Элисон, что не выходила из его головы все это время, пока он пытался самому себе перевязать новые ссадины. Но ее взгляд разочарования не выходило забыть. Настоящий забил бы на такое недоразумение, ведь важно лишь то, что думает об этом его Отец. А он в какой-то мере гордился им в тот момент. Натан похлопал его по плечу! Но Натаниэль дефектный, отвратительный, глупый. Безумно глупый. Иногда хотелось перестать существовать. Но Натаниэль запрещает себе об этом думать. Он должен быть в порядке. Должен собраться. Обязан стать тем, кем его желает видеть Отец. Он решил зарыть дальше какие-либо рассуждения вглубь. На данный момент он делает то, что не сделал бы раньше никогда, если бы не Элисон. В доме остался только он и служащие, а Отец отправился на благотворительное мероприятие. С помощью книг Рейнольдс, что были запрещены, Натаниэль решил попробовать сделать так, как было написано, а именно спуститься по колонне. Открыв окно нараспашку в своей комнате, он посмотрел вниз — никого из охранников. Значит можно было попытаться, однако его сердце стучало как бешеное, ведь мысль спуститься с помощью такой гладкой колонны вызывала легкую дрожь по всему телу. Даже представляя, как он это делает, ничего не контролируя, рискуя разбиться или сломать себе что-то, — нервировало. Смотреть вниз и видеть высотку, с которой ему нужно было спуститься — пугало. Хотелось закрыть окно и забыть об этой глупой идее. Но он уже подготовился — накинув, видимо, детище пьяного портного — безразмерную толстовку, единственная цель которой была скрыть свою личность. Но даже с этим не справившись. Копна его волос наэлектризовалась, подняв пряди вверх. Пришлось скрыть их с помощью повязки. Всё тряпье было куплено тайно, дабы никто не вышел на его личность. И Натаниэль только и мог надеяться, что вещи не служили подстилкой для бездомных собак — так сильно они пахли дешевыми химикатами, и как их носили дети из приюта он не знал. Это было благотворительное мероприятие. Момент, когда Натаниэль должен показать себя на людях. Он готовился к этому тщательно, чтобы никто не усомнился в нем, и судя по взглядам детей, это у него хорошо выходит. Эти дети, несчастные создания, находящиеся в детском доме из-за каких-либо ужасных обстоятельств. В большинстве случаев смерть родителей и у родственников нет средств, чтобы взять к себе. Однако, Натаниэль использует это событие для корыстных целей — купить вещей. Покупка напрямую — точно была бы замечена из-за системы слежки средств и записи недавно приобретенного имущества и его движения. В случае чего, если бы его захотели осмотреть, то сразу поняли, кто за личиной. А деньги, которые помечены в системе как благотворительность дают возможность «списать» с себя приобретенное, но оставить себе. Так что в этот раз он лично закупил вещи для всех детдомовцев, заодно приобретя и то, ради чего изначально соизволился сделать то, что обычно поручали прислуге. Натаниэль не умеет общаться с детьми, поэтому предпочитал слушать, когда они всем скопом радостно его встречали. Он зашел в здание, сделанное в темных тонах, что было довольно странно для него. До этого он видел лишь разноцветные и яркие здания. Натаниэль уже привык, что его так встречают, когда он только заходит в большую гостиную, в которой обычно собирают всех детей. Однако был исключительный ребенок, что не разделял радость своих. — Что за тупость? — громко высказала девочка. — Вы чего все радуетесь ему? Сами же кричали как вам плохо из-за системы, а щас её же поощряете! Воспитательница, которая его проводила до гостиной комнаты, резво подошла к Натаниэлю. До этого она отходила ненадолго, но видимо услышала крик. — Прошу простите ее, — начала лепетать она с заметным испугом в глазах. — Глупая девочка не ведает, что говорит. Мы обязательно ее перевоспитаем, только дайте шанс и не говорите Миротворцам о случившемся. Натаниэль не знал как реагировать. В такой ситуации он еще не бывал, несмотря, что приходил к домочадцам из других домов. Однако он заметил по структуре выбранных слов, что думает она точно так же, как и эти дети. После слов девочки ребята тут же ощетинились и отошли от него как от прокаженного. Увидев это, воспитательница состроила серьезное выражение лица и посмотрела этим взглядом на своих воспитанников. Однако они не знали точно как реагировать, судя по растерянным лицам и то, как некоторые из них теребли одежду. Посмотрев на бейдж воспитательницы, он увидел имя — Эбигейл. — Эбигейл, я бы хотел пообщаться с этой девочкой, — это не то, что он хотел сказать. — Я не могу вам дать на это согласие, уважаемый Натаниэль. Он понял почему. Но Натаниэль впервые видит человека, который отказал высокопоставленному лицу. По правде говоря, он имеет полное право вызвать Миротворцев и те бы устроили наказание для неидеального гражданина, а детей начать перепрограммировать. Однако он этого по неизвестной ему причине не сделает. Может, потому что он впервые встретил еще одного дефектного, но уже взрослого человека. Может, потому что эта женщина напоминает ему о маме. — Вы можете расслабиться, — сказал он, опять же не понимая, зачем это делает или не хочет признавать. — Я никому не сообщу. — Нам не нужны подачки! — выкрикнула та же девочка. — Из-за вашей же системы мы и стали сиротами. Такие как ты смешиваете нас с грязью, а потом чтобы выглядеть хорошенькими приносите нам тряпки, которыми даже пол мыть бы не стали. Ты пришёл сюда только для того, чтобы унизить нас! Почувствовать себя менее никчемным? Так нравится возвышать себя за счет…! Ей не дали договорить и мальчик закрыл рот, что оказался рядом с ней. Его до этого не было видно, хотя обычно по регламенту должны были показать всех детей. — Плевать мне на вас, я здесь только потому что мне кое-что нужно, ясно? — Медленно и сквозь зубы, словно не выдерживая детского нападка, категорично ответил он; словно всё что она сказала было правдой, будто если бы не отразил всё это — её слова клеймом отпечатались на его теле. Он должен быть идеальным, но здесь все ломается. Натаниэль специально выбрал место окраины. Приближенной к нижней части города, но не слишком близко, чтобы возникли вопросы. И даже тут по сравнению с детьми, что находятся ближе к верхней части являются маленькие протестующие. Там же все полностью соответствуют идеологии. — Тогда ты ещё хуже, — спрятавшись за спиной Эбигейл, сказала другая, кажется, одна из самых младших девочек, за что парень слегка хлопнул её по голове — Я не… — не дав договорить, мальчик, который закрывал недавно той рот заговорил. — Вы все придурки! Это ведь Натаниэль, как вы вообще могли подумать, что ему есть дело до нас? Вы слишком высокого мнения о себе! — Нет! Все тихо! — тревожно вскрикнула Эбигейл, выйдя из ступора. — Джек, тебе нельзя было выходить, почему ты здесь! — Чтобы Робин как обычно натворила делов? Ну уж нет. Да и ему нет никакого дела до нас, не так ли? Натаниэль замялся в то время, как что-то противное червяком затормашилось в груди. Отвращение. Не к ним. К себе. Но почему? — Уважаемый Натаниэль, может вы устали? — уже не обращая внимание на своих подопечных, посерьезнев, напрямую спросила Эбигейл. Ребята после сказанных ею слов сразу перестали мельтешить и дергаться и начали пристально наблюдать за ним, считывая что-то. — Что? — недоуменно уставился он. Джек, словно что-то почуяв, тут же подал голос, уводя детей в другую комнату. И те без пререканий ушли за ним, оставив их наедине, несмотря на то, что каждому было интересно узнать ответ. — Натаниэль, — женщина встала перед дверью за которой скрылись дети, как бы защищая их, — вы высоко почитаемая личность и прошу понять мою осторожность. Мы уже очень благодарным вам, что не станете докладывать о нашем прогрессе… воспитания. Но если вы посмеете использовать моих детей, я не побоюсь доложить о вас, даже ценой собственного места. — Её взгляд потемнел, но