kids ready to go

Что бы вы сделали, оказавшись с коллегами за бутылкой виски после завершения смены в элитном ресторане в центре Питтсбурга? Может, завели какой-нибудь интересный разговор или сыграли бы в игру на выпивание? И были бы правы, надо сказать, потому что иногда Владу кажется, что жизнь его выдумал кто-то свыше, и, кажется, ему очень нравится наблюдать за выражением полного ахуя на лице молодого человека. Сначала это был переезд в Америку в 18 несчастных лет, неожиданное поступление в университет, отношения длиною в полтора года и счастливая жизнь в названой «пендосии». А потом резкое появление Дарьи на пороге его апартаментов часа в три ночи. Полностью мокрая от дождя, с тяжёлым чемоданом в руке, но с таким радостным лицом, что Владу ненароком показалось, что к нему пожаловала не младшая назойливая сестра, а добрейший золотистый ретривер, которого хотелось согреть, покормить и смиренно любить, о чём Влад, конечно, сестре никогда не расскажет — настолько пасть ради неё он готов, но знать ей об этом не обязательно. Так Даша и прописалась у своего старшего брата, успешно подавшись в колледж на журналистику. С гражданством тоже вышло как по маслу: грин-карта, которую Влад получил, устроившись в небольшую кофитеррию около своего общежития, а потом статус беженца, которого Влад долго и упорно добивался, доказывая всем, кому мог, что бисексуалов в России тоже привлекут. Рассказывал о том, что ему туда катастрофически нельзя и спустя пару месяцев таки выслужил своё звание беженца. А потом по проверенной схеме получил паспорт и гражданство спустя 4 года жизни в Америке и кучу экзаменов, перед которыми он, кажется, волновался больше, чем перед ЕГЭ в 11 классе. Поэтому Владислав Дикиджи любит называть свою жизнь выдуманной. Во всё это всё ещё тяжело вериться. И в то, что паспорт другой страны у него есть, и в то, что Даша, кажется, получит скоро такой же, если они оформят опекунство. Но, как говорится, в любую бочку мёда рано или поздно засунут лопату отборного говна, чтобы жизнь райским наслаждением из рекламы, ненавистного Дашей, баунти не казалась. Всё это случилось довольно неожиданно. Успешно закрыв длинную смену в «день Святого Патрика» или, как любили говорить работники всевозможных мест, где есть хоть намёк на пиво — «RTA» — «rude terrifying alcoholics». За четыре года в этой стране, Влад искренне возненавидел этот праздник, поскольку количество посетителей в этот день увеличивалось в геометрической прогрессии, а полная посадка в зале не давала продохнуть. Парень любил свою работу, но в такие дни, последнее, что ему хотелось, так это видеть холодильник с банками пива, от вида которых уже начинало воротить. Вот и Даше в тот день очень повезло попасть под, буквально, горячую руку их официантки Пайпер. Девушка баловалась с горелкой и распылителем лака для волос, непонятно откуда оказавшимся у неё в руках. И это забавляло, ровно до момента, пока Пайпер, не рассчитав расстояние, — направила прямой огонь на Дашу, которая еле лицо успела закрыть, что уж говорить о том, чтобы отскочить от неё. Сначала ожог показался самым обычным, но потом кожа начала не краснеть и пузыриться, а наоборот, подозрительно бледнеть. Тогда до шуток не было никому. Хотя Даша и говорила о том, что ничего не чувствует, но хера с два, кто-нибудь в такой ситуации поверит пострадавшей. Поэтому, взяв сестру в охапку, Влад повёз её в ближайшую неотложку с молитвами, что они не просидят там до утренней смены врачей, если не застанут обратный размен позициями. В приёмном отделении было невероятно шумно, за несколько часов нахождения здесь, Дикиджи, непонятно какой раз, пожалел, что вообще сюда приехал. За четыре часа отсидки в шумном и душном холле, битком заставленном людьми с разной степенью тяжести травмами, у Даши успели только взять кровь, погонять их страховую и пообещать самый скорейший приём, но время клонило к глубокой ночи, и последнее, чем сейчас хотелось заниматься Владу, — так это сидеть с кучей недовольных людей. За это время он и Даша насмотрелись всякого. С периодичностью в 15 минут им привезли в районе пяти пострадавших в большом ДТП и сиблинги смотрели на это с открытыми ртами, иногда отпуская не самые приветливые и толерантные шутки. В