Одна в целом мире

Наступает момент, когда боль перестаёт быть болью. Она становится фоном. Чем-то привычным, как шум за окном или как собственное дыхание. Ты перестаёшь замечать, что тебе плохо, потому что плохо – это теперь твоё нормальное состояние. Алёна не помнит, когда это случилось. Может быть, после того раза, когда её толкнули с лестницы и она упала так неудачно, что неделю не могла повернуть голову. Может быть, после того, как Горе назвала её «дохлым солнцем» при всех, и никто не засмеялся – потому что это уже не было смешно. Может быть, всё смешалось в один серый ком, который она таскала в груди каждый день. Она ходит в школу. Отвечает на уроках. Получает четвёрки и пятёрки. Улыбается, когда надо. Говорит «нормально», когда спрашивают «как дела». Никто не спрашивает второй раз, потому что никто не ждёт другого ответа. Алёна становится профессионалом в том, чтобы делать вид, что всё хорошо. Она настолько хороша в этом, что однажды сама почти верит. Но по ночам, когда село засыпает и Фудзияма темнеет на горизонте, она лежит в кровати и смотрит в потолок. Глаза открыты. Мысли не останавливаются. Она вспоминает все слова, которые сказала Горе за последние три года. Каждое. Хранит их в памяти, как коллекцию. В этой коллекции есть редкие экземпляры – те, что были почти добрыми. Она перебирает их, как чётки, пытаясь найти смысл. «Надень куртку». «Ты всегда одна». «Заткнись, у тебя голос как у раненой кошки». Последнее – не из добрых. Но Алёна держится и за него. Потому что даже это – внимание. Даже это значит, что Горе её слышит. «Может быть, – думает Алёна, – если я буду терпеть достаточно долго, она увидит, что я сильная. Что меня нельзя сломать. И тогда она зауважает меня. Или полюбит». Она не понимает, что терпение не делает тебя сильным. Оно делает тебя удобной мишенью. В школе тем временем ничего не меняется. Компания Горели продолжает своё. Алёна давно перестала быть новостью. Она стала традицией. Ритуалом. Чем-то, что делается по привычке, без злобы, без мысли – просто потому, что так принято. – Солнышко, принеси мне воды, – бросает кто-то в столовой. Алёна молча идёт и приносит. Потому что если не принести – будет хуже. – Солнышко, посмотри на меня, – говорит другая. – Ты такая смешная, когда боишься. Алёна поднимает глаза. Улыбается. Искусственно, но правдоподобно. Она научилась этой улыбке за три года. Её можно носить как маску. Лиза не участвует в этих играх. Она стоит в стороне, прислонившись к стене, и смотрит. Просто смотрит. Её фиолетовые волосы падают на лицо, и по её глазам невозможно понять, о чём она думает. Иногда Алёне кажется, что Горели тоже устала. От всего этого. От себя. Но потом Горе усмехается – и Алёна понимает, что это была иллюзия. Однажды происходит то, что ломает что-то внутри Алёны окончательно. Не потому что это было самое страшное. А потому что это было самое тихое. Перемена. Алёна стоит у окна на втором этаже. Смотрит на школьный двор, где бегают младшеклассники. Они смеются. У них всё впереди. Они ещё не знают, что мир может быть жестоким. – Привет, – говорит кто-то сзади. Алёна оборачивается. Это девочка из параллельного класса. Они не знакомы. Девочка смотрит на Алёну странно – не как на пустое место, а как на человека, которого ей жалко. – Слушай, – говорит девочка, оглядываясь по сторонам. – Я видела, что они с тобой делают. Это неправильно. Ты не должна терпеть. У Алёны перехватывает дыхание. Кто-то заметил. Кто-то сказал вслух. Кто-то признал, что это происходит на самом деле. – Ты можешь пожаловаться директору, – продолжает девочка. – Или родителям. Или в полицию. Это же буллинг, это серьёзно. Алёна смотрит на неё. Хочет сказать: «Я пробовала. Никто не помог». Но слова застревают в горле. Девочка ждёт ответа секунду, две, три. Потом её лицо меняется. Жалость сменяется неловкостью. – Ладно, – говорит она. – Я просто… ну, как хочешь. И уходит. Алёна остаётся одна у окна. Она смотрит в стекло. Видит своё отражение – бледное, уставшее, с карими глазами, которые когда-то были тёплыми, как американо. «Почему я не сказала ничего? – думает она. – Почему не попросила о помощи?» Она знает ответ. Потому что уже просила. И ничего не изменилось. Потому что бояться помощи страшнее, чем бояться боли. Потому что