словно дольки сомнения легкие складки в уголках глаз начали подергиваться. — Я не собираюсь использовать детей, — почему-то даже мысль о том, что он мог бы это сделать вызывает тошноту, — И не собираюсь шантажировать вас Миротворцами, но всё же попрошу оставить этот разговор между нами, — бросив взгляд за спину девушки, — и детьми. Так будет лучше для всех нас, не так ли? Я поспешил, это была ошибка. Не стоило идти на провокации, к тому же ребенка. Однако женщина будто и не собиралась никак реагировать на его слова, продолжила: — У меня нет причин полагать, — ложь, — что молодой господин врёт, но я хотела бы всё же узнать в чём заключается ваша корыстность. Натаниэль втянул голову в плечи. Ему не нравится это. Он не знает, что делать. Сказать правду? А если она отправит его прямиком к Миротворцам, а те поймут, что он пытался выйти к «Нижний»? Нет это глупо, это не незаконно… частично. Но если про это прознает Отец… Тогда солгать? Если ложь не убедит его, женщина тоже не станет молчать. Словно прочитав в его взгляде терзания. Она бросила взгляд за спину к парню: пакеты с одеждой, все большие и набитые, но не какие-то изыски, а действительно обычные безразмерные толстовки и штаны. Кажется, ей понадобилась всего секунда, чтобы сложить два плюс два. — Зачем вам в «Нижний» город? — снова в лоб спросила она. Натаниэль снова проглотил язык, впервые в жизни он не знал что ответить, потому что действительно не знал зачем ему это. Взгляд женщины смягчился, но его плечи оставались напряженными. Она была на чеку. — Прошу простить за дерзость. Быть может вам стоит попробовать зайти и выпить чаю перед уходом? В качестве благодарности за вещи, — указывая в сторону, куда ушла детвора ранее. Опешив от такого резкого перехода, он старался вернуть способность говорить: — Мисс Эбиге- — Зовите меня просто Эбби. Ни к чему постоянные формальности… мы ведь все люди. «— Мы ведь люди, к чему постоянные формальности? — сказала мама, когда Натаниэль задал ей вопрос: почему ты так легко общаешься со служащими, ведь нужно придерживаться статуса, так говорит папа.» Натаниэль поперхнулся. Воспоминание как волна накрыла его: как мать обучила его культуре и искусству; как её пальцы исцеляющие скользили по ранам от кнута; как она вытаскивала его ночью из постели, когда он совсем не мог уснуть, чтобы пробраться на кухню за ромашковым чаем; как она попросила его поклясться быть сильным, забрав его обещание с собой в могилу. Он помнит кровь матери на своих руках слишком отчетливо. Все его тело пробивает мелкой дрожью. Ему нельзя скорбеть. Его глаза снова опухнут и Отец не упустит это без внимания. Кто-то тянет его за рукав, но это Эбигейл. Он никогда не мог скрывать своих эмоций, если речь заходила о матери. Женщина мнется, а во взгляде бушуют что-то неописуемое, но для принятия решения, ей требуется всего мгновение. Она прижимает его к груди и он не может сдержаться чтобы не потянуть дрожащие руки к ней за спину, хватаясь так, будто та исчезнет в любой момент. Затем он ощущает как его поглаживают одной рукой по голове. В какой-то миг Натаниэль теряется совсем, и навязчивые чувства новождения подсказывает ему что перед ним Мэри. — Ты потерял дорогого человека, да? — мягким голосом спросила Эбби, словно разговаривала с ребенком, продолжая его гладить. — Ты умница, так хорошо со всем справляешься. Глаза заслезились, а ком в горле давил так сильно, что сложно дышать. Он заплакал, но не навзрыд как ожидал. Очень тихо, чтобы никто не услышал. Лишь слезы стекали по его щекам и мочили одежду Эбби, но та ни одного слова об этом не сказала. Натаниэль не знает как долго он так стоял, принимая хоть какую-то ласку. «Мне так тебя не хватает, мама…» Затем словно очнувшись, он резко оттолкнул ее. Он должен быть идеальным! Из-за какого-то воспоминания заплакать при чужой женщине? Он даже не знает ее. Что, если она использует и это против него? Это слабость. Никчемный, дефектный. — Хей, Натаниэль, я никому об этом не скажу, всё хорошо, — без злости от толчка, сказала мягким голосом Эбигейл. — С чего мне в это верить? — У нас у обоих есть вещи, которые не должны дойти до Миротворцев. И как ты сказал ранее, нам будет лучше пойти друг другу на встречу, да? Да… да, так и должно было быть. Да… но — Да, но с чего бы вам верить мне? Женщина поджала губу: — Я работаю здесь не первый год и вижу гораздо больше, чем может показаться. — Но я не ребенок, — огрызнулся он. Его сейчас стошнит. Посмотрев вниз, он увидел, что его руки до сих дрожат. Пытаясь успокоиться, вдохнув и выдохнув, он снова посмотрел на них, но ничего не изменилось. Дышать становится все тяжелее. На него же сейчас смотрят, а он престает в таком отвратительным образе. Даже Элисон не видела его таким. Он никому не скажет, что хотел оказаться рядом с Элисон. В таком состоянии он не хотелось никому попадаться, даже близким друзьям, какой являлась Рейнольдс. Хотя, конечно же он не может в этом признаться даже самому себе. От Эбигейл хотелось скрыться. Почувствовав как его накрыло чем-то с головой, скрывая от всего мира, он перестал смотреть на руки и оглянулся, поняв, что накрыли одеялом. Он не видит никого, лишь плед, что разделяла его от мира. Это было просто дурацкая тряпка, но ощущения такие, будто никто до него не доберется. Он под защитой. — Легче? — аккуратно спросила Эбигейл. Натаниэль кивнул, однако подумав, что она не заметит этот жест, тихо ответил: — Да. Ему и вправду стало легче. Руки перестали трястись, а тошнота, что поднималась до этого ушла, будто ее и не было. Понимая, что Эбигейл его не видит, то он решился задать несколько вопросов. Хотелось бы конечно это сделать, но из него вышло тихое лишь одно слово: — Простите. — Тебе не за что извиняться — только и сказала она, — Это я должна извиняться.… Знаешь, все дети здесь — потеряли близких. Когда ты… замер, то был похож на них. Да, ты не ребенок, но это не значит, что тебе не нужна помощь. Натаниэль не понимает. Совсем не понимает. Действительно все это было написано на его лице? — Я вижу, что ты можешь сорваться в любой момент… Ты не можешь отпустить того человека, но и не можешь позволить себе скорбеть. Он молчал. Не хотел говорить. Не хотел смотреть в глаза. Он решил позволить себе лишь одно действие — опуститься вниз и сесть на пол, продолжая прятаться под одеялом. Как же его раздражает, что он просто ошибка. Ошибка, которую нельзя исправить. — Люди могут купаться в богатстве и казаться счастливыми, но это не означает, что они не страдают. — сказала Эбби, судя по звукам, то она тоже присела рядом, но одеяло не трогает. Натаниэль не считает, что он страдает. Он ошибка программы и ее никак не могут исправить, несмотря на все переучивания. Но он не будет об этом говорить незнакомце. Итак слишком открылся. Только вот ему не хочется, чтобы она считала его слабым. Не хочется чтобы кто-либо видел его таким. — Мы и не страдаем, — подал голос он. — Я исключение в том случае, что являюсь ошибкой. И это не страдание. — Натаниэль, такая реакция организма считается накопительным стрессом, когда эмоциям не дают выйти годами. Ты ведь не мог взять себя в руки? Это нормальное явление, но не нормально то, что это выматывает тебя внутри. Я бы приняла твой ответ, но- — Вы в своем уме? Эмоции нужно держать в узде! — запротестовал Натаниэль. Он не мог к ней обратиться на «ты», ведь слишком похожа на одного человека. — Не в том случае когда ты вредишь сам себе, — отвергла протест Эбби. — Знаешь почему ты так легко сорвался? Я вот знаю ответ. Я напоминала теб- — Заткнитесь. Вы ничего обо мне не знаете! — достаточно громко сказал он, слегка выныривая из одеяла, увидев, что женщина сидит слишком близко. Эбби без каких-либо промедлений притянула к себе, не дав осознать происходящее, снова поймав в объятья. Натаниэль хотел было вырваться, но она заговорила из-за чего он замер. — Натаниэль, какими бы не ходили