такие моменты Дикиджи нравилось осознавать, что русский в этой «дыре» не знает практически никто. Не смешно стало тогда, когда в отделение, под крики и истерику её мамы, поступила девочка лет 10. Она получила необратимо сильные ожоги по всему телу, и, судя по шине на её шее, она получила ещё и перелом чего-то важного из опорно-двигательной системы. Не хотелось думать, что этой жертвой станет позвоночник маленькой девочки, что вполне вероятно перечеркнёт её жизнь и нанесёт ужасную травму на психику. Фельдшеры катили её с особым усилием, ещё быстрее, чем остальных, хотя казалось, что с тяжёлой и не самой простой в управлении каталкой бежать быстрее невозможно. И, надо признаться, Влад никогда не представлял себе это так. Для него медицина сводилась к «анатомии страсти», «доктору Хаусу» и любимым «интернам», но он никогда не бывал тут, никогда не видел своими глазами, как дети приезжают в полу, а то и мёртвом состоянии. А потом вам катят ещё одного пострадавшего с оторвавшимся тромбом и внутренним кровотечением. Это сводило с ума. Особенно страшно стало, когда истеричную мать под руки выпроводили из самого отделения в приёмный зал. Она кричала, потом рыдала, потом снова кричала и кидалась на людей. Кто-то, не выдержав, осадил её и пожаловался. Её усадили в кресло-каталку, предварительно вколов ей успокоительное, и фельдшеры вместе с женщиной скрылись за матовыми стеклянными дверями отделения ER. Владу неожиданно стало совсем не по себе, в голову закралась навязчивая мысль, что на месте этой миссис может оказаться он сам. Страшно было просто задуматься о том, во что бы превратился Дикиджи, если бы с Дашей случилось что-то подобное. Большая ответственность за несовершеннолетнего ребёнка давила невероятно сильно, ведь один неправильный шаг — и строгий отец потребует, чтобы девушка вернулась, поступила в местную шарагу и бросила всё, что так долго выстраивала Даша в своём новом мире. Было страшно потерять кого-то настолько родного ещё раз.

***

Петя пришёл на смену ровно в семь, как и всегда. Ни минутой больше находиться он здесь не хотел, поэтому приходил вовремя и уходил ровно по часам, отдавая всех своих пациентов в руки дневной смены. Давно сбитый режим, из-за ночной ординатуры научил его абсолютному похуизму, даже когда вокруг него скачут, как потерпевшие, врачи дневной смены, пытаясь под конец рабочего дня успеть абсолютно всё. Он подходит к шкафчикам и скидывает тёплую толстовку, оставаясь в тёмно-красной, сродни винной, хирургичке и чёрной лёгкой кофте, чьи рукава он закатывает до локтей. Волосы он отточенными движениями заплетает в тугой пучок на затылке, который всё равно за ближайшие час-полтора превраться в спутанный клок отросших тёмных волос. Бейдж с его именем и фамилией — такой любимой и дорогой для англоговорящих пациентов, которые каждый раз мысленно пытаются проклясть его за «Petr», а не «Peter» на пластиковой карточке. К посту медсестёр Гуменник шёл как на расстрел, потупив взгляд в пол под строгим взглядом заведующего дневной сменой доктора Кортез и их главной медсестры — Амалии. Они сверлили его взглядом, будто он нашкодивший кот, но как только он оказался около Амалии, к ним подлетела Ленора и с яркой улыбкой потрепала Петю по волосам. Парень заинтересованно кинул взгляд на её пропуск, где теперь красовалось «Lenore Rallis» и под ним «attending nurse», придающие девушке какую-то невербальную силу духа, статусность и власть, кажется, над всем миром, которым для неё являлось это место. — Don't even try to touch my beloved kid, —Ленора смирила заведующих дневной смены долгим строгим взглядом, на что Кортез даже стушевался, и коротко поздоровавшись с Петей, пошёл прочь. Амалия же с вызовом в ответ смотрела на Ленору, но, не выдержав этого абсурда, рассмеялась. — Hola, it was a tough day, sorry for all this shit around, — Амалия пожала плечами и посмотрела на Петю глазами, полными отчаяния, но с какой-то садистской любовью к этому чувству, — a lot of people with burns today, so good luck, babe. Она ободряюще похлопала Гуменника по плечу и поправила его бейдж с надписью, которая сегодня выносила Пете приговор: «attending surgeon-combustologist». В такие моменты молодой человек очень жалел, что подался в