если тебе помогут, а потом всё равно станет плохо – что тогда останется? Она поворачивается и идёт на урок. Никто не замечает, что она плачет. На уроке литературы они проходят стихи. Учительница читает вслух что-то про осень и одиночество. Алёна не слушает. Она смотрит на Горе, которая сидит через два ряда. Горе что-то пишет в тетради. Она красивая. Даже когда злая – особенно когда злая. Её профиль похож на античную статую, только волосы фиолетовые, а в глазах – лёд. «Я люблю тебя», – мысленно говорит Алёна. «Я не знаю за что. Я не знаю почему. Но я люблю тебя». Горели поднимает глаза. Смотрит прямо на Алёну. На секунду – всего на одну – в её взгляде мелькает что-то. Удивление? Интерес? Потом она отворачивается. Алёна запоминает эту секунду. Вечером она откроет дневник и напишет: «Сегодня Горе смотрела на меня на уроке литературы. Она делала вид, что нет, но я видела. Она смотрела. И в её глазах что-то было. Может быть, ей тоже одиноко. Может быть, она просто не умеет иначе». Через три дня Алёна снова идёт к классному руководителю. Она готовилась. Написала список того, что произошло. Даты, имена, свидетели. Она думала: если привести факты, учитель не сможет отвернуться. – Меня толкнули с лестницы во вторник, – говорит Алёна, разворачивая листок дрожащими руками. – У меня синяк на спине. В четверг кто-то вылил сок в мой рюкзак. Испорчены все тетради. В пятницу меня обозвали… – Алёна, – перебивает учитель. Он даже не смотрит на её список. – Мы уже говорили об этом. – Но вы не сделали ничего, – голос Алёны ломается. – Я прошу помощи. Мне больно. Учитель вздыхает. Так вздыхают, когда ребёнок просит то, что невозможно дать. – Я поговорю с ними, – говорит он. – Но ты должна понимать: если я скажу им, что ты жаловалась, станет только хуже. Ты готова к этому? Алёна замирает. Он прав. Она знает, что он прав. Если Горели узнает, что Алёна пошла жаловаться – это будет конец. Не той жизни, которая у неё есть, а того маленького шанса на нормальность, который ещё теплится. – Не надо, – тихо говорит Алёна. – Не говорите им. Учитель кивает. Он выглядит почти довольным. – Вот и хорошо. Держись. Всё наладится. Алёна выходит из учительской. Она идёт по коридору, потом по лестнице, потом по улице. Идёт, не разбирая дороги. Ноги сами несут её к дому. Дома никого нет. Как всегда. Она закрывается в ванной, садится на холодный пол и плачет. В голос. Без звука. Рыдания выходят беззвучными, потому что она уже давно разучилась кричать. «Никто не придёт, – думает она. – Никто не спасёт. Я одна». Она сидит на полу в ванной, обнимает колени и качается вперёд-назад. Это единственное, что её успокаивает. Ритм. Движение. Как в утробе, где было тепло и безопасно. Она вспоминает, какой была в детстве. Смешной девчонкой, которая не боялась петь во весь голос. Которая играла сама с собой в песочнице и не чувствовала себя одинокой. Которая верила, что однажды у неё будут друзья, любовь, счастье. «Куда всё ушло?» – спрашивает она у пустоты. Пустота не отвечает. В тот вечер она не открывает дневник. В первый раз за два года. Она просто ложится в кровать, укрывается одеялом с головой и лежит без движения. Часы тикают на стене. Где-то лает собака. Фудзияма стоит на горизонте, залитая лунным светом – белая, молчаливая, равнодушная. Алёна не спит. Она думает о том, как было бы хорошо, если бы она могла просто исчезнуть. Не умереть. Нет. Просто исчезнуть. Раствориться в воздухе. Перестать быть. Чтобы никто не вспоминал. Чтобы никто не искал. «Меня и так никто не ищет», – думает она. И это самая страшная мысль из всех, что были. На следующий день Горе снова смотрит на Алёну. Но теперь в её взгляде нет ничего. Ни злобы, ни интереса, ни даже привычного презрения. Просто пустота. Лиза смотрит сквозь неё, как сквозь стекло. Алёна понимает: она стала невидимкой. Даже для той, кто делал ей больно. И это почему-то больнее, чем любой толчок с лестницы. «Я не знаю, что хуже, – напишет она позже в дневнике. – Когда тебя ненавидят или когда тебя не замечают. Раньше я думала, что ненависть. Теперь я не уверена». Она закрывает дневник, кладёт голову на руки и сидит так до самого вечера. Родители придут за полночь. Они не зайдут в её комнату. Они не спросят, почему она не ужинала. Алёна больше не ждёт.