в твоей голове ужасные мысли о себе, об окружающем мире, но не давай себе себя душить. Найди место, где на тебя ничего не будет давить и где ты поймешь кто ты такой. Посмотри на других людей и пойми, что наши неидеалы делают нас идеалами. «За такие слова её бы депортировали» — где-то глубоко в сознание со смешком, пронеслось у Натаниэля в мыслях. — С чего вы вообще решили, что мне это нужно, — прошептал он. Она хмыкнула. — Ты всё ещё в моих объятьях, питаешься теплом, — с нежностью ответила Эбби, начиная снова гладить по голове. — Цепляешься как ребенок, потерявший маму. — Натаниэль сжался. Она сказала это вслух, — Я не смогу ее заменить и не буду… Я ведь не ошиблась? Похожа на нее, да? Натаниэль тихонько кивнул. Находясь в таких объятиях — он чувствовал, словно растворялся в них. Больше не нужно что-либо делать или добиваться, можно просто быть. Он сделал все, как полагалось на мероприятие после этого случая. А Эбби сделала вид, что ничего не произошло и ему от этого стало легче. Натаниэль сделает это. Он посмотрел еще раз в окно и увидев, что охрана даже не думала появляться, начал подниматься на подоконник. Поднявшись, он посмотрел на колонну, по которой изначально решил спуститься. Вдох. И, сделав рывок в её сторону, он сиганул с окна, жестко хватаясь за колонну. Руками и ногами он старался обхватить так, словно обнимает. Но рукам всё равно было тяжело, так что он поспешно стал спускаться, стараясь взять контроль и сделать это медленнее, иначе может распрощаться со своими костями. У него всё-таки не вышло так, как планировалось, поэтому вышла суровая посадка на задницу. Быстро поднявшись, он направился к черному выходу, о котором знали лишь он и его Отец, — на случай крайней необходимости, точка без камер слежений даже на выходе. Он спрятался в кустах и направлялся к выходу. Увидев охрану, он пригнулся и как можно тише сел наблюдать, как те проходят мимо. Сердце стучало так быстро, что Натаниэлю казалось, что его могут раскрыть из-за этого громкого стука. Однако охранники свалили, из-за чего он неосознанно выпустил выдох. Видимо, задержал дыхание. Подходя к этому черному выходу, он нажал на скрытую кнопку, и небольшая часть стены приобрела вид двери. Открыв её, он сразу прошмыгнул наружу. Натаниэль направился к зданию, у которого, как он знал, была лестница, направляющая к крыше. Поднявшись так быстро, как мог, он вдохнул чистый воздух полной грудью. Нет никаких обязательств. В отличие от обычных людей, которым в детстве внедряют его, в нём нет отслеживающего чипа — вот она власть. Он может ходить куда угодно, спокойно скрываясь под толстовкой, и ему ни слова не скажут. — Спасибо, Эбби, — подумал Натаниэль. — Если бы не ты, то я не решился на это. Подходя по краю крыши к уже другому зданию, которое было пристроено почти вплотную для экономии места — особенность архитектуры их страны, все здания таким образом стоят, именно поэтому он выбрал такой путь, чтобы не попасться на камеры. Отходя немного дальше от края, он опустил голову вниз и сделал вдох и выдох, слегка подпрыгивая, чтобы разогреться. И, разбежавшись, Натаниэль рванул вперёд, перепрыгивая пролет между зданиями. Равновесие удержать не удалось из-за чего он упал, покатившись. Однако, быстро встав, Натаниэль забыл об этом, как и подступившей к рукам саднящей боли. Он почувствовал азарт, увидев следующую крышу, и он побежал снова к краю. В этот раз прыжок получился лучше, но приземление всё ещё хромало. Однако он больше не отдавал отчёту своим действиям, позабыв обо всем на свете. Продолжая перепрыгивать, с каждым разом он делал это всё лучше и лучше. Натаниэль чувствовал такую свободу, которую не чувствовал ни разу. Он был словно птица. Не удержавшись, он крикнул: — Я свободен, ха-ха-ха! Добравшись таким образом до границы между «Верхний» и «Нижний», он решил начать спускаться. Хорошо, что он заранее разузнал, на каком здании можно будет спуститься, ведь не у всех был доступ. Прошмыгнув мимо охранников, используя специальный вход, о котором опять же знали лишь те, кто сидят на верхушке, он направился туда, куда глаза глядят. Всё было абсолютно по-другому. Здания были все в тусклых тонах. Но, несмотря на это, он чувствовал счастье. Идя снова непонятно куда, он плутал по разным местам, видя как живут люди. Элисон была права насчет них, — подумал Натаниэль. Перед собой он видел несчастных людей. В некоторых местах скопом набрасывались на одного и пытались принудить отдать что-либо добровольно — опять же была бы возможность отобрать насильно, сто процентов именно так бы и сделали. Но система чипа — защиты — не даёт этого сделать, ведь когда отберут силой, то вещь вернется к хозяину, так как всё стало электронным. Вещь из материального вида преобразовывалась в электронную и отправлялась к хозяину обратно. Однако если дать добровольно и сказать об этом вслух, то вещь больше не твоя, и ты не сможешь ее вернуть. Проходя мимо граждан, он продолжал дальше отмечать, что здесь Миротворцы используют свою власть над людьми и делают все, что им придёт в голову. Натаниэль хотел бы вмешаться в некоторые события, но, сделав это, подверг бы себя опасности, поэтому приходилось поджать губы и следовать дальше. Домогательства, вымогательства, издёвки — он терпеть этого не может. Однако были и хорошие моменты — неидеальные, но хорошие. Здесь никто не следует идеалу, как в «Верхний». И это в какой-то мере его успокаивало, будто он не один в этом. Все люди — да, именно все, что удивляло его, — помогали пострадавшим от рук Миротворцев; даже те сколоченные банды помогали им. Сразу было ясно, что здесь все ненавидят местную власть, и эта ненависть — их общая боль. Время его пребывания здесь подходило к концу, иначе Отец может заподозрить, ведь скоро он будет дома, а это ему не нужно. Выбираясь обратно тем же путем, у него вышло сделать это тихо и без каких-либо проблем. Поднявшись по лестнице наверх, то он увидел промежуток между зданиями. Как я перепрыгивал столько зданий, не видя, что здесь уже большая щель? — подумал Натаниэль. Но решив все же перепрыгнуть, не думая об этом, он смог это сделать. Приземлился уже на ноги идеально. Входя в тот же азарт, то он начал «пролетать» мимо зданий, все повышая скорость. Зачем какие-то машины, мотоциклы или еще транспортные средства, если есть этот вид? И по его меркам довольно быстро! Солнце начинало садиться, а он всё бежал и бежал. Подняв слегка рукав толстовки, увидел на своих часах время. Скоро Отец прибудет домой. У него осталось полчаса собраться, но ему повезло с тем, что он уже рядом со своим поместьем. Спускаясь вниз по лестнице, даже перепрыгивая ступеньки, он оказался на улице. Подходя к тому черному выходу, он наконец расслабился. Открывая дверь, то он сразу нажал на кнопку, чтобы дверь преобразовалась в стену. Конечно, когда выходишь, то она становится стеной, чтобы не было видно, но, если знать, как смотреть, то поймёшь, что это дверь. Натаниэль знал, что охранники никак не заинтересуются стеной, поэтому спокойно выходил. Пробираясь по кустам, он оказался рядом со своим открытым окном. На такой гладкой колонне подняться он не сможет, поэтому принял решение использовать зелень, что украшала дом. Ветки, судя по их упругости, смогут выдержать, но недолго, иначе он свалится вниз. Натаниэль осмотрелся вокруг, но охраны нигде не было видно. Это его шанс! Выходя из кустов, он сразу направился к тем веткам. Поднимаясь по ним, как можно скорее, он смог пролезть в окно. С трудом, ведь эти ветки шли не к его окну напрямую, а слева от него. Спустившись с подоконника, то он сразу закрыл его. Теперь же нужно привести себя в порядок. Только вот оказавшись дома, он сразу почувствовал, как что-то давит ему на плечи. Я вел себя отвратительно… Настоящая дефектная ошибка. Его тошнит от самого себя, ведь сразу после этого явилась мысль. Неправильная. Хочу поскорее вернуться туда.