углублённое изучение ожоговых ран, потому что в праздничные дни на нём отыгрывались как в последний раз. Люди доставали всю известную им пиротехнику из закромов своих домов и, не думая о последствиях, творили последнюю дичь, словно завтра случится конец света и они никогда больше не увидят эти грёбанные фейерверки. — Wonderful, — коротко выдохнул Петя, уже представляя, как будет ругаться с очередной мамашей, что вручать мальчишке дошкольного возраста петарду — не самая лучшая идея. — It's okay, you got it, — Ленора ярко улыбнулась и совсем по-матерински приобняла его за плечи, тихо посмеиваясь и снова путая пальцы в длинных Петеных волосах. Первые пару часов смены прошли вполне спокойно. Дневная смена окончательно смылась по домам, а ночная постепенно поттягивалась. В светлых коридорах наконец становилось больше знакомых лиц, с которыми можно было перекинуться парой фраз. Гуменник пускай и бегал от пациента к пациенту, но, как и у всех остальных, его СДВГшный и зависимый от адреналина мозг не жаловался. Парень даже успел взять перекур на добрые минут 5 и сходить в туалет, а это черезчур редкое явление в их отделении. По счастливому стечению обстоятельств Петя оказался в комнате отдыха, выбирая себе энергетик и, не увидев ничего толкового из своей коллекции, показался из проёма, всё ещё сидя на корточках. — Hey, Matt, — громко говорит Гуменник, балансируя на грани с криком в этом шумном помещении. — Yo, mate, whassup? — Мэтью отрывается от карты очередного пациента и машет рукой Пете. — Really hard day tbh. Can I have one of your Red Bulls? — Sure, everything for you, just take whatever you want. Обычно Петя бы предпочёл залить в себя пару кружек добротного американо и помолиться, чтобы во время реанимации пациента его самого не нужно было откачивать. Забавно смотрелось, как врачи, помешанные на здоровье людей вокруг, всегда игнорировали своё. Коробки энергетиков на разный вкус, кофемашина — работающая, кажется, без остановки и ни одного нормального приёма пищи за 12 часов в этом аду. Постоянный стресс, выгорание, смерти людей прямо на глазах — это медленно и верно убивало не только психику, но и тело, поэтому такой образ жизни сводился к норме. Гуменник хватает розовую банку из летней коллекции и с характерным звуком открывает её. Парень делает пару больших глотков и за раз выпивает добрую половину напитка, он шумно выдыхает, как будто килограмм 20 наконец упало с его плеч на ближайшие несколько часов. Но бодрящий кофеин и прилив серотонина благодаря тонне глюкозы, попавшей в кровь, прерывает громкоговоритель и красные лампы, вмиг ослепляя всех людей по периметру мест общего обитания. — Warning! Five victims are arriving at the emergency department! — машинный голос женщины бил по ушам похлеще самого тяжёлого металла. Кажется, весь медицинский персонал замирает. Таких происшествий не было давно, а большая авария может надолго перекрыть дороги, что может стать летальным для некоторых пациентов и скорой помощи в целом. — Meet at the hub in a minute, everyone be there ASAP, — раздался из рации на поясе барахлящий обоспокоенный голос Леноры. Гуменник быстрым шагом направился к центральному медсестринскому посту, где собралось уже немало озадаченных лиц. Его останавливает Мэтью, спрашивая, знает ли Петя что-то про инцидент, но тот лишь пожимает плечами и встаёт рядом с ним, чтобы послушать, о чём им сообщат. В центр их импровизированного круга выходят Ленора и заведующий ночной сменой — доктор «Марс». Они выглядят обеспокоенно, что сильно нагнетает обстановку. — We have five victims of a RTA. Two trucks collided, taking with them a car with children on board, — все замерли, стало ясно, что витавшее напряжение тут не спроста, — be ready for the worst, guys. Марс отступает чуть назад, кивая головой, передавая слово их главной медсестре. — Family room, all traumas, south fifteen to twenty need to be free. Tell all the surgeons upstairs that we need more hands. I'll call Cisco, paramedics said the kids' mom was hysterical. — What a bad sign, — выдохнул Мэтью, поворачиваясь к Пете лицом, — it's so... unfair. — Yeah, — Гуменник провёл рукой по волосам, пригладив выпавшие пряди, — ебутся гуси в Беларуси... Уже надеялся, что ничего ещё хуже