7. О красоте (Скиталец|Воларэ, Наскосто)

«Господи! О, помилуй меня. Изгладь беззаконья мои», — прошептал он так про себя. Когда Воларэ вдруг сказала, подарок его — новенького «Бунтаря» — отложив: — Этого мне не надо. Я хочу, чтобы ты стал моим первым. Проведи со мной ночь. Не сыскать утешенья помыслам и рукам, соли, что предательски с глаз потекла. Он и быстро спрятал их в пястях — страх в стыд превратился — в жажде выдрать. Благо, что из-за холода не снял балаклаву — не узреть дрожь в устах. Некогда, в куда более ранние годы, он солгал сам себе, что свобода — невозможность указа. Ни сказать, ни что делать. Вскоре же увидал слишком много «свободных» людей, что зовут себя львами по неизвестному праву. Как и тех, кто сие совершал из-за нереальности прервать цикл. А ведь есть ещё ARC. И хоть выкупил он её, разрешив выбрать имя, всему научив — не оставил в час трудный — прошлое в Воларэ въелось крепко. Она думала, что обязана отплатить — наградить так, как ей в голову вбили хищники с пендольского аванпоста, что все знающие, смешка ради, Дворцом Ледяным обзывали. Ведь сегодня полногодье девичье — это в их (её) понимании важно невероятно. А Скиталец вырвал Воларэ оттуда до того, как успели бы ей насладиться всякого рода мерзавцы и дальше, с течением лет, только пуще. Но творение неизбежно следы оставляло. Он внезапнейше ощутил себя чрезмерно-таки старовидным и «лицемерным», равно уж давно не способен угнаться за тем, как сейчас ваяла существование для рода людского Поверхность — что Волна вторая по счёту явилась в их дом планетарный. — Но... почему я? — он по-настоящему растерял все слова, кои были способны облечь оглушительную какофонию собственных чувств и противоречий. Дыхание перехватило, а руки он положил на колени, чтобы скрыть тремор. — Разве за время наших путешествий тебе никто не приглянулся? И... Его перебили. — Чего ради мне какой-то мусорщик? Я его даже знать не буду! — Воларэ подобралась на своей подстилке из шкур, будто готовая биться за каждую букву. На лице, потерявшем полноту черт, проступила гримаса истинного недовольства. Точно абсолют очевидного, поменявшись местами, уже объясняла ему она, а не наоборот. — Я догадываюсь, что это может быть хорошо. Так ведь? Я слышала, даже когда всем поначалу плохо. Ну вот, я и хочу этого с тем, кому могу верить. Кровавой Луной полыхали внутри рассуждения: о лике со станом, что ещё природа формировала — она столько пережила... Он знал почву ту, откуда растут инородные ужасающе-прегротескные корни, что за люди то семя в сырой перегной посадили. И сжинать что хотели скорее. Объективно, и впрямь мог б её взять — столько, сколько бы восхотел. Сейчас Воларэ более чем способна кого-нибудь заворожить — была очень смышлёной и симпатичной. Он оставил б стигмат в окончании развлечения, если сгинет — эдакое напоминание об ошибке, что преследовать будет дальше во многих аспектах. Учитывая уклад поверхностного отшельника вкупе с возрастом, удача ему вряд ли ещё раз так улыбнётся... Скиталец поднял воззрение к потолку их тесного и укромного убежища — в болотах на Дамбе мало кто ищет самоделки-подземки. Свет одинокого фонаря отбрасывал на истрёпанные временем стены длинные тени, малюя шероховатые звериные тела и их костлявые цепкие лапы. Оба лишь пару часов назад привели себя в относительный чистоплотный порядок, прежде чем снова одеться — перегретые энергоячейки дурно делились теплом. Но в этом — будущем сне — всё ещё не было и капельки плотских влечений. — Я не могу этого сделать, дорогая, — ответил он опосля затянувшегося молчания, взглянув в её прищуренные глаза. Всё это уязвимое и выученное, а не та форма искренности, которую следовало бы подразумевать и осознавать. Во Дворце она могла невольно многому научиться — даже от собственной матери, однако... — В сексе нет ничего чудесатого. Тем не менее... твой первый раз должен произойти не со мной. Хотелось б добавить: не считал её он ребёнком, она ему ничего не должна. Но лелеял надежду, что теперь это ясно и так. — Но я правда сама... — начала было. Взамен, Скиталец только безмолвно покачал головой, показав, что нет места уступкам на этой дуэли. Он постиг: Воларэ впрямь пришла к какому-то выводу на его счёт ещё раньше. Ждала, полагая: полнолетие служит своеобразным сигналом для действа. Где-то между годами безвольного существования и тем периодом, когда они совместно строили что-то хрупкое и светлое. В моменты прозрения, что, воздав ей свободы, ту не будут использовать, как заблагорассудится. Несмотря на то, что мир в основе своей давно прогнил везде где можно и даже нельзя. Оттого и сомнения. Тем и жарче рядом с ней становилось, будто снаружи нет промозглой зимы. Разумение о том, что пред ним благо — он сумел сохранить её душу — лишь напомнило в муке: подобных ей нескончаемо мало. День ото дня становилось лишь меньше. Их гнали и упрекали за дар, ломали и кутали в паутину невежеств, пороков. Рассчитывал лишь, что пробудет великой подольше. — Тогда, от тебя мне всё ещё это не нужно, — мягко — пускай незаметно, — он улыбнулся. Как бы в противовес раскрыл руки. — Иди-ка сюда. Воларэ в удивлении отложила свой гаджет, с которым возилась, и осторожно переместилась чуть ближе, но ещё больше опешила когда он, сграбастав её в куль-охапку, обнял крепко-крепко. Поколебавшись, она заключила его в кольцо своих рук. Скиталец видел как, прикрыв веки от расслабления, девушка вырисовывала тихим дыханием на металле его нагрудной брони хитроумнейшие узоры из капелек конденсата. Влага та пропадала меж трещин-зазоров — дурной облик, что вертелся всё в разуме, сердце и на языке. Мир расплавил в агонии катаклизмов с Исходом старые цепи, сковав ярмо твёрже и тяжелее. Надеялся: пусть кандалы добронравных вновь не замкнутся, коли справиться с ними сумели. Поглаживал он чужие ломкие волосы под капюшоном. — Спи, доброй ночи. Ему ничего не сказали. Сон Воларэ поглотил где-то в миг его размышлений.

***

— Отец, — хриплая ложь. Всю жизнь одинок был. Не ведал, что сделал с ними двумя. — Я рад снова жать тебе руку. Ты позвал и я выбрал явиться. С неделю назад он оставил записку в рейдерском тайнике, спрятанном в скалах. Там, где знал, что послание обнаружит необходимый ему человек. Парень подле чуть старше его нынешней спутницы. И закрылась фигура под чернотой тканой почти до краёв глаз таких же. Лишь искусственные цветы, что усеяли швы одёжки по плечам, ногам и рукам его выдали б на пейзаже индустриальных разломов, земной голой грязи иль на снегу. В схрон Наскосто явился под полдень другого дня, прогнав кодовым стуком гипнотически-безопаснейшую утреннюю дремоту. Скиталец не обмолвился ни словечком о нём — незнание и с иной стороны обоюдно. Ведь свободные люди, а не смел он решать, что им думать. Но всё это неважно, потому как заметил, что с уверенно-сказанным Косто, Воларэ поняла кое-что, опустив пушку бывшую наизготовку: — Прикончим пендольских ублюдков?