***

Ему нужно было лишь мгновение чтобы выбить весь воздух у Миротворца из легких. Тот захрипел, сползая по стене, когда кинжал был приставлен к его груди. Мужчина стараясь противостоять, но даже поднять пушку не было сил. Эндрю презрительно хмыкает, когда его ботинок направляется прямо в пах мужчины, заставляя того взвыть от боли. Он мог бы его убить, а труп выкинуть в каналы — тогда бы его тело прибило бы к берегам «Верхний». Они бы сразу поняли намёк. Возможно, даже не стали бы афишировать смерть найденного. Но за спиной уже гремят шаги — подмога возвращается. Подцепив носком ботинка валявшуюся среди мусора железную трубу, он придвигается ближе ко входу в переулок, прижавшись к стене и заведя руки за голову. Яростный пронзительный крик вырывается из девушки, когда ей прилетает прямиком в лицо. Она даже не старается словить баланс, падая на землю. Он старался не бить женщин, но что поделать — они тоже вооружены. Парень, двигающийся прямо за ней, кидается на него с наэлектризованной дубинкой, но Эндрю не нужно даже стараться, чтобы перехватить его руку. Не ожидавший этого парень, лишь и может тупо сквозь шлем пялиться на него. Эндрю приложил новичка одним точным ударом. Это было просто. Он оборачивается назад — к зверью, покрываемому властями. Тот пошатывается, кидает свирепый взгляд. На его лице расцветает отвратительная ухмылка… Почему же? Он не успевает отскочить от пули полностью, она проходит точно легким касанием, оставляя длинную царапину, но ушедшую в грудь насильника. Женщина снова нацеливается, но повалившись по инерции в кучу мусора, Эндрю бросает ей в лицо камень, и она снова мажет. Третий выстрел он не даёт нанести, подскакивая и сбрасывая её толчком прямо в воду. Снова шум за спиной и Эндрю больше не станет наступать на те же грабли, готовясь снова атаковать. Но это лишь юный Миротворец мчит, поджав хвост с места драки. Трус. В то время, как мужчина в конце переулка совсем распластался об стену спиной, согнувшись пополам. Он старался сделать вздох, но всё бесполезно. Кровавые сгустки ошмётками вылетают из его рта, когда он пытается откашляться. Он пытается сфокусировать взгляд на Эндрю, попросить о помощи, царапая землю, уползти. Что ж, поделом ему. Эндрю точно не из тех, кто будет протягивать руку помощи кому попало, особенно, никчемным лицемерам до мозга костей из «Верхний». Лавируя в переулках, он собирается вернуться через главную улицу. В одном из последних проходов он снимает самодельную чёрную маску лисы, пряча её на поясе под длинной толстовкой. И даже взглядом себя не выдаёт, когда отряд Мироходцев пробегает мимо него. В бар он заходит, как к себе домой. Старик Ваймак встречает его по-обычному за стойкой. Он слишком тщательно натирает стаканы, совсем не оборачиваясь не вернувшегося. Внутри практически пусто, лишь парочку одиночек прячутся по углам с выпивкой. Здесь никогда не бывает особо многолюдно. Эндрю садится за стойку, бросает мужчине мешочек. Тот, не глядя, ловко подталкивает стакан пива и убирает принесённое в карман. Они не обмениваются ни словом, но мужчина бросает на Эндрю взгляд, словно сверяет его с тем, каким отправил на задание и каким он вернулся. Это он ещё о стычке не знает. Эндрю оставляет недопитый напиток, двинувшись из бара — его работа на сегодня выполнена. Осталось только добраться домой. Вот только адреналин затихает и боль в месте царапины начинает ныть — видимо не совсем уж и пустяковая, а алкоголя в его крови слишком мало, чтобы снова приглушить её. Он пересекает границу «Верхний» и «Нижний», едет в пустом метро домой. На улице тоже нет людей — им ведь положено ложиться в десять, никто здесь не сунется на улицу так поздно. В доме темно. Кузен, вероятно, уже спит, а брат может засидеться допоздна, но спускаться не должен. Поэтому Эндрю спокойно включает свет на кухне. Он достаёт аптечку, снимает верхнюю одежду и бросает её на диван, на который впоследствии падает и сам. Длинной полосой красный след пронзает его тело. В этот раз может остаться шрам. Он смачно заливает рану перекисью, а затем стягивает кожу, закрепляя её пластырями, осталось только обмотать бинтом. С трудом, но он справляется и с этим. Закончив, он устало закидывает голову на мягкую спинку дивана и прикрывает глаза. Перед сном нужно принять душ, но где найти на это силы?

***

— Ты убил Миротворца. Первое, что говорит ему мужчина при встрече на следующий день. В голосе не столько обвинение, сколько усталость и глухая, едва сдерживаемая злость. Эндрю даже не поднимает взгляд, лишь тянется к принесённой выпивке, словно это может заглушить всё вокруг. — Нет. Слово выходит сухим, почти безжизненным. Ваймак, не скрывая раздражения, отодвигает стакан в другую часть стойки, подальше от парня. Сначала разговоры, потом выпивка — таков негласный закон. — Они вынесли труп, Эндрю. И будут искать того, кто сделал это. Эндрю кривит губы в ухмылке, но взгляд остаются пустым. В них нет ни раскаяния, ни страха — только холодная, ядовитая ирония. — Я не убивал его, — встречая взгляд мужчины, — его застрелила собственная напарница. Мужчина тяжело вздыхает, сжимая кулаки так, что белеют костяшки. Его ноздри раздуваются, он почти закипает, но сдерживается — ради чего-то большего, чем этот разговор. — Они сами проебались и не станут транслировать случившееся в свет. Разве не чудненько, босс? Ваймак с грохотом ставит перед ним кружку, разливая часть содержимого по столу. Звук бьёт по ушам, но Эндрю даже не морщится. — Убийство — это не шутки, Эндрю. Не важно кого, даже если он ублюдок, каких поискать надо. — Он выпрямляется, бросает Эндрю полотенце с плеча. — Присмотри за баром. Мужчина уходит за угол, и дверь закрывающаяся за ним с ревущим скрипом и шумным хлопком закрывается, заставляя всех посетителей перевести на себя внимание. Эндрю только и остаётся, что развернуться спиной к стойке, перехватив одной рукой пиво. Он собирался сделать глоток, как взгляд спускается к белой пене. Отвратительно. С лёгким раздражением он возвращает его на место, закидывая локти за спину на стойку. Может, стоит сходить на перекур? Хотя, Аарон снова будет ругаться, если учует. Чёртовы сигареты «Нижний» — до безумия горькие, запах которых впитывается будто в саму душу. С другой стороны, сейчас только утро, к вечеру брат сможет его поймать, только если полезет обниматься. Аарон ненавидит обниматься. Эндрю скользит взглядом по залу, взвешивая все за и против, пока не ловит боковым зрением тёмную подростковую макушку, подталкивающую к нему стул и запрыгивая на него. Девочка просто смотрит на него, словно пытается подобрать слова, но не знает с чего начать. Эндрю мог бы помочь, но утром настрояния болтать совсем нет. — Это ведь ты сделал? — и снова тот же допрос. — Нет. — категорично. — Тогда бы он так не злился на тебя, — фыркает она, словно уличила того в гнусной лжи, — Он страдал перед смертью? — вновь в повисшей тишине. Эндрю наконец склоняет голову в её сторону, устанавливая зрительный контакт. В его глазах мелькает что-то тёмное, почти болезненное. Он кладёт руку ей на голову и пару раз хлопает — жест скорее механический, чем ласковый. — Да. На её губах расцветает намёк на улыбку. Кажется, она снова собирается съязвить, но вновь раздавшийся грохот двери заставляет её встрепенуться. Она соскальзывает с места, кидает что-то похожее на «спасибо» и сбегает на улицу. — Робин снова сбежала? — по-прежнему недовольно бурчит Ваймак. — «Нижний» не место для прогулок. Эндрю с ним полностью согласен. Как минимум, до тех пор, пока мужчина не подталкивает его в спину, чуть не сбрасывая со стула. — Я сказал — убери. Он тычет в стол, залитый пивом. — Вы сказали, чтобы я присмотрел за баром. Протест выходит вялым, почти безжизненным. — Заткнись. Ваймак отмахивается от него, а потом самолично вытирает стол и кладёт на него листок. Его голос становится чуть мягче: — Отправляйся по этому адресу, на месте всё поймешь. Но постарайся не ввязываться в драки, хорошо? В этих словах — не приказ, а почти просьба. И это раздражает больше всего. — Больших никаких указаний? Вы снова гоните меня передавать записки, как почтового голубя? — Лети уже, голубок. — Цокает Ваймак, отворачиваясь.