этот день не сделает, — Петя опускает голову вниз и улыбается, когда затылком чувствует непонимающий взгляд своего друга. — Please, in English, — ноет Мэтт — You'd better not know what this means. Because... Your life will never be the same again. — Oh, I got it! — Well? — It's so sad that you're afraid to tell me as my mood is already bad! — Мэтью победно улыбается, а Петя корчит максимально натуральное скорбящее лицо. — Okay, you got it. — Hell ye-eah! — тянет парень, пока уходит от Гуменника прочь, когда заведующий ICU со спокойных покашливаний, чтобы привлечь внимание двух парней, переходит на кашель астматика, у которого не только ингалятор забрали, но и последние пару дней били по рукам, как только он тянулся к стакану с водой. Петя машет ему рукой, как девушки на перроне своим любимым, уезжающим в казарму. А потом идёт к медсестринскому посту, облокачиваясь локтями на столешницу, и смотрит на яркое табло, которое в обычное время сильно контрастирует со светом в помещении, но не сейчас. Он пробегается глазами по пациентам, отмечая, кого можно сплавить на новеньких и интернов, а кого следует забрать себе. — Sometimes I really wanna forget that we have usual patients, — человек слева копирует позу Пети и как-то удручённо вздыхает. — Why the fuck are you here? — Agh, I just can't leave, — голос мужчины звучит реально уставшим, и Гуменник ясно понимает почему, ведь отработать 12-часовую смену — тот ещё челлендж, а этот самоубийца остался с ночной. — My goddess, Edwin, — Петя звучит заёбано, уже не первый раз объясняя этому 30-летнему мужику, что переработка — это не плюс в карму, а безлимитная подписка на седые волосы и желание сигануть с крыши. Он опирается лбом в свою ладонь и трёт глаза, — please, go home. You have a family, you have a fucking daughter, spend time with them please. Мужчина непонимающе смотрит на него, пока Петя не снимает с него бейдж, протягивая Карин, смотрящей на него с немой, но искренней благодарностью. Он хлопает Эдвина по плечу и кивает головой на выход. — I- — They wait for you. Have a good night, — Петя кивает ему, мол не беспокойся, тут есть кому позаботиться о твоих пациентах, и мужчина тает, кивая Гуменнику в ответ. Парень разворачивается обратно к табло и слышит тихую благодарность, даже если в спину, а не в лицо. — Thanks, magnesium, — прозвище греет сердце и заставляет улыбнуться, — believe in yourself, kid. Эдвин уходит, оставляя после себя столько воспоминаний в голове. Он был старшим ординатором, когда Петя только пришёл в эту больницу как интерн, и принял его чуть ли не как своего сына. В отличие от PTMC к ним на практику и интернатуру приходили редко из-за большей нагруженности, но Гуменник остался. Не только после первого дня, но и спустя год, два, три. С самой первой встречи Эдвин видел в глазах парня слишком непоколебимое спокойствие и такую же стойкость, надеясь, что в дальнейшем парень это не потеряет, и он сделает всё возможное, чтобы Пете с этим трудным заданием помочь. Парень осматривается вокруг и зацепляется взглядом за невысокую худую фигуру девушки в нежно розовой хирургичке с чёрными волосами, закреплёнными крабиком. — Hey, Marla, — окликает девушку Петя. — Yo, kiddo, — Марла подходит к стойке и тоже кладёт руки на холодную белую мраморную поверхность. — Do you have something special for me? — Yes. I got a girl a with pretty cool surname, she has a burn. — Which one? — парень кивает головой в сторону электронного табло. — Dikidzhi. — Got it. What's wrong? — The burn... — девушка сделала паузу, обдумывая дальнейшие слова и то, как бы описать увиденную ситуацию правильно, — I guess she got like 3A, but I'm not sure. — Holy shit, that's awful, — укладывая голову на руки, говорит Петя, — okay, I'll see. — I swear you won't regret it, — Марла немного воодушевляется, — her... someone is such a pretty boy. Гуменник смеряет девушку недовольным взглядом, но всё же отпускает с миром, напоминая о том, что в любой момент может сплавить всех пациентов на её плечи и самостоятельно пойти разгребать регистратуру. Мысли его прерывает глухой и рваный голос из рации, сообщающий о первом прибывшем. — Ну, поехали, — говорит сам себе Петя и быстрым шагом направляется к бегущим парамедикам.

