Четырнадцать дней тишины

Сражение у торгового порта Камино вошло в сводки как «инцидент средней тяжести». Трое злодеев с комбинированной причудой «Коррозивная волна» устроили засаду на полицейский конвой. Герои прибыли через семь минут. К тому моменту двое офицеров были уже мертвы. Айзава не был в числе первых. Он приехал, когда эпицентр боя сместился к причальным складам. Увидел вывороченный асфальт, лужи кислоты, дым. И — знакомый силуэт, мелькнувший между контейнерами. Малахит. Он дрался как одержимый. Айзава заметил это сразу — движения стали резче, грубее. Не та ювелирная экономия, которую он видел раньше. Линчеватель пропускал удары. Блоки ставил с опозданием на долю секунды. И всё равно он вырубил двоих. Третьего — с причудой, разъедающей металл — Айзава взял на себя. Они сработали синхронно, даже не переглянувшись. Герой — шарфом и эразацией. Тень — точными ударами в болевые точки. Когда последний злодей рухнул, Айзава обернулся. Малахит стоял, привалившись к ржавому контейнеру. Капюшон сполз на лоб. Респиратор был разбит с левой стороны — сквозь трещину виднелась бледная щека и уголок губ. И кровь. Много крови. Правая рука висела плетью — неестественный изгиб в локте говорил о вывихе или переломе. Из-под капюшона на плечо стекала тёмная струйка. — Ты ранен, — сказал Айзава. Шаг вперёд. — Не подходи, — Малахит оттолкнулся от контейнера. Пошатнулся. Голос через разбитый модулятор звучал с помехами, как старая радиостанция. — Я в порядке. — Твоя рука сломана. У тебя рассечена голова. Ты истекаешь кровью. — Я сказал — в порядке, — рыкнул линчеватель. Но в голосе не было злости. Только усталость. И боль, которую он отказывался признать. Вдали завыли сирены — подъезжала полиция и скорая. Малахит посмотрел в сторону звука, потом на Айзаву. — Не смей меня ловить, — сказал он. — Не сегодня. Не сейчас. Пожалуйста. Это «пожалуйста» резануло больнее любого ножа. Айзава никогда не слышал от него вежливых слов. — Иди, — сказал герой. — Но если ты сдохнешь в какой-нибудь канализации, я лично найду твой труп и воскрешу, чтобы убить снова. Малахит издал звук, похожий на смех. Кашлянул — в модуляторе хрипнула кровь. — Не умру, Ластик. Ещё не время. И ушёл. Шаткой походкой, прижимая сломанную руку к груди, исчезая в лабиринте контейнеров. Айзава смотрел ему вслед, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Он мог его остановить. Мог. Шарф — и Малахит обездвижен. Скорая — и его руку вправят. Госпиталь — и он будет в безопасности. Но он обещал не ловить. Не сегодня. Не сейчас. Полицейские прибежали через четыре минуты. Айзава дал показания. Про неизвестного линчевателя, который помог разобраться с двумя злодеями и скрылся. Ни имени. Ни примет. Ничего. Цукаути, который примчался лично, посмотрел на него долгим взглядом. — Ты его видел, Айзава. — Видел. — И отпустил. — Он был ранен. Истекал кровью. Если бы я стал его задерживать, он мог умереть. — Или ты просто не захотел его ловить, — тихо сказал детектив. Айзава промолчал. — Ладно. Разберёмся позже. Если он не объявится в ближайшие дни, считай, что мы его потеряли. Такие ранения без лечения не проходят. Айзава ничего не ответил. Он уже знал, что будет считать дни. --- Малахит не появлялся. Первые три дня Айзава ещё надеялся — может, зализывает раны в своей норе. На четвёртый он начал патрулировать привычные маршруты линчевателя. Склад в Камино. Подземный клуб. Порт. Крыша, с которой тот прыгнул в пустоту. Пусто. На шестой день Айзава поймал себя на том, что проверяет криминальные сводки в поисках неопознанных тел. Он прокручивал список погибших за последнюю неделю с таким остервенением, что Микрофон, заглянувший в учительскую, пошутил: — Шо, кого-то ищешь? Девушку? — Отвали, Ямада, — рыкнул Айзава, и Хитоши реально испугался. Потому что Айзава никогда не рычал. Он просто молчал и пил кофе. А тут — рычал. На восьмой день Айзава обошёл все больницы и морги в районе Камино. Официально — в рамках расследования. Неофициально — он просто хотел убедиться, что среди безымянных тел нет того, с зелёными глазами под красными линзами. Не было. На десятый день он перестал спать. Не то чтобы он спал много раньше, но теперь даже короткие часы в гамаке превратились в бесконечное прокручивание в голове: как Малахит уходил, шатаясь. Как прижимал руку. Как кашлял кровью в модулятор. *«Не умру, Ластик»*. Ластик. Он назвал его Ластиком. Не «герой», не «Эрасаерхед». Ластик. Словно они были… ближе, чем просто охотник и добыча. Айзава ненавидел себя за эту мысль. На двенадцатый день он полез в интернет и нашёл старую статью о малахите. Не о линчевателе — о камне. Прочитал, что в древности его носили как оберег от сглаза. И что если малахит треснул — значит, он принял на себя порчу. *«Забирает на себя весь яд и трескается»*, — вспомнил Айзава слова Цукаути. Он посмотрел на разбитый экран своего телефона. Тоже трещина. Маленькая, едва заметная. И вдруг показалось, что это не случайно. На четырнадцатый день в учительскую вошёл Цукаути. Без стука. С лицом, которое ничего хорошего не предвещало. — Айзава-сан. Он не объявился? — Нет. — Две недели. — Детектив сел на стул, закинул ногу на ногу. — С таким ранением без лечения — сепсис, гангрена, внутреннее кровотечение. Шансов мало. — Он жив, — сказал Айзава. Слишком быстро. Слишком уверенно. — Я знаю. — Откуда? — Чувствую. Цукаути посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Взглядом человека, который видел слишком много смертей и слишком мало чудес. — Ладно. Допустим, он жив. — Детектив положил на стол новую папку. Тонкую. Чёрную. — Тогда слушай распоряжение. Сверху спустили приказ. Как только Малахит объявится — ты берёшь его. Живым. И доставляешь на допрос. Айзава похолодел. — На допрос? Он не преступник. Он — линчеватель. Это другая статья. — Это всё ещё статья, Айзава-сан. Самосуд. Нанесение тяжких телесных. Превышение любых мыслимых полномочий. — Цукаути вздохнул, и в этом вздохе было что-то очень усталое. — Я не говорю, что это справедливо. Я говорю, что это закон. Комиссия по надзору за героями требует показательного процесса. Слишком много шума в прессе. «Неизвестный линчеватель эффективнее полиции» — такие заголовки им не нужны. — И вы хотите посадить парня, который чистил улицы от отбросов, потому что он наступил на мозоли начальству? — Я хочу, — тихо сказал Цукаути, — чтобы он хотя бы остался жив. А в тюрьме он будет в безопасности. В отличие от улицы, где его рано или поздно убьют. Айзава встал. Прошёлся по кабинету. Шарф волочился по полу, как хвост рассерженного зверя. — Нет, — сказал он наконец. — Что — нет? — Я не буду его брать. Не для допроса. Не для показательной порки. — Айзава-сан, это приказ. — Я подам рапорт. Скажу, что он опасен. Что моя причуда на него не действует. Что угодно. Но я не стану ловить того, кто заслуживает медали, а не наручников. Цукаути молчал долго. Потом достал сигарету, но не зажёг — покрутил в пальцах. — Знаешь, Айзава, — сказал он задумчиво. — Я двадцать лет в полиции. И за это время я понял одну простую вещь. Закон не всегда справедлив. Но без него — хаос. Твой Малахит — он хороший парень. Может быть. Но если каждый, кому больно, начнёт вершить правосудие кулаками — мы скатимся в болото. — Мы уже в болоте, — ответил Айзава. — Он хотя бы пытается из него выбраться. Детектив поднялся. Сунул сигарету обратно в пачку. — У тебя есть