***

Над входом в переулок висела вывеска: «Почтовое Бюро Мюнхен». Буквы, некогда яркие, теперь выцвели и покрылись слоем пыли. Так дело дошло до посылок… Значит ли это, что он пошёл на повышение? Вряд ли. Не важно. Что он вообще должен «понять на месте»? Может, ему просто нужно дождаться кого-то здесь, на этой безлюдной улице? Узкий, непримечательный проулочек, почти безлюдный и темный, словно зажатый между двумя гигантскими надгробиями из бетона, — на самом деле между чем-то больше напоминающим брошенные жилые дома. Следующим, что встретило Эндрю, был спуск в подвал, который пестрил до смешного яркой, почти ядовитой подсветкой. Красные огни «Осторожно, ступеньки» пульсировали, выделяясь куда сильнее, чем выцветшая вывеска. С недовольным вздохом, он спустился вниз. Дверь поддалась легко, и в лицо ударил порыв спёртого воздуха, обдав его едким, сладковатым дымом, который сразу же заполнил лёгкие. Это была не просто вонь дешёвых благовоний или табака. Это был густой, приторный смрад жжёных трав, смешанный с чем-то тухлым. Эндрю инстинктивно прикрыл нос рукавом, но было уже поздно. Слишком плотный, слишком яркий для обоняния — его голова слегка закружилась, а к горлу подступил комок желчи. — О, у нас гости! — раздался скребущий хохот. Высокий мужчина в маске, закрывающей верхнюю часть лица, ростом, наверное, под два метра, вывалился из-за стойки, в то время, как его улыбка расплывалась слишком блаженно. Он поднял руку в приветствии. Между пальцами была длинная трубка, из которой и валил дым. Под кайфом. — Ты Миньярд, да? — голос мужчины был хриплым и одновременно мелодичным. Он поднёс трубку к губам, сделал глубокую затяжку и снова хрюкнул в смехе. — Тот, который Эндрю? Тот, который? Эндрю напрягся так сильно, что побелели костяшки пальцев. Странная формулировка повисла в воздухе липкой паутиной. Такая интонация, будто другие Миньярды тут уже бывали. — Сейчас, дружок, сейчас, — не дождавшись ответа, парень стал выбираться из-за стойки. И только теперь Эндрю смог по-настоящему разглядеть окружение. Помещение было тесным. Горы картонных коробок в углах возвышались до самого потолка, грозя обрушиться лавиной картона в любой момент. Серые бетонные стены были влажными от конденсата и практически голыми, если бы не десятки различных масок. Они смотрели отовсюду. Пустые глазницы деревянных демонов, оскаленные пасти хищников, застывшие гримасы боли и безумия. Мужчина подошёл к столику, на котором что-то — трудно догадаться, да — покрывала ткань. Одним резким движением она была сорвана, и дым новыми тучами разогнался в разные стороны. На столе лежала она. Чёрная, с хищным изгибом, идеально повторяющим очертания лисьей морды. Золотые вставки вспыхивали, словно искры в ночи, а из разинутой пасти торчали острые, как кинжалы, клыки. Это было не просто изделие — не жалкая подделка, а настоящий шедевр. Холодное, безжалостное совершенство, застывшее в металле. — Ну как? Балдёж, да? — голос мастера дрожал от гордости. — Я обычно стараюсь не повторяться, но вы, лисы, любите идти против правил. Я упакую её, пару сек. — Он завертел головой, выискивая нужную коробку. — Не надо, я возьму её так. Мужчина останавливается, а потом хмуро, почти злобно ворчит: — Нее, так не пойдёт. Это тебе не побрякушка какая-то с барахолки, понял? Это то, чем ты будешь дорожить больше своей жизни! Понял? Я не отдам свою малышку тебе, если ты так будешь относиться к ней! Понял? Я… — Понял я, — рявкнул Эндрю. Продавец сощурился, явно недовольный тем, что на него повысили голос. Только разборок с обдолбанным придурком ему не хватало. Эндрю прикусил губу, пытаясь загнать рвущееся наружу раздражение. Медленно, не сводя с него тяжёлого взгляда, мужчина упаковал маску и протянул коробку. Эндрю дёрнул её на себя, но хозяин не отпускал. Несколько мучительных секунд они сверлили друг друга глазами в молчаливой дуэли, пока Эндрю не попятился назад, когда пальцы мужчины разжались. Не прощаясь, он выскочил на улицу и чуть не споткнулся о ступеньки. Он нёсся вперёд, меняя квартал за кварталом, десятки улиц, пока не нашёл убежище — тихий, глухой тупик, отрезанный от остального мира. Он рухнул на ступени у чёрного хода и приоткрыл крышку. Никогда прежде он не испытывал такого трепета перед вещами. Но сейчас, глядя на темный металлический блеск, что-то болезненно сжалось у него в груди. Нет, ему по-прежнему было плевать на вещи — они ломаются и выбрасываются. Но то, что лежало внутри… это наделяло его жизнь смыслом больше, чем что-либо ещё. Избавившись от коробки, он прячет маску под толстовкой, как прежде прятал самодельную. Тяжесть на поясе ощущалась весомой, важной, по-настоящему значимой. Он поднимает взгляд вверх, к солнцу стоящему в зените. Всё было не напрасно, он справляется. Эрик может гордиться им. И сейчас, глядя в серое затянутое небо, стиснутое между двумя высотками и перечеркнутое ржавыми трубами, он чувствовал странное умиротворение. В этом заброшенном закоулке, в месте, где нет и намека на светлое будущее, куда даже солнце заглядывает с презрением — каждой клеточкой своего тела он ощущает это. Что-то столь не характерное ему, и возможно, он смог бы вновь поверить в зарождение на- Скрип. Треск. Крик. Там вверху, между крышами, выпрыгивает темная фигура перекрывающая солнце. Одеждой он цепляется за торчащие антенны и не долетает до крыши другого здания, падая вниз, цепляясь за ржавые трубы, повисая на них. Щёлк. Раздался выстрел. Всё произошло мгновенно. Эндрю видит, как туша падает ниже, прямо на него, а потом догоняют и чувства — тупая боль. Его внутренности сжались, а рёбра, казалось, сломались. В глазах потемнело, и перед ними заплясали звёздочки от сильного удара головой о бетон. Незнакомец не спешил двигаться, замер на нём дрожащим комком. Эндрю не мог пошевелиться, но постепенно приходил в себя. Он обрёл контроль над телом и протянул руку, чтобы оттащить парня. Его взгляд прояснился, хотя звёздочки всё ещё мелькали, встретившись с тупым выражением незнакомца. Эндрю уже собирал силы, чтобы сбросить его с себя, когда увидел нечто невероятное. Он мог поклясться, что видел круглые отблески света и манящие свободой просторы, зовущие сделать глоток того свежего воздуха, бегущего по полям. Невероятно. Пронзительно-голубые небеса, что казалось, будто переливались оттенками от нежно-небесного до глубокого сапфирового, те цвета которое не идут ни в какое сравнение с их серым небосводом. Но насладиться этим он не смог. Парень вскочил и бросился бежать. Эндрю мог лишь тупо смотрел ему вслед. Снова свист, а за ним грохот. Преследователи тоже сиганули с крыши, приземлившись прямо в мусорные контейнеры в конце переулка. — Серьёзно, сбежал? — разочарованно выдохнул один из них. — Чёрт, надо было пристрелить его, как только поняли, что он парень. Хоть ободрали бы его спокойно. Второй противно засмеялся, как смеются самые грязные отбросы. Эндрю сжал кулаки, наконец поднимаясь. Всё тело гудело, колени предательски дрожали, хотя и не от страха. Парни перевели на него свой оценивающий взгляд. — Возможно, жизнь слегка благоволит нам. Он не собирался ввязываться в драку, но она сама свалилась ему на голову. Конечно, он просто не мог позволить ублюдкам забрать у него ценное.