***

Весь этот час был больше похож на пытку, чем на типичную работу медиков, особенно для Пети и отдела реанимации, которые сплочённо бегали от одного обгоревшего до другого переломанного. Гуменник даже успевал перекинуться шутками с Мэттом, пересекаясь во время пробежек по отделению. Им не было по-настоящему смешно с трагедии, просто, смотря на жену переломанного мужика с вероятностью умереть примерно в процентов 90 и его двух дочерей, нервно сжимающих руку мамы, было страшно и больно. Хотелось встать и заплакать вместе с ними, но если они это сделают, то пускай и жалкие, но эти 10% тут же исчезнут, как и их отец. За этот час Петя успел сменить бесчисленное количество перчаток, халатов и выдавить добрый литр антисептика себе на руки. Оба мужчины всё ещё в ужасном состоянии, и хотелось бы верить в лучшее, но Гуменник не слепой. Он видит сломанный позвоночник и большую кровопотерю у одного и слабое, горячее, обгоревшее чуть ли не полностью тело второго. Он предпочитает быть реалистом. Так проще, когда ты уже ожидаешь ухода. Страхом до тремора в руках становится Стелла Венчестер, девочка 9 лет со сломанной шеей и оторвавшимся тромбом. Бьющаяся в истерике мать ничем так и не помогла, поэтому персонал велел вывести её. Информацию о девочке Петя узнал из проходки на концерт неизвестного ему исполнителя, висевшей у Стеллы на шее и полуразмытой из-за её же крови и слёз. Её пульс остановился ещё в скорой, где его вроде вернули, но потом снова и снова теряли. Лучевой, бедренный, сонный... Ничего. Только громкое и протяжное пищание аппарата около запачканной в крови девочки. Её жёлтое платьице теперь будет сниться всем им в кошмарах ещё очень и очень долго, если не останется где-то в подсознании на всю жизнь. Смерть ребёнка — вот что бьёт сильно и неожиданно. А ведь ты не можешь просто встать и ждать, ты — врач, и именно к тебе уже летит вертолёт с мужиком, который практически отпилил себе конечность. Они стоят около минуты над бездыханным телом и, кажется, не могут пошевелиться. Все. Врачи, медсёстры, фельдшеры, уборщики, те, что застали этот момент. Они просто шумно дышат и смотрят то в пол, то в потолок, куда угодно, лишь бы не на Стеллу. Они выходят из травмы в какой-то прострации, но быстро приходят в себя, проглатывают чувства и снова берутся за работу. Часть идёт встречать новую жертву своих амбиций и полной уверенности в себе, а Петя опирается спиной о стену, пытаясь привести дыхание в порядок. Пучок как назло не выходит нормально из-за дрожащих рук, и он сжимает в руке несчастную резинку и делает глубокий вздох через плотно сжатые зубы, чтобы не сорваться. Поток мыслей останавливает та самая дочка мужика с переломом спины. Она чуть старше второй, может, ей лет 8, она тянет свою руку и тихо спрашивает, не нужна ли ему помощь, на что Гуменник лишь коротко кивает и присаживается на корточки, доверяя свой бардак на голове незнакомой девочке. И у неё выходит правда отлично: она плетёт аккуратные маленькие косички из постоянно выбивающихся волосков и сплетает их с основной массой волос в тугой пучок. — Done, — гордо заявляет девочка, протягивая Пете телефон с фотографией причёски сзади. — Oh, I really like it, — Гуменник оборачивается на неё и легонько хлопает по голове, — thank you. И она обнимает его. Крепко-крепко, словно понимает, что только что произошло за дверьми палаты позади них, а может она и правда всё знает. Смышлёный и пытливый мозг падок на такое, она бы угадала быстро. Взгляд у неё какой-то осознанный и сочувствующий, что Пете аж трогательно становится. — Hope I'll never meet you there again, Floren. — Only as a nurse! — она недовольно глядит на Гуменника, который еле сдерживается, чтобы не засмеяться. — Fi-ine, — тянет Петя, поднимая руки в знак капитуляции, и кидает взгляд в конец коридора, где женщина сжимает руку младшей дочери и улыбается ему, — let's go, your mother is waiting. Гуменник аккуратно подталкивает девочку, и та, поймав взгляд матери, сразу бросается к ней. Она машет парню, и Петя вторит её движениям, наблюдая, как семейство направляют психиатр и соцработник из неотложного отделения в семейную комнату. И Петя уже знает конец этой истории. Ведь в этой аварии никто не выжил.