неделя, Айзава-сан. Неделя, чтобы найти его и уговорить сдаться добровольно. После этого дело передадут другим. И они не будут такими… мягкими. Он направился к двери, но на пороге остановился. — И ещё. — Цукаути обернулся. — Он тебя слушает. Я видел отчёты с камер наблюдения. Тот разговор на крыше. То, как он смотрит на тебя. Даже через модулятор видно, что ты для него — не просто герой. Ты — исключение. Используй это. Дверь закрылась. Айзава остался один в учительской. Сел на край стола, обхватил голову руками. — Дурак, — сказал он тихо. — Сам ты дурак, Цукаути. И я дурак. И этот мальчишка… этот зелёноглазый идиот, который лезет под пули, потому что некому больше… Он не договорил. Потому что в кармане завибрировал телефон. Не служебный. Личный. Тот номер, который знали только коллеги и… один линчеватель, которому Айзава когда-то сунул визитку со словами: «Если будет совсем хреново — позвони». На экране высветилось: «Неизвестный номер». Айзава принял вызов. — Алло. Тишина. Потрескивание. И голос — искажённый, но уже знакомый до боли. — Привет, Ластик. Скучал? У Айзавы перехватило дыхание. Он сжал телефон так, что пластик захрустел. — Где ты, идиот? — На крыше. На нашей. — Голос Малахита звучал слабее обычного, но в нём проскальзывала та же колючая насмешка. — Поднимайся. Только без наручников, ладно? А то знаешь, у меня фобия. — Какая именно? Их у тебя вагон. — На допросы ходить, — хмыкнули на том конце. — И прикасаться. Так что руки при себе, Стёрка. Связь прервалась. Айзава смотрел на потухший экран несколько секунд. Потом рванул с места так быстро, что стул опрокинулся. Он бежал по коридорам Юэй, не замечая удивлённых взглядов студентов. Выскочил на улицу, поймал такси. Всю дорогу сжимал в кармане эвакуационный шарф — не как оружие, а как… как якорь. Чтобы не сорваться. *«Скучал?»* Да. Чёрт возьми, да. Две недели ада. Две недели, когда он прокручивал в голове, как мальчишка с зелёными глазами уходит в темноту с переломанной рукой. Айзава ненавидел признавать это даже себе. Но он скучал. По этому голосу. По этим красным линзам. По дурацким прозвищам, которые Малахит придумывал на ходу. *Ластик. Стёрка. Эрасер-тян* (последнее он услышал один раз и сделал вид, что не заметил). Он скучал по тени, которая не хотела быть пойманной, но почему-то всегда возвращалась. Лифт не работал. Айзава взлетел по лестнице на восьмой этаж, вышиб дверь на крышу и замер. Там, на краю — на том самом месте, откуда Малахит шагнул в пустоту две недели назад — сидел чёрный силуэт. Капюшон надвинут на глаза. Респиратор на месте — новый, без трещин. Правая рука замотана бинтами поверх куртки. — Долго же ты, — сказал Малахит, не оборачиваясь. — Я уж думал, ты меня бросил. — Не дождёшься, — ответил Айзава, делая шаг вперёд. — Я пришёл, чтобы тебя спасти. Даже если ты против. Малахит повернул голову. Красные линзы блеснули в свете луны. — Спасти? — Модулятор исказил голос, но Айзава научился слышать сквозь помехи. — Слишком громкое слово для того, кто боится прикосновений и курит в три раза больше нормы. — Тем не менее. Они смотрели друг на друга. Один — в тени. Другой — в полумраке. Два калек. Два упрямца. — Ладно, — сказал Малахит. — Давай поговорим, Ластик. Но без резких движений. А то знаешь, у меня сегодня плохой день для доверия. — У тебя все дни плохие для доверия. — Точно. Поэтому я тебя и позвал. Айзава медленно сел на бетонный парапет. На расстоянии — три метра. Как всегда. И тишина между ними уже не была пустой. Она была полна слов, которые ещё не сказаны. И страха, который, возможно, когда-нибудь закончится. Но не сегодня. Сегодня — просто разговор на крыше. Между героем и тенью. Между Ластиком и Малахитом.