***

Домой он возвращается лишь к вечеру, когда город погружается в ночной холод. В отличие от вчерашнего тьмы, сейчас его встречает мягкий, обволакивающий свет кухни и сладкий, почти забытый аромат. После бюро, пропитанного запахом невесть чего, он был уверен, что ещё год не сможет различить ничего, кроме едкой горечи сигаретного дыма. Но этот запах — тёплый, домашний — пробирается в самое сердце, заставляя его биться чуть чаще. Он заглядывает в проход и замирает. Ники возится на кухне, он что-то тихо напевает, шурудя за плитой. Эндрю даже не может вспомнить, когда за последние месяцы тот был способен даже на простенькую уборку. Видимо ему… становится лучше? Но радость тут же сменяется глухой, давящей злостью на самого себя. Он ведь никак не причастен к этому. Всё, на что его хватило, — это молчаливое наблюдение и редкие, скупые жесты помощи, чтобы Ники просто не утонул. Поддерживать словом — это всегда была территория Аарона. А он… он просто стоял в стороне. Кулак сжимается сам собой и тупая боль в костяшках отзывается эхом старой раны. Он делает слишком мало, слишком медленно. — Эндрю? — голос Ники вырывает его из мрачных мыслей. Кузен оборачивается и уголки его губ слегка поднимаются. — Аарон сегодня задерживается в академии, будет поздно. — Он отходит от плиты, демонстрируя плоды своих трудов. — Будешь оладушки? Эндрю молча кивает, делая шаг в круг света. И едва нарисовавшая улыбка Ники тут же тает. — Эндрю, ты что, подрался? — кузен отбрасывает лопатку в раковину и стремительно приближается, вглядываясь в его лицо. Тянется рукой к ссадине. — Нет. Упал… Ники открывает рот, хлопает глазами, пытаясь осмыслить услышанное. Он явно подбирает слова, но они застревают в горле. Эндрю устало прикрывает глаза и отстраняет руку кузена небрежным движением плеча. — Всё в порядке. Он проходит мимо застывшего в тихом возмущении Ники, сам перекладывает несколько дымящихся оладий в чистую тарелку. — Спасибо. Поем у себя. Он старается не встречаться с ним взглядом, чтобы кузен не увидел всего того хаоса, что творится у него внутри. — Спокойной ночи, — глухо добавляет он и быстро поднимается по лестнице, унося с собой запах кухни и тяжёлое чувство собственной беспомощности.

***

В «Нижний» Эндрю явился с ещё большим рвением. Всё его нутро горело в такт не с желанием, а потребностью защитить семью. Теперь он не будет бесполезен, он станет их стеной. Он больше не позволит системе навредить Ники или Аарону — никому из его маленькой семьи. Даже Ваймак, с первого взгляда уловивший его пыл, не смог сдержать усмешки. Он стоял за стойкой, небрежно перекинув полотенце через плечо и сложив руки на груди. — Только не говори мне, что ты стал еще более несносным. — Разве не здорово, когда нет пределов возможностей, босс? — с долей сарказма. Мужчине только и оставалось устало выдохнуть, потянувшись рукой к переносице с мольбой. — Знаешь, мои друзья постоянно упрекали меня в том, что я любитель копать себе могилу. Эндрю не горел идеей поддерживать этот разговор, но видимо старик прочитал в его поднятой брови немой вопрос. — Но я всегда был падок на вторые шансы и обещания. — Продолжил Ваймак, и его голос смягчился. — К чему вы клоните, босс? Собираетесь распустить группу? — Это бы в разы облегчило мне жизнь, но сейчас вы уже не просто сборище побитых деток. Эндрю закатил глаза хмыкнув, а затем Ваймак подтолкнул ему пиво. Дрянное. Горькое, как полынь. Дурманящее башку в мгновения ока. — Значит, пришло время действовать? — Отталкивая напиток и перескакивая стойку, для того чтобы пробраться к холодильнику. — Спешка нам ни к чему. — возмущенно и со строгостью в голосе сказал Ваймак, — Ты можешь не вести себя, как дикарь? — Вы можете мне не подсовывать мне свои экспериментальные смеси? — Так отвратительно? — Всё пойло здесь отстой, — Эндрю скачет взглядом по полкам и, найдя газировку, не ждёт разрешения забрать её. Когда Эндрю возвращается на место, Ваймак подсовывает ему поднос с заказом. Эндрю смотрит то на поднос, то на старика. Он не нанимался официантом. — Ты ведь не хотел просто украсть её? — теперь очередь Дэвида саркастично задирать бровь, указывая на столик. Недолго прожигая мужчину взглядом, Эндрю отпивает глоток, когда сахар скрашивает его настрой. Он закатывает глаза и хочет быстрее избавить себя от «долга», когда мужчина останавливает его: — Эндрю. Они снова играют в переглядки, когда Эндрю устает просто смотреть на него и торопит того быстрее сказать, что он хочет. — Парнишка из «Верхний», — Эндрю фыркает — он то тоже, — Не такой как ты, из самого сердца, — и тогда плечи Миньярда напрягаются, — Присмотри за ним. — Я не нанимался нянькой, босс. Если смазливая мордашка боится испачкаться, не стоило соваться в такую грязь. — Но ты всё равно присмотришь за ним, — мужчина наклоняется к нему ближе, шепча, — потому что я приказываю тебе это, как лису. — Терпеть не могу приказы, — тоже шепча сквозь зубы. — Мои просьбы ты зачастую игнорируешь, так что не серчай, дитя, — Он отодвигается, возвращаясь к натиранию кружек, — Тебе не обязательно приближаться к нему, просто держи в поле зрения. Эндрю, подхватывая поднос в одну руку, во второй всё ещё держа газировку и направляясь в угол бара. Теперь он — лис, что плюс, к чему он стремился. Но лисы всё ещё не действуют — только если ему на нервы. С каждым новым месяцем правительство всё больше выдвигает новых распоряжений, урезающих банальные права человека. Такими темпами они скоро даже поссать будут ходить по талончику. С грохотом он роняет поднос на стол и толкает его вперед к парню. Не успевает пожелать наиприятнейшего аппетита, как замирает. То и дело бегая глазами вокруг, словно вовсе и не стараясь слиться с окружающими, парень нервно дергает ниточки выскочившее из рукава. Он старается не поднимать головы, утыкаясь в стол, но выдыхает «спасибо», почти безмолвно. Его ржавые волосы завитками выглядывают из-под капюшона. Кто из сердца «Верхний» мог бы позволить своим волосам так торчать. Он не видит лица парня — оно скрыто за маской, но что-то под кожей ему твердит, что они уже где-то виделись. Вопреки собственному недовольству, он садится напротив, и парень наконец-то поднимает взгляд на него, и сердце Эндрю переворачивается. Не от счастья, а с каким-то разочарованием. Это не он. Тёмные, почти чёрные глаза, утыкаются в его то ли с растерянностью, то ли со злобой. — Ты собираешься есть сквозь маску? Парень молчит, какое-то время прожигая его взглядом. — Знаешь, с ней ты выглядишь еще более подозрительно, чем без нее. В отличии от «Верхний», «Нижний» не то место, где людям всматриваются в лица, чтобы найти изъян. Парень напротив напрягается, а Эндрю решает покончить с этим фарсом раз и навсегда. Да, он не придерживается просьб, но и идиотские приказы выполнять не намерен. Проще припугнуть парня, чем тратить время на слежку за каждым его шагом. Но то, что произошло дальше действительно заставило его слегка удивиться. Вместо того чтобы подскочить и с позором сбежать обратно в свой стерильный «Верхний», поджав крысиный хвост, парень лишь небрежно приподнял край маски, натягивая её выше, и с невозмутимым видом элегантно подцепил вилкой ломтик картошки-фри. Кто вообще ест картошку-фри вилкой… а… точно. — Как ты понял? — голос парня прозвучал глухо, без паники или досады. На самом деле, Эндрю бы даже не заметил его в этом углу, если бы Ваймак не ткнул в него пальцем. — Даже не знаю, — саркастично тянет Эндрю, но на самом деле не зная, что сказать, — В любом случае, ты раскрыт, не собираешься бежать? Или, вы, верхние, не знаете такого простого алгоритма? Парень лишь едко ухмыльнулся, даже не пытаясь скрыть своего раздражения: — Знаем. В том числе и то, в каких случаях это необходимо. Вот только я зашёл сюда исключительно поесть. И, представь себе, я за это заплатил! Эндрю почувствовал, как с его губ против воли