***

Влад готов уверовать во всех существующих и, вполне вероятно, несуществующих богов, лишь бы их отпустили. Настенные больничные часы пробивают второй час ночи, и парень чувствует, как его навязчиво клонит в такой желанный сладкий сон. Даша давно посапывает на его плече, с перемотаной ладонью, которую Влад предпочитал игнорировать. Им пообещали скорейший приём, но объяснили, что специалист именно в их сфере в ночную смену — лишь один. Надежд это никаких не подавало, только сильнее тянуло на дно. В голове не раз проносилась мысль, что их тут не держат и встать и уйти они могут в любой момент. Но мозгом парень понимал, что неясно, что случилось, какой это ожог и что вообще с ним делать, а наслушавшись советов и историй в интернете, дай бог, спать вообще ляжешь. Окружающие люди постепенно превратились в одну большую недовольную серую массу, каждый раз клацая языком на нового пациента без очереди. И наплевать, что у милой бабули инсульт. Иногда мозг резко снова включался, например, когда прямо перед Владом провезли парня с ватой в глубоком порезе на икре. Гугл сказал, что это «тампонирование» и это помогает при артериальном кровотечении, что Дикиджи обязательно запомнит, ведь теперь он совсем не уверен в завтрашнем дне. В секунду, когда перед Владом оказывается высокий парень в тёмно-красной хирургичке и с бейджем, ему кажется, что его благословили. Он коротко здоровается и представляется доктором Гуменником, провожая брата с сестрой в одну из палат. Он укладывает Дашу на кушетку, а Дикиджи указывает на стул около кровати, совсем рядом с ним. Он молча снимает бинты и, чтобы отвлечь, спрашивает незамысловатое: — Dikidzhi... — он тянет фамилию, словно смакует, — what an interesting surname. Where are you from? — Russia. — Никогда не встречал русских с подобными фамилиями, — спокойно переходит на русский Петя, чувствуя какое-то странное облегчение. Влад на пару секунд замирает, голос этого парня звучит так привычно, что аж больно. Он так давно не слышал родной язык. — Вы знаете русский? — не менее удивлённо говорит Даша. — А что, не похоже? — парень кивает на белую карточку с простым и понятным «Petr Gumennik». — Не особо, — честно отвечает девушка, — ни намёка на акцент, как вы это делаете? Даша звучит достаточно раздражённо, но продолжает диалог с доктором, пока он осматривает её ожог. Влад же тихо сидит в стороне, старательно пытаясь отвести взгляд от красивого молодого парня рядом с собой. Длинные волосы и этот спокойный тембр голоса сводят его с ума, и он уже готов забыть, что пришёл сюда из-за сестры. — Этот? — Даша косит взгляд на Влада, и он словно просыпается, немного растерянно смотря на неё в ответ, — Брат мой, Влад зовут. — Я и сам мог представиться, — наконец подаёт голос Дикиджи, прожигая свою сестру взглядом. — Побойся бога, Владислав Максимыч, за пиздёж дают ещё один круг в аду. Влад слышит, как врач тихо смеётся с их перепалки, от этого становится ещё более неловко, и он достаёт телефон, чтобы хоть как-то себя отвлечь, но сконцентрироваться не может, поэтому смотрит в тёмный экран и слушает галдёж Даши. — ... а потом она направила эту приблуду мне в лицо, это было так неожиданно, что я даже увернуться не успела, только вот, — она поднимает обожжённую руку, — закрыться успела. — Хорошо, что успела, — голос Гуменника звучит уже не шутливо, — повтори, пожалуйста, ты ничего не чувствуешь в этой зоне, так? Парень подошёл к компьютеру в углу палаты и отсканировал бейдж, открывая незнакомые Владу формы, он начал их заполнять, легко постукивая пальцами по