Реальная пустота

Бывает момент, после которого уже ничего не будет как раньше. Не потому что случается что-то из ряда вон выходящее. А потому что внутри у тебя что-то щёлкает. Ломается. Отключается. Как выключатель, который кто-то перевёл в положение «выкл». Алёна не помнит, когда именно это произошло. Может быть, в тот день. Может быть, раньше. Может быть, она была уже выключена давно, просто продолжала двигаться по инерции. Утро началось обычно. Будильник. Пустая кухня. Холодный чай, который она заварила себе сама. Магазин открывается в восемь, родители ушли в шесть. На столе записка: «Деньги на полке». Алёна берёт деньги. Пятьсот йен. На обед. Она не будет обедать – уже давно не обедает. Потому что в столовой её никто не ждёт, а есть в одиночестве под взглядами тех, кто смеётся над тобой, невозможно. Она одевается. Тёплый свитер – тот самый, старый, с вытянутыми рукавами. Джинсы. Кеды. Кулон с солнцем на шее. В зеркале на неё смотрит бледная девочка с карими глазами, в которых больше нет того тёплого оттенка американо. Они просто карие. Уставшие. Пустые. «Сегодня будет хороший день», – говорит она себе. Потому что так надо. Потому что если не сказать – никто не скажет.

***

В школе всё как обычно. В коридоре кто-то бросает: «Солнышко, свети ярче, мы тебя не видим». Смех. Алёна улыбается – той самой улыбкой, которую она отрепетировала до совершенства. На уроке Горе сидит через два ряда. Она в хорошем настроении – это видно по тому, как она перекидывается шутками с соседкой. Алёна смотрит на неё краем глаза. Ловит каждое движение. Каждый взмах фиолетовых волос. «Какая она красивая», – думает Алёна. И тут же: – «Почему я всё ещё так думаю?» Она не знает ответа. На большой перемене она идёт в туалет. Просто чтобы переждать. Там тихо. Там можно постоять у раковины, посмотреть на себя в зеркало и напомнить себе, что ты существуешь. Дверь открывается. Входит Горели. Алёна замирает. Сердце колотится где-то в горле. Она хочет выйти, но ноги не слушаются. Лиза смотрит на неё. Взгляд скользит по лицу, по свитеру, задерживается на кулоне. – Ты всё ещё носишь эту дешёвку, – говорит Горе. Алёна молчит. Она не знает, что сказать. Горе подходит ближе. Алёна чувствует запах – тот самый, горький, табачный, от которого кружится голова. – Ты вообще умеешь разговаривать? – спрашивает Лиза. В её голосе нет злобы. Только скука. Будто Алёна – насекомое, на которое можно наступить, а можно и не наступать. Без разницы. – Умею, – тихо говорит Алёна. Горе усмехается. Смотрит на кулон ещё раз. Протягивает руку. Алёна не двигается. Пальцы Горели касаются золотистого солнышка. Холодные пальцы. Алёна чувствует их даже через одежду. – Солнце, – говорит Лиза, разглядывая кулон. – Смешно. Ты же совсем не светишься. Ты серая. Никчёмная. Она отпускает кулон. Поворачивается и уходит, не закрыв за собой дверь. Алёна стоит у раковины. Смотрит на себя в зеркало. Глаза не плачут – слёз больше нет. Она проводит пальцами по кулону, там, где его касалась Горе. «Она прикасалась ко мне», – думает Алёна. – «Сама. По своей воле». Это единственное, что останется от этого дня. После уроков – групповая работа по истории. Учительница разбивает класс на команды. Алёна попадает в одну группу с Горели. Это первый раз за долгое время. Обычно её или не замечают, или специально отсаживают. – Садитесь вместе, – говорит учительница. – Работу сдадите в конце урока. Алёна садится рядом с Лизой. Близко. Так близко, что чувствует тепло её тела. Горе не смотрит на неё. Листает учебник, будто Алёны не существует. – Что делаем? – спрашивает Алёна. Голос дрожит, но она старается говорить ровно. – Не знаю, – бросает Горе, не поднимая глаз. – Ты умная? Вот и делай. Алёна берёт листок, ручку. Начинает писать. Она хочет сделать хорошо. Чтобы Горели увидела, что она полезная. Что её не стоит выкидывать. Она пишет быстро, аккуратно. Иногда поглядывает на Лизу. Та сидит, откинувшись на спуле, смотрит в окно. На Фудзияму. На небо. Куда угодно, только не на Алёну. – Готово, – говорит Алёна через пятнадцать минут. – Проверь, пожалуйста. Горе берёт листок. Читает. Алёна ждёт. Внутри всё сжимается. – Нормально, – говорит Горели и бросает листок на стол. – Сдавай. Это «нормально» – больше, чем Алёна слышала от неё за последние месяцы. Она почти счастлива. Почти.