слетел короткий смешок. Он тут же попытался замаскировать его под приступ кашля, прикрывая рот рукой, стараясь стереть с лица предательскую ухмылку — Вот это пример для подражания! Чаевые не забудь оставить, — Эндрю откидывается назад на спинку, — за сервис, — после паузы добавляет он. — Меня не предупреждали, что здесь ещё и благотворительный фонд открыт, — парировал незнакомец. — Банка у стойки, — лишь едко напоминает ему Миньярд. Парень хмыкнул и, игнорируя его присутствие, вернулся к еде. А вот Эндрю лихорадочно пытался придумать план. План того, как выкурить этого наглеца из «Нижний» города. Эндрю резко наклонился вперёд и бесцеремонно запустил пальцы в чужую тарелку, подхватывая пару палочек картошки, тут же закидывая ее в рот. И вот — бинго! Парень замирает с вилкой у рта, а потом медленно поднимает взгляд на него. Что-то щёлкает у него в голове и даже наколотый на вилку кусочек кажется омерзительным. С презрением он отодвигает тарелку в его сторону. — Что, принцесса, не любительница делиться едой с нищими? А как же ваша хвалённая добросердечность? Скривишиеся губы разъезжаются в такой же презрительной улыбке. — Думаю, я мог бы сделать щедрое пожертвований, добавив в заказ напиток, — он складывает руки на столе, обращаясь ему снова прямо в глаза, — Не могли бы вы, принести мне что-нибудь из закусок? Не стоит торопиться. Можете подзадержаться, главное принесите что-то лучшее. Эндрю расправляет плечи, а потом, даже особо не задумываясь, машет перед его лицом полупустой банкой газировки. — Конечно, вам повезло попасть на акцию «всё под рукой»! Прошу, молодой господин, лучшее пойло, что есть в этом непристойном баре. Вам даже не придётся платить за него! Абсолютно бесплатно и бескорыстно! Любой намек на смех уходит с его лица, он опускает взгляд на банку в его руке, Эндрю даже трясёт её, стараясь подтолкнуть к действию. Он уже чует вкус победы, как растёт отвращение парня и желание смыться. Но вместо этого чёртова ржавая голова хмыкает и протягивает руку, впиваясь захватом в банку и заодно в пальцы Эндрю. Миньярд считает это блефом, но медленно отпускает её. Парень снова переводит взгляд в его глаза, но Эндрю видит, как он по-тихому протирает её салфеткой, прежде чем отпить, так и не оторвав взгляд и не моргнув. Но он тут же морщится. Его маска слегка трескается и он прикрывает лицо отведя лицо на секунды в сторону. — Что это? Килограмм сахара растворенный в воде? — Ну что ты, лучше! В газированной воде! — уже не пряча насмешливого выражения лица сказал Миньярд.

***

Полгода спустя.

Натаниэль повёл себя безответственно и глупо, натолкнувшись на незнакомца. Он не хотел сильно привлекать внимание к своей персоне, поэтому предпочёл не выходить больше в «Нижний». Однако это чувство свободы тяготило, ему безумно хотелось вернуться. А тяготило лишь потому, что, вкусив запретный плод, от него сложно отказаться. Натаниэль не возвращался в то место уже как три месяца. Три месяца он вёл себя, как обычно. Однако в нём будто всё изменилось. Видя, как живут люди, он понимал, что это не райская жизнь, но в какой-то степени они свободны. Он не знал, насколько сильно жаждал почувствовать это чувство. Не знал. Не догадывался. Пока не вкусил это. Он хотел уже забыть о том парне, ведь о нём после того случая ничего не всплыло. Значит, его не узнали. Натаниэль сделал все, чтобы не узнали о нем. И, видимо, сработало. Он хотел уже забыть об Эндрю, о всей той опасной правде, что доверил ему. Натаниэль делал всё, чтобы его не узнали, но Алекс не был таким. Он был свободнее. Он мог доверить часть правды кому-то. Может это глупо, но ему хотелось вновь оказаться в том приюте. Именно поэтому он находился прямо сейчас перед ним, решая, стоит ли оно того. Эбигейл похожа на него. Он вёл себя так глупо уже несколько месяцев, но эта дыра внутри пожирала изнутри. Ему хотелось заполнить её чем-то, но это невозможно. Он один. И всегда будет одинок в своей беде. Быть может, на прошлой конференции стоило подойти к Элисон, но у него не хватило смелости на это. Они игнорировали друг друга всю встречу. Он хотел стать смелее. Но не мог, не когда Отец был доволен им. Одно слово, и Натаниэль словно выныривал из толщи воды всего на миг, чтобы вдохнуть воздух, а затем опуститься на дно. То чувство, прыгая из одного здания на другой, давало ему забыться. Он никогда не мог забыться, ведь везде глаза и уши. Заходя внутрь, то он увидел Эбигейл. Она словно знала, что он зайдёт. Или заметила через окно второго этажа, как он мялся перед входом. — Думала, что уже не зайдёшь, — мягко улыбнулась она. — Вы видели, — только и сказал Натаниэль. Но в нём не колыхало что-либо. Быть может, он ей подарил маленький островок доверия, ведь та никому не рассказала о его позоре. — Конечно, — словно в этом не было ничего такого, ответила Эбигейл, — по правде говоря, я думала, что ты сдашься позже. Однако, видимо, ошибалась. Натаниэль сузил глаза на это утверждение. — Вы знаете о происшествии? — Натаниэль, ты ведь и сам всё прекрасно знаешь, что невозможно это не заметить. Тем более, когда ты регулярно появлялся там четыре месяца. Везде глаза и уши, но не мне тебе об этом говорить. По этому поводу тебе не стоит так беспокоиться. Информация не всплывет. Он пожалел о том, что пришёл. Ему не стоило этого делать. Он не должен был вообще приходить в это место никогда. — Послушай, об этом никто не знает кроме меня. Я держу в секрете твою тайну. Единственное, что знают те люди, что тебя нельзя трогать, и они послушают меня. Не нужно быть идиотом, чтобы сложить два и два. Но он не хотел говорить это здесь. Эбигейл это поняла. Она его понимала и в прошлый раз. Натаниэль не знает, как она это делает и как на это реагировать. Быть может, этот маленький бунт — когда он выбирался — повлиял на него в худшую сторону, но пока он не хочет думать об этом. Эбигейл повела его в комнату, спрятанную за тайными проходами, и Натаниэль удостоверился в своей догадке. Здесь их никто не услышит. Хотя это было понятно и по серьёзному выражению лица Эбигейл. — Вы глава протестующих, не так ли? — Не совсем, — ответила она, — я знаю, что действую ва-банк. Но и ты рисковал. Натаниэль, я верю, что и тебе захочется вступить в нашу организацию. — Вы знаете, кому это говорите?! — начал возмущаться он, скорее из-за паники, нежели из-за чего-то другого. Он уже давно не понимает правильно ли поступает. — Послушай меня, прошу. Я наблюдала за тобой эти два месяца. Не знаю как ты проскальзывал мимо охраны, но по тебе было видно, что ты счастлив. Разве ты не хочешь сломить государство? Я знаю, что в тебе это живет. Жажда. — Ты заблуждаешься. — Он впервые перешел на ты. — Эбигейл, если я тебя не сдал, то это не значит, что не сдам. Это измена государству Равленья. Я не преступник. Я один из них. — И долго будешь продолжать себя в этом убеждать? Ты предал их как только оказался в «Нижний». Предал! — Я не сделал ничего плохого! Каждый может там оказаться. — Но тебе почему-то запрещено, я права? Зачем. Для чего он пришел сюда. Он должен сдать её, и тогда его Отец будет им гордиться. Именно так он должен поступить. Но Натаниэль оказался дома. Он не помнил, как дошел до дома. Всё было словно в тумане. Он лежал на кровати, спрятавшись под одеялом, и выглядел со стороны неидеально. Даже спать нужно правильно и идеально, а он подвинул ноги ближе к груди, выглядя со стороны, как комок мусора. Он мусор. Ничтожество. Предатель. Эбигейл права. Точно, он ведь выбежал из той комнаты. Он не помнил дорогу, когда они шли, но каким-то образом сумел сбежать. Женщина его не останавливала. Она будто всегда знает, что делает, и он ведётся. Так глупо ведётся. Она играет на его слабости. Слабак. Желудок резко начал тянуть, и Натаниэль встал, сбросив одеяло, он побежал в ванную комнату. Ему повезло, что выходить в коридор не надо, ведь всё находится внутри