новой чёрной клавиатуре. На экране выходили английские термины, значения которых Дикиджи даже представить себе не мог, если это вообще не было что-то сродни латыни, которая для парня была ближе к арабскому, чем к человеческому. — Ага, в моменте было больно, а потом перестало, — Даша самостоятельно убеждается в этом, давя себе на рану и явно ничего от этого не испытывая. — Давно это произошло? — теперь Пётр смотрит уже на Влада, понимая, что маловероятно подросток в состоянии аффекта назовёт нужное ему число. — Я думаю, около пяти часов назад, — парень смотрит на время на телефоне, где ярко светится 03:10, — мы просидели здесь очень долго. — Приношу искренние извинения, случилось ЧП, так бы я постарался взять вас пораньше, — он пробегается глазами по экрану и кивает сам себе, уже полноценно разворачиваясь к брату с сестрой, но их прервала девушка, просунувшая голову между прозрачными дверьми. — Lenore needs you for a five minutes ig. — Got it, — Пётр снова перевёл взгляд на них, — извиняюсь, надо отойти на некоторое время, к вам придёт медсестра, чтобы обработать ожог. Парень стянул с себя привычные голубые перчатки и по новой закатал рукава кофты, подставляя ладонь под дозатор для антисептика. Влад же ловил каждое его действие, завороженный его сильными татуированными предплечьями. Неясная для Дикиджи веточка с красными цветами шла по ладони до запястья левой руки, а на правой руке эти плавные, такие же красные узоры, больше напоминали языки пламени в сочетании с типичными рисунками нервной системы человека. Она шла через всё его предплечье и заканчивалась у кончиков пальцев, так красиво подчеркивая их аккуратность и длину. Влад натурально залип, просто смотря в стену наверное минут 5. Даша, щёлкнув пальцами, привела его в чувства, но легче не стало. Спать захотелось сильнее, а в голове параллельно перестраивается всё расписание на завтра, а то и на ближайшую неделю. Он не уверен сколько займёт лечение, но кажется без хирурга тут не обойтись. Похожая на тесто бледная кожа ощущалась и выглядела отвратительно, что Влад хорошо видел своими глазами, пока молодые медбрат и медсестра, по предположениям обоих Дикиджи — ещё совсем зелёные студенты. Девушка была поувереннее, поэтому осторожно указывала парню что обрабатывать, пока молодой человек немного трясущимися руками протирал ожог по краям. — Тот врач... — Даша возобновила диалог и на удивление на русском, — Ты так на него пялился, боже мой. — Это была объективная оценка его навыков, мне важно кто тебя лечит, — Влад звучит наигранно серьёзно, — тут за тебя ответственность несу я. — Надрочил аж сам себя оглушил, я на твои сладкие сказочки-поблядочки не ведусь, я тебя всю жизнь знаю. — Я к тебе со всей душой и сердцем, а ты вот так? — парень прикладывает тыльную сторону ладони к своему лбу и запрокидывает голову как в самых низкосортных драмах. — Какая душа, Владик? Такая же яркая как жители Чернобыля? — Дикиджи на это отвечает только зевком и рукой в сторону Даши машет, мол хватит языком молоть, — Ты роток свой прикрывай, а то в этой стране к смазливым парням в рот не мухи залетают. Хотя... В твоём случае открывай в следующий раз пошире, поможет. От такого заявления Влад давится непонятно чем и заходится в кашле, ярко краснея то ли от слов сестры, то ли от непрекращающегося кашля. Он отмахивается от молодых медработников, на что те, не зная как поступать в таких ситуациях, отходят и просто пялятся на него, пока где-то сбоку гадко посмеивается Даша. Всю эту замечательную картину застаёт их врач, явно не вкуривший, что