***

Последний урок отменяют. Учитель заболел. Все собираются и расходятся по домам. Кто-то идёт в кафе, кто-то гулять, кто-то просто стоит у школы и болтает. Алёна выходит на крыльцо. Осень. Холодно. Она застёгивает куртку и собирается идти домой. – Солнышко, стой. Голос Горе. Алёна оборачивается. Горели стоит в окружении своих – трое девушек, двое парней. Все смотрят на Алёну. Все улыбаются. Но улыбки недобрые. – Что? – тихо спрашивает Алёна. – Ты сегодня хорошо поработала на истории, – говорит Горе. – Мы хотим тебя отблагодарить. Алёна не верит. Не может поверить. Но в груди уже разгорается маленький огонёк надежды. Глупой, детской, опасной надежды. – Пойдём с нами, – говорит Лиза. – Погуляем. – Куда? – спрашивает Алёна. – За школу. Там пустырь. Посидим, поговорим. Алёна знает этот пустырь. За школой, за старым спортзалом. Там никого не бывает. Там тихо. И там никто не услышит криков. Она знает это. Но надежда перевешивает страх. «Может быть, в этот раз всё иначе, – думает она. – Может быть, она правда хочет поговорить. Может быть…» – Хорошо, – говорит Алёна. – Я иду. Она идёт за ними. Сзади всех. Как всегда. Пустырь встречает её запахом сырой земли и ржавого металла. Где-то валяются старые покрышки. Над головой – серое небо. Горе останавливается. Поворачивается к Алёне. – Знаешь, солнышко, – говорит она. – Ты меня бесишь. Алёна замирает. – Ты ходишь с этой своей улыбкой. С этим дурацким кулоном. Думаешь, ты лучше нас? Думаешь, ты особенная? – Нет, – шепчет Алёна. – Я не думаю… – Молчи, – перебивает Горе. Она подходит ближе. Её глаза – тёмные, холодные – смотрят прямо в душу. – Ты никто. Ты пустое место. И мы хотим, чтобы ты это поняла. Она кивает своим. Парень – широкоплечий, с короткой стрижкой – подходит к Алёне и вырывает у неё рюкзак. Бросает на землю. Девушки смеются. – Что вы делаете? – голос Алёны срывается на писк. – Зачем? – Затем, – говорит Лиза. – Чтобы ты больше сюда не приходила. Чтобы тебя не было. Алёна пятится назад. Спотыкается о покрышку. Падает. Больно ударяется локтем. – Не надо, – шепчет она. – Пожалуйста. Горе наклоняется над ней. Берёт кулон в руки. Тот самый. Солнце. – Эта штука, – говорит Лиза, вертя его на цепочке. – Ты её никогда не снимаешь. Думаешь, она тебя защищает? – Отпусти, – просит Алёна. – Это моё. Единственное… – Всё, что твоё – никому не нужно, – перебивает Горели. Она дёргает цепочку. Та рвётся. Кулон падает на землю. Горе ставит на него ногу. – Нет! – кричит Алёна. В первый раз за долгое время – в голос. – Не надо! Пожалуйста, только не это! Она пытается встать, оттолкнуть Лизу, но парень хватает её за плечи и удерживает. Алёна дёргается, но он сильнее. Горе смотрит на неё сверху вниз. В её глазах – ничего. Абсолютная пустота. Она наступает на кулон каблуком. Раздаётся хруст. Негромкий. Сухой. Как треснувшее стекло. Как сломанная кость. Как последняя надежда. Лиза убирает ногу. От кулона остались осколки. Золотистые, но мёртвые. Солнце больше