его комнаты, разве что кроме кухни. Он опорожнил, желудок и стало пусто. Одиноко. Боль в животе всегда сопровождает его в эти моменты. Как бы говоря, что он не один. Он доводит себя, старается, как может, на пределе своих способностей, но гнусный мозг ему на это всегда отвечает: «Ты не стараешься. Просто ноешь.» И этот голос прав. Он не старается. Так что его выбор очевидный — забыть о случившемся и больше никогда не возвращаться к этой разгульной жизни. Он станет преемником и будет идеальным. Победит тех, кто против правительства, честным путем как его и обучали, не используя такие корыстные способы, как Эбигейл. Его день начался, как и всегда: учеба, борьба по карате, ужин с Отцом. Он решил отречься от всего и заниматься только учебой. Раньше он прогуливался по парку, но теперь ему не хочется этого делать. Дефектность нужно искоренить. И его мозг вновь стал сыпким. Дни слились воедино. Натаниэль после очередного сна даже решил прекратить спать. Ему снилось, как он перепрыгивал здания, звонко смеясь, даже видел рядом свою мать, и она улыбалась так, как не делала этого при жизни. Это выглядело, как сыпучий песок, что-то настолько отдаленное, словно его кожа не принадлежит ему. Кожа — это наружный покровный орган человека и позвоночных животных. Она образует границу между организмом и внешней средой. Кожа является крупнейшим по площади органом тела. Верно, не стоит думать о чём-либо, кроме учебы. Он должен знать всё. Уметь всё. Даже сейчас если у него в глазах появляются тёмные пятна, то это означает лишь одно — он должен идти вперёд, не обращая внимание ни на что. Садясь за стол, он открывает следующий учебник. Этот учебник был странным со стороны. Его раньше он не видел. Открыв, он увидел то, чего не ожидал. Как это могло оказаться у него? Рассказ о человеке, который мечтал быть свободным. И делал всё ради осуществления этой мечты. Такова была аннотация книги. Натаниэль не знал, что его дёрнуло прочесть, но он начал. История о мальчике, похожем на него. Он чувствовал отвращение к этой похожести, но, проникаясь всё больше в этим рассказом, не мог остановиться. Он начал читать примерно в час дня, а закончил, когда на часах уже показывало семь часов вечера — время, когда приходит его Отец, и он должен встречать, таков устав. Натаниэль бросил книгу, пот скатился по лицу. Время было ровно семь. Семь. Его нет внизу. Он разочаровал Отца? Взяв книгу, он положил ее под матрасом, по его мнению из-за этой книги его могут сильнее наказать. Спускаясь вниз, он увидел Его. — Почему опаздываем? — спросил Натан обманчиво спокойно. — Занимался, Отец. — Мне докладывают, что в последнее время ты и делаешь, что занимаешься. Даже больше не тратишь время на прогулки. Натаниэлю казалось или же Натан и впрямь не злился? Это странно. — Так и есть, Отец. — Что случилось? Натаниэль задержал дыхание. Он не мог дышать. Не мог. Ему это снилось? Его Отец спрашивает о самочувствии? Это проверка? Ложь? — Честно говоря, я не силен в этом. Но Натаниэль, сын мой, ты сам не свой. Ты угасаешь. Это папа. Не Отец, а его папа! Он не смог сдержать слёз. Натаниэль только и делал, что стоял и плакал. Слёзы текли ручьем. Почему же так больно? «Конечно тебе больно. Ведь это сон.» Натаниэль открыл глаза. Он уснул за столом — это что-то новенькое. Затем он почувствовал, что щёки мокрые. Он и вправду заплакал. Лежит на столе, и слёзы стекают по лицу. Не может их остановить, как тогда. Посмотрев на часы, он увидел, что время три часа дня. Он поспал всего два часа или больше? Натаниэль помнил смутно, как встретил Отца, затем снова отправился учиться и решил, что эта ночь будет бессонной. Вспомнив про тот рассказ, он решил проверить под матрасом. Книги не оказалось. Ему приснился этот день, а это означает, что он все же уснул. Но когда? Он проспал все? Какой сегодня день недели? Когда он виделся в последний раз с Эбигейл? Он всё же тонул. Умирал. Это похоже на смерть. Когда это закончится? Но закончится что? О чём он молит? Что он просит? Он хочет увидеть человека. Больше не может с этим жить. Эбигейл. Она так похожа на его маму. Ему уже плевать, что та им воспользуется. Воспользуется слабостью. Он просто хочет увидеть живого человека. Не настоящего. Натаниэль оказался снова перед этим детским домом. Уже не медля, он заходит внутрь и видит девочку. Кажется, её звали Робин. — М-да уж, ты похож на мертвяка. Херово у тебя получается скрывать усталость. — Сильно? — спросил он. Его это по какой-то причине не напрягало. Быть может, он устал бороться. Видимо, на его лице это было написано, и Робин стала серьёзной. — Подожди здесь. Я позову её. А может ли быть и это сном? Робин быстро убежала, а затем послышались шаги. Шаги Эбигейл. — Мне, конечно, говорили, что все плохо, но я думала, что не настолько, — только и сказала она. Потом развернулась, по-видимому, как по прошлому пути в секретную комнату. Натаниэль следовал за ней. Он старался запомнить хоть что-то. Но не выходило. Его память стало слишком отвратительной. Почему он так себя ощущает? Они снова оказались в этой комнате, как и в прошлый раз. Он попытался рассмотреть, что здесь находится. Но информация проходила мимо него. Точнее, он видел перед собой мебель, но забывал то что видел. Это странно. — Натаниэль, — начала говорить Эбигейл, — ты, боже, я даже не знаю как это сказать. Ты меня слышишь? Почему это он должен её не слышать? Он взглянул на нее. Серость. Мир всегда такой серый? Она продолжила говорить. Что она говорит? Нужно напрячь уши. Но от самого слово «напрячь» его начинает тошнить. А как он выбрался на улицу? И почему он здесь? Эбигейл хватает своими руками его лицо, тормоша слегка в разные стороны. И тут снова на него давит эта реальность жизни. Она сжимает его, но он слышит теперь Эбигейл. — Натаниэль, ты ломаешься, — прошептала она. — Если это так и продолжиться, то ты можешь умереть. — В чем смысл? — его голос прохрипел вопрос, но не смог озвучить одного слова «жизнь». Это в принципе ей и не надо было. Как обычно все поняла. — Ты теряешь себя. Разве тебе не хочется быть свободным? — Нет смысла мечтать о несуществующем. — Если бы и впрямь не было бы смысла, то почему ты здесь? Он не знал. Его просто терзает что-то. А может он не хочет этого признавать. Он перепрыгивал через здания, спускался с помощью колонн и бежал туда. Это чувство эйфории. Он не был Натаниэлем. Так он не делает. Это был… кто? Может ему стоит попробовать. Стоит. Это осознание ударило по нему и он начал видеть краски вокруг четко. Эта комната была светлой в отличие от всего здания. — Эбби, — впервые он назвал ее так, — я хочу попробовать. Не могу дать ответ насчет организации, ведь- Она его тут же перебила. — Натаниэль, меня это не волнует. Я просто не хочу, чтобы ты был в таком состоянии… — Почему? — уже который раз задает этот вопрос. — Потому что увидев тебя, я сразу поняла — потерянный ребенок. Я сталкивалась с такими детьми уже много раз. И это не жалость, я хочу дать каждому такому ребенку место, в котором ему будет лучше. У них нет своего, и мне хочется, чтобы оно у них было. — Благотворительность? — Нет, — только ответила она и улыбнулась. — Ты пропал после того разговора на пять месяцев. — Что? — вырвалось из него. Ему казалось, что прошло мало времени. Он не ощущал этого. Он встречал Отца? Занимался чем-то? Но чем? Что он вообще за это время сделал? Его осенило, что сознание плывет. Снова тёмные пятна на глазах и головокружение. — Ложись отдыхать. Разбужу тебя вечером и продолжим, когда ты не будешь на грани обморока. — Хорошо, Эбби. Она его взяла под локоть и подвела к дивану. Он был здесь все это время? Впрочем его это уже не волновало, и он лёг. Глаза сами собой закрылись, когда тело ощутило на себе плед, ему стало легче, и он уснул. В этот раз он спал спокойно, забыв обо всех проблемах, что могли его поджидать за такое своеволие.