произошло за эти минуты его отсутствия. Он озадаченно смотрит на Влада, но тот наконец успокаивается и объясняет всё, не упоминая, что причина всей этой ситуации — Дарья. Гуменник кивает, но натягивает перчатки и просит рот открыть, чтобы проверить, точно ли всё в порядке. Чувствуя давление чужих длинных пальцев на своей челюсти и слушая, как врач, на вид не сильно старше самих студентов, объясняет им, что и куда смотреть без оборудования, он также чувствует чей-то явно весёлый взгляд на себе, но может только поднять руку и показать средний палец сестре, пока врачи заканчивают. Пётр отпускает перенервничавших бедолаг и снова встаёт к компьютеру, забивая что-то непонятное в медицинскую карту Даши. Он долго осматривает показатели крови и МРТ, на которое Дашу всё же отвели за время их пребывания в коридоре. Влад тоже смотрит в экран, не до конца понимая, что именно всё это значит, но занять себя на фоне стресса чем-то надо. — Всё настолько плохо? — Влад отрывает глаза от экрана, где изображена ладонь его сестры с чёрной дырой вместо тканей. — Не сказал бы, — Гуменник поворачивается к ним, — но, честно говоря, это хуже, чем я думал. Он неловко чешет шею и опускает голову, пока Даша, кажется, теряет всякую надежду на ближайшую поездку в Майами на день рождения её подруги. У них есть неделя, если она хочет оказаться там в полностью адекватном физическом состоянии. — У тебя ожог третьей «Б» степени, — Пётр смотрит теперь на Дашу, ожидая и получая ответную реакцию. Он подходит к компьютеру и указывает пальцем на чёрную пустоту в её руке, — это значит, что поражена кожа и подкожная жировая клетчатка. Нам нужно будет сделать очень большое количество анализов, чтобы убедиться, что никакие инфекции не попали к тебе в организм, а также провести операцию по удалению струпа, — парень указал на размягшую бледную кожу на руке Даши, — у тебя не самая популярная его версия, он влажный, из-за чего могут быть проблемы, поэтому я думаю, потребуется пересадка кожи. — Хорошо, — отрезала девушка, как только Влад попытался открыть рот, — это не страшно? — Нет, это всё под наркозом. — Долго тут лежать? — Я попрошу вас перевести в ожоговое отделение и назначу операцию на ближайшие сутки, когда я буду на смене. Предварительно готовьтесь к вечеру завтрашнего дня. Влад, как болванчик, кивал на каждое слово Петра, обращённое к нему, записывая планы себе в телефон, пока перед его лицом не оказался чужой. — Обменяемся номерами? Мне нужна связь с кем-то из вас, кто с достоверностью сможет печатать, — Гуменник расплылся в спокойной улыбке, протягивая телефон с открытым вводом. Влад, еле вспомнив свой собственный номер, набрал его и вернул гаджет владельцу. Врач нажал на кнопку вызова, и гудки прозвучали из кармана джинс Влада, на что Пётр одобрительно кивнул и снова вернул свой взгляд на Дикиджи. — У вас красивый пирсинг, очень подчёркивает ваши брови, — Влад, кажется, по цвету напоминает помидор, совсем не ожидая таких слов. — У вас красивые татуировки, они что-то значат? — парень смотрит на предплечья Гуменника и вязнет в этих хаотичных красных линиях разной формы и оттенка. — У меня, кстати, тоже всё это есть, — вставляет Даша, но они её не слушают. И Пётр намеревается что-то ответить, снимая голубые медицинские перчатки, обнажая продолжение рисунков, но всё обрывает шуршащая рация, где голос на английском сообщает о группе подростков с передозом. Гуменник прощается с ними на ближайшие несколько часов, и когда он закрывает дверь, Владу отчётливо слышно такое родное и отчаяное: — Господи, помилуй.