не светит. – Пошли, – говорит Горе своим. – Наигрались. Они уходят. Все. Не оглядываясь. Парень отпускает Алёну, и она падает на землю лицом вниз. Они уходят, оставляя её одну на пустыре, в грязи, среди осколков. Алёна не знает, сколько лежит так. Пять минут. Полчаса. Час. Земля холодная. Свитер промок. Где-то вдалеке слышны голоса – возвращаются младшеклассники с прогулки. Но никто не сворачивает на пустырь. Никому нет дела до девочки, которая лежит в грязи. Она поднимается медленно. Руки дрожат. Колено разбито – она не заметила, когда. Лицо в земле. Волосы спутались. Она смотрит на осколки. Пытается собрать их. Маленькие кусочки золотистого стекла. Некоторые размером с ноготь, некоторые – как песок. Их не склеить. Не починить. Алёна садится на колени и собирает их в ладонь. Аккуратно. Бережно. Будто это не стекло, а её собственное сердце. Потом встаёт. Берёт рюкзак. Идёт домой. Она не плачет. Слёз нет. Только пустота. Та самая пустота, которую Горе носила в себе и которую теперь передала Алёне, как эстафетную палочку. Дома никого нет. Как всегда. Алёна заходит в ванную. Смотрит на себя в зеркало. Глаза красные, но сухие. На щеке грязь. На свитере – земля и трава. Она снимает одежду. Включает душ. Вода горячая, почти кипяток. Она стоит под струёй и смотрит, как грязь стекает в слив. «Я чистая, – думает она. – Снаружи. А внутри?» Она выключает воду. Вытирается. Надевает пижаму. Идёт в свою комнату. Садится на кровать. Смотрит на стол, где лежит дневник. Она не открывает его сразу. Сначала долго сидит, обняв колени. Качается вперёд-назад. Как в детстве. Как тогда, когда было страшно и не к кому пойти. Потом берёт дневник. Открывает на чистой странице. Ручка дрожит в руке. Алёна делает глубокий вдох. Выдох. Пишет. «Сегодня Горе сломала мой кулон. Он был золотой. Как цвет надежды. Теперь он разбит. Я не знаю, зачем я пишу это. Меня всё равно никто не прочитает. Но если не напишу – задохнусь. Я люблю её. Даже сейчас. Даже после всего. Я люблю её, и это самое глупое, что я делала в своей жизни. Потому что она не любит меня. Она даже не ненавидит. Она просто не замечает. И когда замечает – делает больно. Почему я не могу остановиться? Почему я не могу просто взять и перестать? Наверное, потому что тогда у меня вообще ничего не останется. Я устала. Я так устала. Я пыталась. Правда. Я улыбалась, когда хотелось плакать. Я шутила, когда хотелось кричать. Я любила того, кто меня ненавидит. Я больше не могу. Сегодня я смотрела на осколки своего кулона. И думала: я такая же. Была целой, а теперь разбита. И никто не будет меня склеивать. Может быть, это конец. Может быть, это уже конец, а я просто не заметила. Прощайте все. Если кто-то это прочитает – знайте. Я не хотела быть одинокой. Просто так получилось». Алёна закрывает дневник. Аккуратно кладёт его на стол. Ложится на кровать, укрывается одеялом и смотрит в потолок. Она не спит. Она ждёт. Чего – сама не знает. Может быть, чуда. Но чудес не бывает.